Читать книгу Плясать до смерти - Валерий Попов - Страница 1

Глава 1

Оглавление

– Ну – ждите! Скоро, даст бог, станете папашей! А вам надо бы настроиться посерьезней! – Это она Нонне. Та хихикнула.

– Ну? Ты поняла? – отстраняясь от нее, произнес я строго.

– Нися-во-о! – бодро проговорила она.

Мы поцеловались, и она с сумкой на плече ушла в гулкие кафельные помещения – стук шагов затихал. Я стоял, прислушивался и, когда он окончательно затих, вышел.

* * *

Нет. Домой не пойду. Не высижу! Мама, я думаю, поймет, что я где-то переживаю.

Нашел двушку. Диск, как было принято в те годы, крутился с трудом, приходилось вести каждую цифру по кругу не только туда, но и обратно. Упарился!

– Алло!

– Ну? – мрачно произнес Кузя.

Что за тон? Чуть было, обидевшись, не повесил трубку, и тогда прощай, двушка! Но вовремя сообразил, что мрачность относится к его делам, не к моим. Продолжил:

– Новостей пока нет. Увез в роддом.

– И моя… с ребенком вернется, – проговорил он.

– Как?! Она же вроде не?..

– Заходи, – буркнул он и повесил трубку.

* * *

Кузина новость сразила меня: его жена Алла тоже решила завести дитя! Причем, как грустно сформулировал Кузя, – «внеполовым путем». Не то что Алла так уж была равнодушна к вопросам пола, скорее наоборот. Но процесс зачатия, как некая обязаловка, плюс время вынашивания, потерянное для дел, претили ее бурной натуре. И тут захотела всё с лету решить, победив природу.

– В Нижний поехала, к себе. У нее там сестра померла в родах.

– Но там, видать, и отец есть? – предположил я.

– А ее это не волнует! – воскликнул он.

Да, дикое ее упрямство знакомо, особенно ему.

– Всё! Теперь покоя мне больше не будет! Теперь я тут так… окурок! – Кузя раскинулся на любимой софе, на медвежьей шкуре, где он любил уютно лежать, с антикварной пепельницей, утыканной окурками, как пень опятами. В последний раз?

Высокие, закругленные сверху окна. Вечерняя заря осветила ковры, бронзовые рамы, фарфоровые вазы. Скоро тут пеленки будут висеть. Как, впрочем, и у меня! Но, переживая за друга, о себе как-то забыл.

– Ясно! Рожать ей неохота! – вещал Кузя. – А вот так – можно! И исключительно ради того, чтобы всё это (широкий жест) не досталось вашему бедному дитю!

– Как?! – воскликнул я.

Оно еще даже не родилось, а с ним уже борются! Что за судьба?

Кинулся к телефону:

– Сейчас. – Лихорадочно набрал номер, и попал сразу, и мне сказали, что у меня родилась дочь!

– Ура! – вскричал я. – Дочь!

– Ну вот, это другое дело! – отозвался Кузя. – Такую наследницу я и хотел! Во всяком случае…

– …она не будет тут тебе мешать! – рассудительно произнес я. – А войдет… когда нужно, – мягко сформулировал.

– …когда нас уже не будет! – довольный, подхватил Кузя. Такой ход его устраивал: сколько лет еще можно тут будет лежать! – И этой, надеюсь, тоже уже не будет. – Он мечтательно уставился на портрет жены кисти великого мастера. Коллекция у них бесподобная! И пойдет – кому? – А так… при живом мне! – Он вскочил, злобный.

– С нашей стороны – о таком не может быть и речи! – вкрадчиво продолжал я. – Только после смерти! Надеюсь, и моей! – добавил я щедро.

– Вот это разговор! – подхватил он. – А то этот… уже завтра приезжает! Хоть уходи!

Я сочувственно помолчал. Кузя вытащил бутыль. Разлил по бокалам.

– Ну…

Утро мы встретили песнями. Причем не в каком-нибудь затхлом помещении, а посреди Невы! Вы, наверное, думаете, что я оговорился: откуда же – «посреди»? Чистая правда.

Возникает второй вопрос: а что же мы делали посреди Невы на рассвете? Ответ прост и естественен: плыли! А что еще можно делать посреди Невы? В те годы под Кузиной квартирой на канале Грибоедова стоял его катер: полночи мы плыли против течения, пытаясь сгоряча выйти в Ладогу, но устали бороться с волнами, вырубили мотор и теперь медленно сплавлялись обратно. Блаженство – после упорной борьбы! За Смольным собором вставало солнце. Потом мы на время ушли во тьму под Литейным мостом, и когда снова увидели просторы, солнце палило уже вовсю. Тишь и гладь была, как на деревенском пруду. Стрекозы садились на воду. Сперва едва слышно, потом ощутимей – стал приближаться треск. Мы подняли наши снулые головы. Из-под далекого Дворцового моста (какой вид!) вылетел катер, понесся по широкой дуге, вздымая бурун.

– Похоже, к нам, – оценил я его траекторию.

– К тому же – милиция, – опасливо добавил друг.

Так и есть. Катер заглох прямо напротив нашего, осел в воду. Два стража порядка внимательно глядели на нас. Мы, как могли, приосанились. Законопослушный и, я бы сказал, пугливый Кузя даже обмакнул ладошку в Неву и пригладил чуб. Этот жест, видимо, убедил их в нашей лояльности. Стражи переглянулись и пришли к какому-то соглашению.

– Водка нужна? – строго спросил первый.

Теперь уже переглянулись мы. Не скрою, с восторгом. Под видом милиционеров нас навестили ангелы!

– Почем? – охрипшим от волнения голосом спросил Кузя.

Ангел назвал такую цену, что мы всплеснули руками!

– Почему же такая дешевая-то?! – вскричали мы.

– Конфискованная! – строго сказал ангел, давая понять: свое дело блюдут. – Лишнего нам не надо!

– Дайте, дайте! – закричали мы, жадно протягивая дрожащие руки.

* * *

Плавный дрейф с легкими покачиваниями прервался коротким стуком. Мы открыли глаза. Нос стукался о гранит. Мы как раз подплыли к широкой лестнице, ведущей на набережную. Кончик причального троса сам тыкался в ржавое кольцо. Нас ждал заслуженный отдых.

Заслуженно отдохнув, мы проснулись посвежевшими. Бодро поднялись, качнув катер. В зеркальную гладь Невы ушли мелкие волны.

– Ну что? Легкий завтрак? – предложил я.

Взбежав по гранитной лестнице, мы вошли в шикарный дворец, в котором располагался тогда Дом писателей.

В просторном полутемном баре окнами на Неву в этот утренний час было пусто. Высокий усатый бармен Вадим протирал со скрипом стаканы.

– Сегодня что-то вано! – Вместо «р» и «л» он мило произносил «в».

– Да мы это… приплыли, – не совсем понятно пояснил я, махнув в сторону окна.

– На водке?

– Да. На водке! – мрачно передразнил Вадима Кузя. – Кстати – она есть?

Я знал, что после разгула, даже невинного, его мучает страх – Алла сумела так его воспитать. А тут еще ожидался приезд племянника, которого она везла как орудие мести – прежде всего нашей семье, но и Кузе останется. Кончились его вольготные дни.

Вадим явно обиделся на Кузину грубость, зашевелил усами, как таракан.

– Водки, к сожалению, нету, – холодно произнес он.

– А у нас есть! – Кузя поставил бутылку на стойку.

– У меня дочь родилась! – смягчая грубость друга, сообщил я.

И Вадим смягчился. И даже предложил смягчить водку томатным соком.

– Ну, за счастье вашей дочки! – произнес он, и мы чокнулись высокими бокалами в пустом утреннем зале окнами на сияющую Неву, и некоторое время после этого я не мог говорить: подступили слезы. Тем более Вадим продолжал: – Вы написали замечательную книгу «Жизнь удалась!»

Тогда это знали все, особенно бармены.

– А теперь я желаю вам – с вашей дочерью – написать «Жизнь удалась-2»!

– Дело! – одобрил Кузя, бокалы брякнули, и мы выпили за это до дна.

Я с опаской поглядывал на него. Все его загулы кончались ремонтом: он завербовывался в какую-нибудь артель и красил. В таком подвижничестве он искал, видимо, искупление вины. Алла (будучи королевой антиквариата) шла в народ, чего она крайне не любила, поскольку сама только что выбилась из него, и вытаскивала оттуда Кузю, что было нелегко. Поскольку он долго потом не мог вспомнить – какое заседание? Что – он доктор наук? Не может этого быть! Он – маляр, а вот его лучшие друзья – Коля и Вася. Но в этот раз я всё же его уговорил «сдаться властям», то есть вернуться, поскольку праздник этот фактически мой, и ему не стоит чересчур увлекаться. И даже доставил его домой.

* * *

– Ты где был? – строго спросила мама, только я вошел.

– Дочка родилась!

– Да, я знаю. Я уже звонила! – усмехнулась мама слегка свысока (подчеркивать свое превосходство во всём она любила). – Ну что ж, поздравляю!

Легкий упрек мне послышался лишь в обороте «ну что ж»… Ну что ж, наверно, я это заслужил.

– Да-а-а! – мама растроганно поглядела на меня. – Ой, помню, как ты орал!

А вырос спокойный. И сейчас – подремал. Потом мама позвала к завтраку. На столе было вино.

– Что ж, Валерий! – проговорила она. – Начинается новый, самый ответственный период твоей жизни! Теперь ты отвечаешь не только за себя, но и за маленького человека!

– Спасибо, мама! Я уже это учел. И сейчас мы пойдем с тобой покупать коляску и всё остальное, что положено!

Мама с улыбкой, слегка грустной, смотрела на меня. Она знала мою склонность к авантюрам и всяческим приключениям, но, кажется, поверила, что из всех «виражей» я выхожу с пользой для себя.

– Ну, давай. – Мама по чуть-чуть налила в бокалы. – За нового человека! Что бы ты хотел пожелать ей?

Наверное, счастья? Но откуда берется оно?

– Страсти! Страсти хочу ей пожелать! – вырвалось вдруг у меня. – Главное – страсть. Будет страсть – всё остальное появится. А без страсти не будет ничего.

Мать удивленно и несколько укоризненно подняла бровь. Она делала это довольно часто. Она любила меня, терпеливо сносила мой необычный жизненный путь, но… теперь уже и на дочь я распространяю свои безумства?

– Ты, как всегда, оригинален! – строго улыбнувшись, произнесла она. – Однако главное – это чувство долга!

Вся дочкина жизнь помещалась еще в маленьком кулечке, а она уже отчалила и куда-то поплыла. И мы дули, как могли, в ее «парус».

* * *

Отец мой, когда я дозвонился ему в Суйду, на селекционную станцию, реагировал горячо (но при этом сказал, что приехать не может).

– Слушай, слушай меня! – сбивчиво заговорил он. – Давай это… назовем твою дочку Настей! Как сестру мою старшую, которая вырастила меня!

«Ты-то здесь при чем?» – насмешливо подумал я (уже год он не появлялся). А замечательная его сестра, чьим именем он предлагает назвать мою дочь, прожила тяжело, безвылазно проработала в колхозе и умерла в святой бедности и в страшных, непонятно за что ей посланных мучениях! Но возражать я не стал. Не приедет – и ладно. На самом деле я был доволен, что отец из дому ушел и не мешает мне жить, как мне хочется. В закутке за огромным буфетом, который мы с Нонной облюбовали после свадьбы, я лежал, почти не выходя, и, закинув нога на ногу, тщательно изучал светлые китайские брезентовые брюки (эпоха джинсов еще не пришла). Когда в голову приходила мысль (или образ), я, приподняв ногу, писал шариковой ручкой прямо на брюках. Искать бумагу или другую подходящую «скрижаль» было лень. И вряд ли отец, даже при его полном равнодушии ко всему, что не было его работой, мог бы смириться с таким видом творчества. Увидеть такое – после всех надежд, что он на меня возлагал!.. Лучше не надо.

Его могучее влияние на мою жизнь, пусть и заочное, я ценил. Поэтому не буду ему перечить, лучше послушаться и назвать дочку Настей, как он велит… тем более у меня никаких мыслей по этому поводу не имелось.

Люлька, в которой поплыла моя дочь по темной воде, почувствовала первые толчки, направившие ее туда, где она оказалась.

* * *

– Отец посоветовал Настей назвать! – сообщил я маме.

– Конечно, куда же он без своей деревенской родни! – проговорила она, подняв бровь. Уход его она не простила. – А что у девочки будет такое простонародное имя, ему наплевать!

Ее страдания я понимал. Но моя задача – сохранить их обоих для меня, и родившаяся их внучка, надеюсь, будет этому пособлять. Батя теперь далеко не денется: внучку назвал он!

Зато в маме появилось какое-то отчуждение. Может, с этого и пошло, что Настю она любила меньше, чем другую внучку, и сразу же уехала к той, и замечательно ее воспитала! Порой от таких мелочей всё зависит, особенно вначале, когда так много значит малейший толчок!

А попросил бы я маму выбрать имя для дочери – глядишь, осталась бы она, и всё могло быть иначе! Страшно плыть в люльке по темной реке – ты ни в чем не виновата еще, а твою жизнь уже поворачивают! Тревога поднималась в душе.

* * *

– Были небольшие травмы, – сказала врач, – но в общем всё кончилось хорошо.

Мы стояли в приемной, и появилась тонюсенькая Нонна с огромным (особенно для нее) свертком в руках. Там, в лазурном одеяле, – новая, незнакомая жизнь. Я откинул кружевной клинышек с ее лица и впервые встретил ее взгляд. И вздрогнул. Правый глазик был припудрен, чтобы снять красноту, полуприкрыт спущенным веком – так вышло при родах и осталось на всю жизнь. И тем не менее взгляд был твердый, внимательный и даже слегка недовольный. Настроенный на восторженное сюсюканье, как и все вокруг, я вдруг застыл. Мне даже почудился в ее глазах дерзкий вызов: «Ну что? Кто кого?» «А ведь это совершенно незнакомое существо изменит твою жизнь полностью! – вдруг почувствовал я. – Прощай, прежнее!» Не только Настя, но и мы вместе с ней поплыли куда-то… даже качнуло!

– Ну как оно? – шепнул я Нонне.

– Честно – не ожидала, что будет так трудно, – шепнула она.

Да. Теперь будет так. Прощай, молодость!

Наконец радостные причитания близких, восторженные восклицания, положенные в такой ситуации, дошли до меня, я заулыбался.

– Как тебе наша доченька, а? – пробился ко мне голос Нонны. Взгляд у дочки был явно озабоченный – она, похоже, была недовольна началом жизни. И я, ничего не сказав, принял тяжеленький сверток на руки.

* * *

…Помню, как удивленно икала она, когда мы, доставив ее домой, впервые положили в колясочку на рессорах. Икала, таращила глазки и снова икала: что за странные события с ней происходят? В роддоме был порядок – вовремя кормление, уход – а здесь что? И мы смеялись, хотя слегка были испуганы: не всё, оказывается, устраивает ее!

Всего пару часов она побыла в нашем старом доме, у большого окна на втором этаже, над аркой. Кругом уже лежали узлы, мы съезжали… Зачем? Тут прошли самые счастливые наши годы – друзья, любовь. Уже не этот красивый старинный переулок, другие пейзажи увидит она. Теперь я думаю: если бы Настю не увезли и она прожила бы жизнь на Саперном, может, всё вышло бы иначе? Там был климат счастья, эхо дружеских голосов. Не надо было ее отсюда увозить! Мои умные, все впоследствии прославившиеся товарищи не успели подержать мою дочь на руках, все уже разъехались кто куда – в Москву, в Штаты… а их голос проник бы в нее, наполнил умом и смыслом. Не пришлось! Почему так совпало? С ее рождением пошла совсем другая – тяжкая и в то же время пустая – эпоха. Во всём! Кто так решил? Она?

Опять ты всё сваливаешь на невинное существо, а она лишь в это попала. Однако что делать – новое существо живет уже в другой жизни. Прежнюю – не удержать! Можно было удержать? Но как? Остаться тут? Некоторые, чуть напрягшись, остались. Расселение дома Всесоюзного института растениеводства не было уж таким насильственным. Просто как бы лучшим давали квартиры в новостройках, что принято было тогда считать удачей. И мы с нашей интеллигентностью – или правильнее это назвать безразличием? – согласились. И провалились в другую жизнь. Какой-то морок, туман. Начать снова распаковывать узлы, двигать на прежние места старую мебель, оставляемую здесь? Всё еще можно вернуть! Может, и мама тогда не уедет?.. Нет – обидится: это ее же наградили новой квартирой, на прощанье, а я этим пренебрегу? «Там больше комнат!» Зачем? Наваждение, из него не выпутаться! Обидится мама, изумится тесть, который и так считает меня ненормальным… Вот он входит в дверь, весь такой правильный! Специально поменялись на Петергоф, уехали из центра, чтобы внучка была на воздухе! А тут я, с непонятной дурью, оставляю дочь здесь? Не осилю их!

И всё покатилось по проложенным кем-то рельсам. Вошла восторженно-умиленная, как и положено, теща. Ты-то сам чего так раскис? Улыбайся! Тесть (особенно запомнил в тот день его) был элегантен, гладко выбрит, тогда еще красив. И, как настоящий «инженэр», – обстоятелен, аккуратен, всё делал обдуманно и четко. Специально привезенной тряпкой вытер колеса, умело сложил коляску, и мы засунули ее в багажник такси. Спустилась Нонна с Настей на руках.

– Смотри, Настька, больше не вернешься сюда! – Нонна, растрогавшись, подняла ее, и Настя увидела наш Саперный, переулок счастья.

– Ну всё, всё, поехали! – заторопил тесть. Мол, незачем показывать внучке то, чего уже нет, «надо жить реальной жизнью!» – один из основных его тезисов. Тесть и теща расцеловались с мамой: они любили друг друга – и она уезжала. Как-то Настя попала под всеобщий разъезд.

– С тобой, Валерий, скоро увидимся! – строго сказал тесть. Хлопнула дверка такси – и они уехали.

Мама утерла слезу. Как-то не так начинается новая жизнь!

* * *

Мы вернулись наверх, сели, смотрели. Последние минуты! Всю мебель почти оставляли тут – и кованый сундук, и большой узорный буфет, и стол на круглых тумбах, на который положили меня, принеся из роддома. Надо было и Настю туда положить, чтобы прониклась хоть чем-то. Не успел. В новом жилье уже этого не будет.

«На прощанье» – так я назвал свой рассказ, самый ранний, про всё, что оставил тут. Вот – выглянул в окошко – атланты мои, у дома напротив: один, как положено, босой, а другой почему-то в ботинках со шнурками! Нигде больше не видел такого – специально для меня. Как без них буду?.. Гуд бай!

Звонок. Грузчики!

Даже и они, оглядев высокие светлые комнаты, старую мебель – «Не забираете?» – чуть удивились. Однорукий (надо же, как бывает) грузчик-бригадир прямо спросил:

– И охота вам с улиц Преображенского полка уезжать на болото? Вроде интеллигентные люди…

– Грузите! – махнул рукой я.

Поздно уже.

* * *

Исчезли последние дома города. Бесконечное кладбище, вдруг перешедшее в пустынное поле. Веселенькое местечко.

Резко, без всякого предупреждения, пошел длинный однообразный дом. Неотличимая от других парадная – пришлось загибать пальцы, чтобы вычислить ее. Вот она, моя жизнь теперь.

– Вот здесь – стоп!

Пианино, однако, мы захватили, так что грузчикам удалось себя показать. Пятый этаж! Особенно потряс меня однорукий – бесстрашно брал самое тяжелое!

Уехали и они – последние из прежней жизни.

– Что ж… счастья вам! – неуверенно произнес однорукий.

Пустые стены. Дальний закат.

Долгое время спал, не раздеваясь, на нераспакованных узлах, и сны были сладкие: что весь этот переезд – сновидение, и просыпаюсь у себя на Саперном, и солнце на той стене, где всегда! Порой даже вставал и ходил в этом счастливом сне, и вдруг… Где я?! Нет ничего! Сумасшедшие, что ли, сюда выселены, которые тут ходят и как бы довольны?

* * *

А еще и в Петергофе непонятно что! Нашел единственную на всём гигантском пустыре телефонную будку.

– Это ты? Голос какой-то странный, – удивилась Нонна.

Так неделю ж вообще не разговаривал! Не пользовался им!

– А приезжай, а? Тут не очень…

Вагон громко дребезжал, особенно почему-то на остановках. За домиками – залив. Берег этот никогда не был финским, всегда был нашенским, и это сказалось. Роскошь петергофских фонтанов и дворцов – и бедность окружающей жизни. Теперь тут прорезались теща и тесть. Причудливые персонажи. Но как зато расскажу я о них моим приятелям! Я бодрился. Снова смотрел, может быть, появится что-то радостное? Плыли величественные – в те годы обшарпанные – дворцы и замки. Стрельчатый, готический, желтый петергофский вокзал.

* * *

Наискосок сквозь кусты. Трехэтажненький, небольшой, аккуратненький типовой домик-пряник, построенный после войны пленными немцами: особенно много таких в разрушенных немцами же дворцовых пригородах, Пушкине и Петергофе. Темно-зеленая краска на лестнице. Обитая пахучим кожзаменителем дверь № 1. Вторая половина моей жизни пройдет здесь. И – какая половина!

Тронул кнопочку. Никто что-то не торопится. Наконец забрякали затворы, словно в камере.

– Ой, Венчик! – Нонна в каком-то нелепом халате, видно, мамочкином, сразу убежала за занавеску, где кряхтела и хныкала Настя.

– Сейчас, Лопата, сейчас! – бормотала Нонна. Уже и прозвище ей сочинила – «Лопата»! Настя зачмокала.

Тусклый свет. Пахло паленым: теща, топая утюгом, гладит пеленки. Тепло, сонно. Заглянул за занавеску. Настька лежала на коленях у Нонны, сосала грудь, сучила ножками в розовых ползунках, иногда пыталась крохотными пальчиками ухватить ступню. Щечки толстые, глазки сонные – и в то же время напряженные. Побренчал над ней купленной погремушкой из разноцветных пластмассовых шаров – и взгляд ее повернулся ко мне.

– Узнает! – радостно воскликнула Нонна. Ну еще бы, не узнавать отца!.. Которого видит, впрочем, второй раз в жизни. Ничего, наверстаем. Пока она мало что понимает. А там – возьмемся!

– Мам! А можно мы с Валерой погуляем вдвоем?

Теща, услышав эту странную просьбу, строго глянула на меня, словно на незнакомого, потом сухо кивнула.

– Ура!

Мы выскочили на волю – через дворик, по проспекту, в пустынный парк, не знаменитый, пустой, без фонтанов.

– Первый раз гуляю одна! Как здорово идти без брюха и без коляски! Отвыкла уже! – ликовала Нонна.

По пологой широкой аллее с могучими дубами мы спускались к заливу. Темнело.

– Да, здорово здесь гулять! – Я поддерживал бодрость.

Нонна вздохнула.

– Ты чего? – потряс ее за тощие плечи.

– Рассказать? – слегка виновато произнесла она.

– Ну!

– Вот тут! – указала она на чахлые кустики и стала рассказывать…

Чуть отойдя от коляски, стоявшей на лужайке, она закуривала на ветру, по лихой своей привычке закинув полы плаща на голову. Успешно закурив, она убрала этот кокон с головы и увидела, что над Настиной коляской склонился какой-то ужасный человек. Повернулся к ней. Глаза его были безумны.

– Я сейчас задушу вашу дочь! – прошипел он. Свисала и сверкала слюна. Нонна не могла сдвинуться с места.

Он отвел узорный клинышек полотна, закрывающий личико спящей дочки, и, как рассказывала потом Нонна, вдруг застыл и даже отшатнулся.

– Ага! – произнес он и, кивая и приговаривая «ага, ага», начал пятиться.

Перед тем как исчезнуть за кустом, последнее «ага» он сказал даже с каким-то торжеством, и глаза его радостно блеснули, словно он увидел в коляске… что-то свое!

– Чушь! – вспылил я. – Опять твоя… белая горячка!

– Ты что? – Нонна обиделась. – Я же не пью!

– Ну значит у этого белая горячка! Мало ли их ищет тут стеклотару?! Кой черт тебя сюда занес?

Пытаешься свалить всё на нее? А тебя почему не было?

– Так надо же ее катать: туда… сюда! – Нонна задвигала руками вперед-назад.

Обычная ее веселость уже вернулась к ней. Облегчила душу! Переложила всё на меня. А ты как думал? Зачем-то (для очистки совести) полазил в кустах.

– Ну видишь! – торжествующе произнес. – Ни одной бутылки! Значит – собрал!

Прямо Шерлок Холмс! За шиворот насыпалась труха, и вспотевшая кожа на загривке отчаянно чесалась.

– Почеши! – оттянул воротник. – О-о! Отлично.

Обратно поднимались уже веселые.

– Какой ты умный, Венчик! – умильно, слегка передразнивая свою мать, говорила Нонна. – Всё понимаешь! – Застыла, пальчик подняла. – Больше мы сюда не придем!

Умеет она свести серьезный разговор в дурашливый… Долгий подъем на темную гору. Нигде ни огонька. Да. Странное место. Внизу заросший камышом ржавый остов дачи несчастной царской семьи. Какое-то запустенье, тоска.

– Зачем вы обменялись сюда? – вырвалось у меня.

Из чудесной коммуналки на канале Грибоедова! Нормальное место найти не могли?

– Так это ж всё наше, родное! – Нонна насмешливо поставила ударение на первое «о». – Отец давно мечтал.

Оказывается, он еще и мечтает. Не знал. Мне он казался более рациональным.

– Тут же неподалеку, в Лигово, фамильный наш дом!

Ах да! И неспроста рядом с дворцами: отец ее отца, дед Николай Куприяныч, был личным машинистом царя. И в трехэтажном доме, самом богатом в Лигово, было много красивых вещей, личных подарков царя Николаю Куприянычу и его семье – вазы, шкатулки. На праздники собиралось лучшее местное общество – почтмейстер, полицмейстер, главный врач местного сумасшедшего дома, – пели романсы, шутили, играли в фанты! В зале стоял белый рояль, и на нем дети прекрасно музицировали. Борис Николаевич и сейчас, разгулявшись, мог сбацать!

В революцию, конечно, многое исчезло, но дом остался, не отняли – хоть и царский, да всё же машинист. Рабочая косточка! Но косточка всё-таки царская. И Бориса, сына его, отца Нонны, окончившего кораблестроительный, не брали никуда на работу – из царской обслуги, классово чужд. Был в кинотеатре тапером, даже есть – показывала Нонна – фотография набриолиненного молодого красавца с пробором, во фраке и бабочке. Нонна – в него. Он и сейчас щеголь и красавец, хотя, когда его наконец взяли на Балтийский завод в паросиловой цех, он на радостях проработал там сорок лет без отрыва, став, правда, за это время начальником цеха. Сохраняя при том дореволюционную чопорность. Был крайне аккуратен, никогда не говорил лишнего, страшно боясь потерять свое тепленькое местечко, и, когда его невоспитанная жена – из простых – говорила лишнее, страшно злился и орал: «Молчи, дура!» Такое бывало и при мне: хотя чего ему теперь-то бояться? И причин уже нет, но – осмотрителен!

– Только я совсем недолго в этом доме побыла! – вздохнула Нонна. – Нич-чего не помню! – Она даже зажмурилась от горя.

– Почему, Нонна? – спросил, раз уж на это пошло. В молодой семье разглядывание семейного альбома неизбежно.

– Так война же, Венчик, началась! – улыбнулась Нонна. – И сразу – обстрел! Мама бежала со мной на руках, взрывы кругом, дома рушились! Спряталась в овраге, отдышалась. Потом решила меня распеленать. Думала, я описалась от страха, а я сучу себе ножками, улыбаюсь!

«Ты и сейчас улыбаешься!» – подумал я.

– Потом вдруг она нащупала в тряпках что-то острое и страшно горячее. Развернула – осколок! Одеяло пробил, а у пеленки почему-то остановился, не пробил. Вот такое счастье!

Горестно вздохнула.

– Взрывы кончились, мама пошла назад – по нашей улице уже фашисты едут, на мотоциклах. «Как лягушки!» – мама рассказывала. Подбежала к дому и видит – нету его! Поля видны, которые он закрывал, руины дымятся… Хотела найти хоть что-то от их богатства – и ничего не нашла. Только куклу мою подняла. Единственная игрушка моя. Маму немцы заставили рыть окопы – там мы с мамой и жили до снега. Потом нас пустили в избу. Там куклу девчонки хозяйские отобрали…

Да. С наследством им с Настей не повезло.

* * *

…Вообще Нонне везло. Даже осколок, пройдя две, перед третьей, последней пеленкой остановился! Всё у нее легко: рассказывала, что во дворе носилась с девчонками и, не задумываясь, прыгала с сарая на асфальт, садясь при этом на шпагат, – словно так и надо!

И всю жизнь так и резвилась: легко закончила труднейшую корабелку (отец настоял, инженэр). Преподаватели, конечно, больше любили ее, чем ценили ее знания, – выручала лукавая, как бы виноватая улыбка. «Ладно уж, иди!»

С ходу очаровала высокомерных моих друзей – вот уж не ожидал от них такого добродушия, прям расцвели!

…То время, пожалуй, кончилось. Сгущалась тьма.

– Да, Настя, похоже, не такая! – вдруг вырвалось у меня.

– Ладно! Нис-сяво! – бодро воскликнула Нонна.

Под высокими ржавыми воротами мы вышли из парка. В темноте уже появлялись светящиеся окна, словно подвешенные в воздухе. Мы подошли к дому. Теперь жизнь здесь пойдет. Вряд ли уже переедут! – мелькнула мысль. И Настькина жизнь здесь пройдет!.. Но зачем же так грустно?

– Хорошо, что появился ты! – сказала Нонна.

* * *

Бодро сопя носами, вошли в тепло.

Борис Николаевич в потертой меховой душегрейке внимательнейше изучал центральную «Правду» – похоже, тот же самый номер, что и всегда. Громко шевельнул лист – лишь этим и приветствовал нас.

– Ну, как ты тут, родная моя? – Нонна сразу же кинулась к дочке.

Настя повернула голову – и робкая беззубая улыбка раздвинула тугие щеки.

– Коза идет, коза! – Нонна шевелила над ней пальцами.

Настя смешно хихикала, словно хрюкала. Правый глаз косенький, и это, похоже, навсегда… Да и ты тут, похоже, навсегда, уже не вырвешься. Известный эффект – будто смотришь на всё это откуда-то издалека, из другого мира. Не знаю, сколько прошло времени – год? – в тусклой, душной комнатке.

– Суп будешь? – спросила теща тестя.

– Суп? – На классически правильном его лице удивленно поднялась красивая бровь и надолго застыла. Впервые слышит?

Всё должен тщательно обдумать. Придя с работы, сидит в прихожей, наверное, полчаса – не спеша расшнуровывает ботинки, ставит их строго параллельно.

Поев этого удивительного супа, он слегка подобрел, чуть расслабил галстук. Странная у них после ужина забава: достают из куриной белой груди тонкую костяную рогатку – «душку» – и, взяв ее за кончики, тянут каждый к себе.

– Ну давай! – оживленно хихикают. – Кто кого будет хоронить?!

Треск! У деда оказывается почти вся «душка» (или – «дужка»?).

– Я тебя, я тебя буду хоронить!

Позже выяснилось – наоборот. Минутное оживление, и снова стук ходиков в полной тишине.

Я смотрел на это, надеясь – мы с Нонной до этого не доживем… Дожили – и до гораздо более страшного.

– А чего так тускло у вас? Нельзя вторую лампу зажечь? – вдруг вырывается у меня.

– Как раз сломалась вчера. Вот ты и почини – ты же у нас инженер-электрик! – улыбается тесть. Это, по его меркам, уже почти шутка – надо хохотать.

Лампа – как раз такие применялись во время допросов, с зеленым стеклянным абажуром – стоит на полированном столе, накрытая салфеточкой типа гофре. Уж стоит ли так от пыли хранить сломанную-то лампу?

Я беру в прихожей из шкафика отвертку, осторожно снимаю абажур, наклоняю лампу. Отвинчиваю винтик в железном дне. Да. Всё дряхлое там, сыпется. Что тут соединить? Вступительный экзамен, можно сказать, в новую жизнь. Нонна, сев рядышком, поддерживает меня тяжелыми вздохами. Но – хоть этим. А она ведь тоже инженер… Лампочка вспыхнула.

– Молодец, Валерий.

Могу теперь лететь? Нонна, загибая пальцы, бормотала, считала, какой грудью – левой или правой – кормить?!

Настька стала сосать, громко чмокая.

– Ну всё! Пока! – Я помахал, чтобы не отрывать ее.

Нонна подмигнула, как она одна это умела: один ее большой глаз с черными ресницами захлопнулся, белое веко – другой даже не дрогнул, смотрит спокойно и весело.

За мной брякнул замок.

* * *

Опять чуть на радостях не рванул на прежний Саперный. Стоп. Теперь – новая жизнь! Что-то замелькало в воздухе… В мае – снег?

Вошел в помещение. Всё! Распаковывайся. Хватит кривляться – пора работать. Вот тут уж никто не мешает тебе. Долго двигал стол – и наконец поставил. На оставшиеся гроши я купил «в стекляшке» кубометр хека серебристого, смерзшегося, и он засеребрился у меня на балконе. Время от времени, оторвавшись от работы, я брал топор, сгребал иней, отрубал от куба кусок, кидал на сковородку, жарил и ел. И более счастливой поры я не помню.

Иногда удавалось позвонить из будок-автоматов с ржавыми, покореженными дисками. «Ну как ты? Нормально? Извини, плохо слышно! Пока!» Напором бодрости я подавлял все возможные жалобы – не до них. «Жизнь удалась. Хата богата. Супруга упруга! Формально всё нормально!» – заклинания мои спасали меня.

Вдали, за большим пустырем, был торговый центр и сберкасса, куда, теоретически, могли перевести аванс из издательства, где меня почему-то полюбили. Запросто могли! Надо бы заглянуть туда. Но не получалось! Писал. Деньги? Зачем? Я и так был счастлив!

Выйдя на балкон с топором, замахнулся и вдруг увидел, что хека нет! Кончился! И – книга готова!

* * *

– Шейка, где шейка твоя? Покажи, где шейка твоя?

Шейки у нее, действительно, вроде как не было. Большая голова сидела прямо на плечах. А под ней лишь складочки. Такие же складочки-перетяжечки на ножках и ручках.

– Вот шейка твоя! Вот – шейка! – Нонна взяла ее пальчик и водила по складочкам под подбородком.

– Где шейка твоя? – произнес и я.

Она вдруг провела пальчиком по складкам у подбородка.

– Понимает! – умилился я.

– Всё! Ребенку нужно спать! – строго сверкая очками, сказала теща. Командирша тут! – А вообще, Валерий, надо больше уделять внимания ребенку! – добавила она.

Что ж мне теперь – быть тут неотрывно? И что, главное, я могу сделать – именно свое, чего другие не могут, что должен делать именно я? Я поднял Настю из люльки, привалил к себе – какая тяжеленькая! Поднес ее к темному окну, поставил мягкими ножками на подоконник, придерживал ее. Над невысоким домом напротив висела огромная рябая луна.

– Луна! Видишь? Лу-на! – повторял я. Надо заниматься воспитанием ее, так сказать, в глобальном масштабе! Настя елозила пальчиками по стеклу, пальцы со скрипом сползали.

– Простудите ребенка! Сейчас же уберите ее с окна!

Я уложил Настю в манеж. Да, тут не разгуляешься! А бросать надолго ее нельзя – тем более сейчас, когда она учится говорить, а стало быть, мыслить!

* * *

– Настька, чучело, маму измучило! – часто говорила ей Нонна после бессонной ночи. И вдруг из-за ширмы, где спали они, донесся сиплый, дрожащий и уже насмешливый голосок:

– Насьтка, цуцело, маму измуцило!

Они захихикали. А я ошалел! Первая фраза в ее жизни!

* * *

Черемуха отлично цвела перед их домом! Долго вдыхал ее сладостный аромат, убеждал себя: тут отлично!

Вошел в «квартеру». Затхлая атмосфера. Типичный застой!

– Тише! Настенька спит! – Теща подняла пальчик.

– Что-то она много спит! – заметил я бодро.

– Ведите себя прилично! – чопорно теща произнесла. Такие наплывы великосветскости находили на нее, хотя последние годы работала продавщицей.

– Да ладно, Катя! – проснулся дед (спал, накрыв лицо газетой, как бы изучал). – Действительно, хватит спать ей, пора обедать!

– Во, бутуз какой! – Бабка с некоторым усилием достала из-за полога хмурую, заспанную Настю, усадила ее к себе на колено. – Зо-ля-той ты мой! – подбросила на руках.

Настя смотрела хмуро… Что долго не приезжал?

– Всё вы работаете! – умильно сказала мне теща, тонко намекая на то, о чем молчала Настя: долго не приезжал!

Я тоже обиделся. Им не объяснишь! Повисло молчание. Вышла, зевая, Нонна в засаленном бабкином халате, вяло кивнула мне. Такая теперь жизнь? И два дня теперь кукситься в этом болоте? А что я могу предложить? Пропал запал? Зачах на мелочах?

– Летом мы с Настей поедем к Любы! – сообщила теща.

Мы с Нонной переглянулись.

– Что за Люба? – спросил я, когда вышли покурить.

– Сестра ее. Село Тыквино, на Днепре, откуда они все. Целая толпа там тетушек, дочерей их, всяких золовок – и все свои: обнимают, целуют, тискают, в гости зовут. Каждое лето с мамой ездили туда. Вечером собираются все у реки. «Спивают». Красиво, надо признать. Ну и хлопочут все, чтобы поправилась ты. Люба – каждый год, как меня увидит, ручищами всплескивает: «Жэрдыночка ты моя!» В смысле – как жердь. Прижмет к своей пышной груди… И – с утра до вечера: галушки, пампушки: «Кушай, детынька!» Настьке, я думаю, это ни к чему! – резко погасив сигарету, сказала Нонна.

– Ей бы, наверно, понравилось, – возразил я. – Она любит, когда всё вокруг нее.

– Ну и вернется толстой поселянкой, «гарной дывчиной»! – возмутилась Нонна. – Помню, когда мы с двоюродной моей сестрой-красавицей на берег пошли, та раскинула полотенце и говорит: «Ляхемте тут!»

– Да-а. Не годится. Особенно – когда ставится ее речь. Не едем!

– Хорошо, Венчик! А чего делаем?!

– Ну, можно и в Петергофе лето провести, – проговорил я.

– Третье лето она уже тут! Тебе это нравится? Уже говорит «кохта», как бабка!

– М-да.

* * *

На следующее утро я поехал на студию, вроде как бесцельно, но тайная мысль была. Оказалось – и пропуск просрочен. Нормально! Зашел со стороны двора, влез в тормознувший грузовик, въехал. Поднялся в буфет, где клубились все непризнанные гении – впрочем, и признанные тоже. И там на меня коршуном налетел бурно всклокоченный режиссер Ухов.

– Где ты пропадал! Обыскался тебя!

– Да? – От столь скорой удачи я даже растерялся. – Сценария свободного у меня сейчас нет. Но если надо!..

– Надо! – жестко он произнес. Такой стиль принят был на «Ленфильме». И мы пошли.

– Дети-революционеры тебе близки? – спросил он на ходу.

– Да!

– Я так и знал! – Он радостно шлепнул себя по колену.

Откуда, интересно? Я и сам этого не знал. Но на ходу я прикинул: да! Если по-быстрому, то только с Уховым. Другие важничали, витали якобы высоко. Ухов был стремителен и беспринципен, всё время возле него тлел скандал. То его сняли с картины за перерасходы, то он сам «принципиально» ушел, то сам не ушел, но ушли все артисты, то вдруг ему снова дали ответственнейший заказ! При маленьком росте умудрялся поглядывать свысока… Всё время жесткий бюджет мешал ему проявить гениальность. И вот.

– Сделаем, – скромно сказал я.

– Гениально! – воскликнул он. Словом этим, мне кажется, злоупотреблял.

Мы вошли в демонстрационный зал, и сразу же погас свет, и замелькали кадры. Да, за такое мог взяться только я. Какие-то роскошные полуобнаженные красавицы томно восседали то на яхтах, то в ресторанах. И это в годы застоя, которые считались серыми, безнадежными. Красавицы купались – уже не полуобнаженные – в хрустальных водопадах. Потом куда-то плыли в лазурном море. Я уловил ситуацию: под видом съемок Ухов пропил-прогулял все казенные деньги. При этом он и его окружение снимали всех красавиц, с которыми вступали в интимную связь. Может быть, этими съемками как раз с ними и расплачивались, обещая карьеру. А основные средства, как я понял из съемки, ушли на роскошное угощение самих себя и немногочисленных персонажей, в основном, ясное дело, тех же красавиц, чтобы были еще более податливы. Творческий процесс! При этом через экран изредка озабоченно проходили какие-то немногословные дяди в потертых кожаных куртках (звук пока что отсутствовал), с кобурами на боках, а также временами пробегали дети в отрепьях, то есть правильной политической направленности, из бедноты. Тут я только вспомнил, что говорил Ухов: фильм-то на самом деле про чекистов, которым помогают правильные дети… но всё это происходило как-то стороной, затмевалось роскошью. Чего как раз теперь не хватало – это денег, истраченных непонятно (а вернее, понятно) куда. Мне предстояло всё это как-то собрать. Чтобы, если фильм даже не примут, хотя бы не посадили людей. Внести смысл. Иначе Ухову и его приближенным грозят неприятности, к которым, впрочем, им не привыкать. Душат у нас гениев! А тут как раз я. Другие стали бы пыжиться, демонстрировать глубокомыслие, а точней – неспособность. Известно было, что из всех, ходивших по студии, лишь я восклицал во всех случаях: прекрасно!

– Всё понял? – ревниво спросил Ухов, когда кадры проплыли.

– Ничего.

– Берешься?

– Да. Сколько времени на досъемки?

– Денег только на месяц.

Написать сценарий уже снятого фильма? Смотря для чего. Для той задачи, что я поставил, – смогу!

* * *

– Ну как?! – я повел рукой.

– Колоссально, Венчик!

После рождения Настьки Нонна здесь не бывала. Сколько уже не выходила в свет и даже не наряжалась. И вдруг – сиянье ламп «Европейского»!

Раньше этот ресторан был «дом родной», бывали тут почти ежедневно, гуляли на какие-нибудь восемь рублей – и были счастливы.

– Да ты, Нонка, совсем не изменилась – даже похорошела! – простодушно воскликнул друг Кузя, в шикарном блейзере, пушистых усах. Тщедушная его Алла глядела кисло, натянуто улыбалась. А что ж ей не улыбаться: отдаем долг!

– Ладно – давайте за встречу! – гася все возможные разночтения, воскликнул я.

– И – за отдачу долга! – пискнула Алка. Свое всегда вставит!

Но как же их не любить?! Без них бы пропали.

– За счастье наших детей! – Я вскинул второй тост. Появление у них сына никак еще не отметили. Впрочем, Кузя его не признавал, да и тот, что интересно, был холоден к «папе». Но не воскликнуть этого было нельзя. Алла сдержанно кивнула.

– И за их… будущую любовь! – раскручивал я тему. Богатство их тоже нельзя упускать в чужие руки.

– Ну, это мы еще поглядим, – усмехнулась Алла.

– Когда ж мы Настьку-то увидим?! – воскликнул друг.

– Надеюсь – на их свадьбе, – сказала Алка и добавила язвительно: – Если состоится!

Имелось в виду, что вряд ли! То есть нас как будущих родственников и совладельцев ее роскоши не ощущала. Ну что ж. Поглядим.

Пока неплохо и так. Все годы нашей бурной молодости они одалживали нам, пока я не получал гонорар и не расплачивался – по традиции, в «Европейском». Лучший в городе кабак! Сациви, сухое вино, бастурма. Тяжелые мельхиоровые ножи и вилки. «Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась!»

– Что-то мы слишком, мне кажется, увлеклись детьми! – прошептал-ла Алла во время нашего танца… Алла ревновал-ла!

– А?! – рявкнул я. – Плоховато слышу!

Следующий танец я исполнял с Нонной.

– А когда мы Настьку-то в ресторан приведем? – вздохнула Нонна. По ее понятиям, образование надо начинать здесь.

– Ну, в ресторан ей рано еще! – увильнул я.

Ушел, от обеих!

* * *

– Что-то вы долго, Валерий, не были! – умильно улыбаясь, встретила теща.

– Сценарий писал! Между прочим, фильм запускается!

– Я тоже снималась в кино! – Толстая теща сверкнула очками.

Между прочим, было такое.

– Ну тогда вы тем более должны меня понимать! – склонил ее к союзничеству. – А ты чего, Настька, сонная такая?

– А ты возьми ее в свое кино! – радостно воскликнула Нонна.

– Рано нам еще, правда, Настенька? – засюсюкал дед. Все тут заискивали перед Настенькой. Забаловали! Сидела важная, как Будда. Но не как Будда – мрачная. Что тут станется с ней?

– Ты, Катя, когда начала сниматься? – с ехидцей обратился тесть к теще. Взял на себя сегодня функции главного весельчака. Вообще он мужик неплохой. – В двадцать?

– В девятнадцать! – сложив губы бантиком, кокетливо сообщила теща. Теперь, конечно, в это трудно поверить.

– Ну вот видишь, Настька! Рано еще тебе! – Дед попытался пощекотать Настю, но та не реагировала.

Они, конечно, переживали, что мы ее увезем. Но не век же ей здесь сидеть, толстеть!

– Мы с тобой на море поедем, кино снимать! – сообщили мы Насте, когда вышли на прогулку на Ольгин пруд.

– А дети там будут? – серьезно поинтересовалась Настька.

– Дети? – Я на мгновение задумался. – Обязательно!!

* * *

Для драматизма, чтобы лучше запомнилось, позвонил в полпервого ночи. Сняла трубку Алка, потом друг Кузя, в своей комнате.

– Привет! – заорал я, зачем-то изображая, что звоню из шумного помещения. – Не хотите в Ялту поехать, на съемки моего фильма?! Полный ажур!

– А что? Отлично! – бурно обрадовался он, но, наткнувшись на холодное молчание супруги, умолк.

Алка помучила нас молчанием.

– Что ж, можно, – многозначительно сказала она, словно намекая на что-то за кадром.

– Ой! А как же детей мы оставим?! – встревожился Кузя.

– Ничего! Перебьются! – хладнокровно произнесла Алла.

– Ну почему – «оставим»! С собой возьмем! – произнес я радушно.

Теперь молчание Алки было другим. Более глубоким. «Ах вот как?» Она-то надеялась, хотя бы на юге, на прежний разгул. Это ведь я ее с Кузярушкой познакомил – честнейшим человеком!

Теперь и я паузу не собирался прерывать! Долго молчали. Перемолчал ее!

– Да, я же и забыла, ты теперь у нас друг детей! – усмехнулась она.

Дети – святое.

* * *

В Ялту ехали поездом, демократично, со всей съемочной группой, но своим купе, с Кузей и Аллой, и встретились наконец-то наши детишки. Но – не сошлись!

Их Тим ходил по всему поезду, настырно приставая с разными просьбами то к мирно пьющим кинооператорам, то к младшим администраторам, и всё время возвращался с какой-нибудь добычей: то конфетка, то какой-то красивый шуруп. Бережливо прятал в свой ранец, Насте не давал.

Та, насупленная, лежала на верхней полке, видимо, обиженная недостатком внимания. Да, с Тимом они вряд ли сойдутся, увы! То я, то Кузя, то Нонна время от времени заглядывали к Насте на полку, пытались ее смешить.

На остановках вытаскивали ее, ходили по платформе. Покупали сначала картошку с укропом, а потом уже вишню в газетных кульках, промокших пятнами.

И вот на длинном тоскливом перегоне Настя вдруг тяжко вздохнула, свесила свои тонкие ножки (я помог ей слезть), села против Тима и спросила решительно:

– Тим! А ты любишь животных?!

Он даже перепугался.

* * *

И вот – море, солнце! Вокзал в зелени!

Увидев меня с моей свитой на платформе, Ухов оторопел.

– А… – Он пытался что-то вымолвить, но не смог.

– Входит в стоимость блюд! – ответил я фразой загадочной, а поэтому неопровержимой, и обвел плавным жестом своих.

– А я, – наконец выговорил он, – сделал тебе люкс в гостинице… На двоих! – тихо добавил он, точно не зная, с кем я тут ближе.

Да я и сам этого точно не знал. Лет пять назад радостно поселился бы с Кузей – и уж мы бы!.. Но не сейчас.

– Нас шестеро, – мягко сказал я.

– Ну тогда с Худиком разговаривай! – Ухов махнул рукой в сторону директора, скромно маячившего в начале платформы, и помчался встречать других.

* * *

Дружба всего дороже! И, бросив люкс, мы с Сарычевыми поселились на высокой горе, почему-то в здании недостроенного вытрезвителя. Директор картины Худик, видимо из экономии, и сам жил здесь.

Ухов, надо сказать, не любил мужчин выше себя ростом. А вот с женщинами – наоборот. Худик, полностью соответствующий фамилии, маленький, не по-южному бледный, целый день ходил взад-вперед по нижнему темному коридору, сутулясь, сложив руки за спиной, словно уже тренировался перед жизнью в тюрьме. На наши конкретные вопросы отвечал испуганно и невнятно, из чего мы сделали вывод, что можно всё. Нагло поселились все вместе в единственной большой комнате на втором этаже, даже с пузатым балконом и узорной решеткой – раньше, очевидно, это был чей-то особняк. Надо думать, теперь эта комната должна была отойти начальнику вытрезвителя. Но пока что не отошла. И этой паузой виртуозно воспользовался наш директор, вклинившись сюда. Или эту паузу специально устроили работники вытрезвителя, чтобы набраться сил и, главное, средств? Ремонт помещения был уже, в общем, закончен. Хотя многое озадачивало. Во мраке прежней жизни брезжили перемены, ростки удивительного будущего, и одним из таких ростков, несомненно, был этот сданный объект. Ремонтировали его почему-то поляки. Потом, конечно, пошли и еще более удивительные народы – я, например, своими глазами видел негров, ремонтирующих Зимний дворец, но в те первые годы перемен и поляки казались излишне экзотичными. Почему именно они? Откуда взялись и почему так стремительно исчезли, оставив, надо заметить, далеко не идеальный объект? С таким условием, может, и вызвали их, чтобы они сразу стремительно укатили в Польшу и не найти было никаких концов? Но память о них жила. Словоохотливые жители соседних домов, поняв, правда, не сразу, что мы не поляки, доверчиво кинулись к нам и стали рассказывать ужасы, как после Смутного времени. Во-первых, эти поляки отличались удивительной раскованностью, неожиданной даже для этого вольнолюбивого народа. По уверениям соседей, доблестные эти строители не просыхали ни на миг, а бабы шли в этот дом колоннами, как на манифестацию, порой даже выстраивались огромные очереди до самой подошвы горы. Чем привлекали их эти пресловутые строители? Душевной красотой или дефицитными стройматериалами? По-видимому, и тем и другим. Как сказал наблюдательный сосед, из бывших моряков, стройматериалов вывозилось больше, чем привозилось. Как это могло быть?

Мы искали разгадку в самом помещении, однако всё глубже тонули в пучине загадок. В кабине душа, неровно покрытой кафелем, почему-то вместо душа торчала лишь пипка крана, причем на уровне самом неприличном. Задвижка, на которую нужно было задвигаться, была почему-то снаружи, но паз, в который задвижка должна входить, наоборот, изнутри.

Свидетели, чья принципиальность заставляла их порой проникать и внутрь, уверяли, что обитатели дома так в душе и закрывались, верней, пытались закрыться. Не раз гибкая женская рука, просовываясь в щель и хватая задвижку, что снаружи кабины, пыталась задвинуть ее в паз, что внутри. При всей пресловутой гибкости женских рук это не удавалось.

Я ликовал. Это было как раз мое. Еще в детстве я увидал на доме напротив двух атлантов, поддерживающих балкон. Один был, как и полагалось, босой, а другой почему-то в каменных ботинках, даже с каменными шнурками. И – возликовал! Впрочем, об этом я уже говорил…

– Смотри, Настя! Запоминай! – Я демонстрировал ей паз и задвижку. Настька хихикала, словно хрюкала. Умница! Кому, как не родному дитю, передать перо? Я был счастлив!

Лишь Алла шипел-ла:

– Слишком увлекаешься экстравагантностью! Надо приучать к обычному, нормальному, а то трудно будет жить!

* * *

Но не всё помещалось в рамки: это признавала даже она. Хотя бы ее муж Кузя: изысканный переводчик с трех языков сразу, доктор физико-математических наук, из дворянской семьи, барон Гильдебранд был его предок по материнской линии!.. Но у него была неожиданная страсть – ремонт. От папы мастерового? В студенческие годы он зарабатывал этим и неплохо жил. С женитьбой на Алке, умевшей обогащаться и без этого, необходимость в ремонтах отпала, но страсть не прошла. Порой она становилась непреодолимой, даже злобная Алка не могла его удержать. Он мчался на Сенную, где в те годы подбирались малярные бригады, и бурно красил!

– Ничего! – я заходил Аллу утешить. – Уж пусть лучше красит, чем пьет!

Впрочем, одно другого не исключало. И тут, в халатно недостроенном медвытрезвителе (учреждении далеко ему не безразличном), он особенно страдал, рвался доремонтировать и даже достал кое-какой материал. Но Алла злобно шипел-ла:

– Не работай на них!

* * *

Ухов со своими приближенными жил в отеле, похожем издали на парус в небе, и заезжал к нам на белом автомобиле лишь на минутку перед съемками – вместе со мной «помечтать», как называл он это.

Мечтали, по обыкновению, на террасе ближнего кафе, где мы завтракали с семьями и где, помимо прочего, готовили отличные чебуреки. Эти «мечтания» за вкусным завтраком, под сенью цветущих магнолий, не скрою, мне нравились. Свои «задумки» я набрасывал шариковой ручкой на мягких салфетках, точнее даже на половинках их, – бережливые хозяева кафе разрывали салфетки по диагонали.

– Так! – Ручка втыкалась в салфетку. – Про что фильм?

– Это уж ты нам должен сказать! – благоухая отличным коньяком, говорил Ухов.

– Так. – Ручка начинала двигаться. – Сознательные школьники… Стоп! Какие школьники? Дети-революционеры помогают чекистам, спасая золото партии от рук… кого?

– Какое золото партии? – терялся Ухов. В царившей политической неразберихе всё могло быть.

– Ну не партии… Империи! Его пытаются увезти. Есть у тебя чекисты?

– Был один. – Ухов, надо признать, плохо соображал там, где требовалось хоть малейшее умственное напряжение. – Но уехал.

– Зачем?

Ухов беспомощно озирался.

– Вызвали на другой фильм! – говорила Ядвига, красавица помощница, строго следившая за тем, чтобы Ухов не перенапрягался.

– Что значит – был? Привезти! О чем тогда будет картина? – капризничал я.

– Ну… – тянул Ухов.

– Не ну, а да! – Времени у меня было в обрез. Жаркое южное солнце поднималось – и самое было время идти на пляж. – Нужна сцена в порту!

– Где? – изумлялся разнеженный Ухов.

– Где! В порту! Слыхал про такое? Чтобы были краны – ясное дело, не современные, всяческие лебедки, крюки. Промасленные, мускулистые рабочие. Тут же чекист – пришел с ними посоветоваться, прильнуть, так сказать, к истокам. Тут же даются задания детям-революционерам.

– Ну… – с отвращением соглашался Ухов. – Слова-то будут?

– Пусть говорят что-нибудь! – Я махал рукой уже на ходу. – Потом сочиню, запишем. Пока!

Настя радостно залезала на мощный загривок Кузи, действительно мощный – бывший чемпион общества «Буревестник» стилем баттерфляй! Мчались под гору.

– Но, лошадка! – Счастливая, она «рулила» его ушами, дергая то одно, то другое.

* * *

– Плыви… Давай! Давай! – Он придерживал ее за живот, но она, чуть хлебнув едкой морской воды, испуганно вставала на ножки, отрывисто дышала, тараща глаза.

– Ладно! – говорил Кузя. – Теперь физкультура!

Они маршировали по набережной, выкрикивая:

– Пионеры ю-ные! Головы чу-гунные! Уши о-ловянные! Черти окаянные!

Настька смеялась.

Тимофей (полное имя Тима – в моде у новой аристократии были простонародные имена) видел смысл жизни в другом, и в этом, надо отметить, несмотря на младенчество, был целеустремлен. В аккуратной белой панамке, за руку с мамой (так он звал Аллу) он спускался на пляж, степенно складывал на топчане одежду, после чего начинал свой «обход». Подходил к блаженно раскинувшемуся на топчане человеку и, не отрываясь, смотрел:

– Тебе чего, мальчик? – наконец кряхтел тот, приподнимая лицо.

– А почему вы лежите тут? – неприязненно спрашивал Тима.

– А тебе-то что? – спрашивал отдыхающий, ошеломленный столь настырным напором.

– А это наш топчан! Вчера мы на нем лежали!

И, еще минут пять побуравив ненавидящим взглядом клиента, топал ножками дальше.

– А чего это вы кушаете? Дайте мне! – требовательно протягивал ладошку у следующего топчана.

– Обходит владенья свои!.. – ворчал Кузя.

* * *

Однажды прямо напротив бухты остановился белоснежный корабль. Я-то знал его по томным кадрам, снятым Уховым в прошлом сезоне, но Настька была потрясена.

Кузя как раз учил Настю плавать, поддерживая за живот. Но тут она вдруг забыла плыть и встала на ножки.

– Ой! Какой корабль! Папа! Он чей?

– Наш, Настенька! – небрежно произнес я.

– Скажи, – накинулся я на Ухова, утомленного съемками очередных своих поклонниц (это в детском-то фильме!), – вы золото партии… то есть, тьфу, империи – намерены похищать?

– Нет. А надо? – изумился он.

– Тогда о чем фильм?

Об этом он, похоже, не думал. Поправившийся за время съемок килограммов на десять, лишь жалобно стонал.

– Тиран! Ты какой-то тиран! Что ты хочешь?

– Я – ничего. Но другие могут поинтересоваться – о чем фильм?

– Так о чем? – мямлил запуганный Ухов.

– О похищении золота! Только вот на чем?

– Может быть, на… – Ухов виновато глянул на кремовую «Волгу», терпеливо ждущую его в тени магнолий.

– Нет! – отрубил я. – Только на этом! – И указал на корабль.

– Это, я думаю, дешевле будет, чем на берегу! – Худик робко посмотрел на раздобревшего Ухова.

– Ну да, там кабаков меньше, – сказал я.

* * *

Золотая рябь от воды бежала по борту судна. Сундучок с золотом империи толчками поднимался из шлюпки на палубу. Чтобы с ним обращались бережно и не уронили в воду, Ухов уведомил киногруппу, что там находится общая зарплата. Поэтому сундук вознесся без срывов, и на мачтах захлопали поднятые паруса. Корабль сдвинулся и пошел вдоль холмистого берега. На горизонте белели вершины гор. Приятный ветерок овевал лица.

– Ну? Ты довольна, Настя?

Она, щурясь на солнце, кивнула.

– Вот, Настька, запомни, как ты плыла тут с отцом.

* * *

Вечером мы устроили бал на палубе. Среди киногруппы нашлось немало музыкантов, за многие экспедиции они уже изрядно спелись и спились, и веселье бурлило. Мы с Кузей тоже не подкачали – за время нашей дружбы чем только не увлекались, даже халтурили на эстраде – в основном текстами, и сейчас спели (и сплясали) одно из наших произведений:

Босанова, босанова!

Мы танцуем босоного,

Мы танцуем босоного

На коммерческой основе!


Плясали все! Стройные загорелые тела, быстрые движения! И вдруг я заметил, что в сторонке, одна, старательно пыхтя, пытается плясать Настька! И сердце сжалось.

* * *

Забыли, правда, чекиста! О руководящей роли партии и ее вооруженного отряда стали забывать. Чекист должен был проникнуть на яхту под видом графа, потом захватить власть на судне и привести его в красную Керчь, но вместо этого он напился и угодил в вытрезвитель, а оттуда за буйное поведение – на пятнадцать суток. Поэтому настроение на борту было легкомысленное и даже праздничное: какая ж работа без главного персонажа – даже без двух? В кино постоянно случается что-то приятное. Поэтому оно и привлекает множество людей.

– Что делаем? – Ухов волновался. Еще одна растрата была ему ни к чему.

Я предложил выход: чекист появляется в кадре лишь спиной, и еще одну треть фильма мы маемся – чья же это спина?

– Так чья же это будет спина? – не понял Ухов.

– Вот его! – Я указал на Кузю. Кузя зарделся.

– А можно я буду сниматься под фамилией Гильдебранд? – шепнул он.

– Можно! – щедро разрешил я. Вряд ли он, бедолага, попадет в титры!

Наконец-то примесь Гильдебрандов в его крови (по матери) будет увековечена! Давно он уже мечтал о чем-то подобном, и вот мечта сбылась. Как всегда, недовольна была лишь Алка (или делала вид): вдруг мало заплатят? И это в тот миг, когда мы абсолютно бесплатно летели над лазурной водой!

Естественно, я вписал роль и для маленькой девочки, постоянно срывающей замыслы злодеев своей непосредственностью, которая Насте давалась довольно легко. В белом старинном платье и в шляпе с бантом, с собачкой на поводке (пудель нашей гримерши), она постоянно появлялась там, где не надо, срывая замыслы врагов. Настьке с ее характером, в общем-то, упрямым и вредным, роль пришлась по душе: хихикала, потирала ладошки. Роль мальчика-злодея, передающего записки нехороших людей, отдал Тимке. Тщедушный альбинос (по сценарию – Альберт), упоенный злодейской ролью, несся со спецзаданием – и тут на пути его встала Настя (по сценарию – Липа). Обстановка, прямо сказать, накалилась. Ванты гудели. Настя с собачкой возникла перед юным злодеем. Она кокетничала, как взрослая, крутя перед собой пестрый зонтик из рисовой соломки. Песик, принадлежавший гримерше, вжился в роль и рычал на классового врага (хотя все они были из правящего класса, но – по разные стороны баррикад). Тимка, и так весь бледный, окончательно побелел. Дело в том, что в группе неуклюжую нашу Настю любили, болтали с ней. А Тимку с его вымогательской политикой все не любили, и он такое отношение к себе чувствовал. И тут, окончательно распсиховавшись, схватил песика в охапку, выдернул из руки оторопевшей Насти «уздечку» и швырнул песика за борт. Настя в тот же миг пролезла под леером и прыгнула вниз. В полете она напоминала матрешку на чайнике.

Тут же все мы оказались в воде. Поймали Настьку, а потом и песика, который пытался от нас уплыть.

Тим стоял бледный, не пытался убежать и не хотел извиняться. За ним, положив руки ему на плечи, стояла такая же бледная Алла. Их поза была понятна (хоть и не бесспорна) – на этом судне обижают именно их!

Настя, та даже не расстроилась, наоборот, заважничала – сколько людей суетятся вокруг нее!

– Аллушка, будь так добра, принеси полотенце! – небрежно попросила она, выбрав именно ее. Алла обомлел-ла от такой наглости! Пусть ее сын, даже и приемный, чуть не утопил девочку… но требовать за это принести полотенце!

Кузя, пытаясь как-то смягчить всё, забормотал:

– Ты, Настя, извини, что так вышло, растерялся, сразу не прыгнул!

– Ну что ты! – проговорила Настя. – Я же люблю тебя, дурачок! – И маленькой пятерней взъерошила буйные Кузины кудри. Кузя захохотал. Алла позеленел-ла!

* * *

После нашего путешествия мы сильно привязались к Насте, а она – к нам, к нашей жизни, и расставаться надолго было уже нельзя.

Вернувшись, мы закинули дочку в Петергоф и умчались по делам, но скоро по тревоге пришлось вернуться. Все сидели, надувшись, глядя в разные стороны. Разбили мы их дружную семью! Первой заговорила бабка (как самая умная):

– Кого вы нам привезли?? Там ее подменили! Это не наша внучка! Эта какая-то дикая – совершенно не умеет себя вести! – Сквозь толщу очков глаза ее казались абсолютно непроницаемыми: что у нее на уме – и есть ли он?

– На улицу стала таскаться! – как о величайшем грехе, сообщил тесть.

– Воровать стала! – сообщила теща.

– Что ты такое говоришь, Катя?! – воскликнул дед. – Какое воровать! Просто взяла!

Постепенно прояснилось. Вернувшись со счастливого юга, Настя страдала: где прежняя слава, всеобщая любовь? Опять ее здесь не замечали – даже в этом дворе. Решившись, взяла из шкафа коробку конфет и стала угощать девчонок, прежде ее не замечавших. Представляю! С ее стеснительной улыбочкой-трещинкой, плотная, неуклюжая, трогательно полагая – сколько она раздаст конфет, столько и доброты получит в ответ. Те, хихикая, конфеты сожрали и тут же «отблагодарили» ее: якобы добродушно угостили в ответ эскимо, фактически уже обглоданной палочкой, и, когда она доверчиво взяла ее в зубки, стукнули по палке и раскололи по диагонали передний зубик! Настя заплакала, а они с хихиканьем разбежались, оставив ее одну. Она нашла в пыли осколок зубика и, держа его в пальцах, плача, пришла домой.

Да, тут не кино! Грустна жизнь нашей любимой дочки. За какие наши грехи она страдает?

– Покажи! – попросила Нонна.

Настя долго стеснялась, а потом, когда ее «достали», злобно оскалилась: вот вам! Да-а. Передний, самый видный зуб расколот по диагонали. И главное – угораздило сейчас, в эпоху перемен, когда словно забыли все, как что делалось. Как мы теперь вставим зуб?

– Усидчивость надо вырабатывать, послушание! – Дед с громким шорохом отложил газету. – А вы… анархию развели.

– Не наша это девочка! Подменили ее! – решительно повторила теща.

– Слушай, мама! Может, тебе подлечиться снова, а? – закричала Нонна.

– Это вам надо подлечиться, прежде чем девочку брать! – прохрипел тесть.

– Если вам девочка не нравится, мы ее заберем! Собирайся, Настя! – рявкнула Нонна.

Если Настя будет жить с нами – все силы будут уходить на нее… Прощайте, мои труды?

– Ладно. Спокойно! – примирительно сказал я.

– Ладно, Настька! Не грусти! – весело произнесла Нонна. – Держи хвост пистолетом. А через дырочку эту… плеваться удобно! Во – смотри!

Дырочек у нее было достаточно – лихо совершила плевок!

– Чему вы учите бедную девочку! – возмутился дед.

…Видно, всю жизнь так и просидит Настенька у бабки под подолом и будет такая же, как она.

А мы? Поманили – и бросили?!

Надо решаться! Я резко встал.

– Мы уезжаем!

– Валерий, вы что? – изумилась теща.

– Куда это, интересно? – оторвался от прессы тесть.

– Домой!

– Ой, и не погостили совсем! – всплеснула руками теща, но большого огорчения я не заметил.

– Нет, вы не поняли! – проговорил я…

Рано обрадовалась!

– Мы едем вместе!

– Кто это – мы? – проскрипел дед.

– Ну – мы! Я, Настя и Нонна. В наш дом!

– А это что вам? – обиделся тесть. – Здесь вамне дом?

– Нет. Спасибо, но Настя ни разу еще не была в нашем доме. Должна же она увидеть его!

– Ой, Венчик, как я рада! – вскричала Нонна.

– …Ну ладно, съездите. Только аккуратно! – проворчал дед. – И скоро возвращайтесь. Нечего ей там делать!

* * *

Каждые выходные мы стали забирать Настю из Петергофа и привозить в Купчино. Почему в выходные – потому что Нонна стала работать, правда, не по специальности. В ее суровое НИИ на Суворовском ездить с нашего болота было далеко, да и незачем, научная карьера явно не была ее призванием. Она устроилась в регистратуру, в поликлинику, и была довольна, и ею там были довольны. Да и ходить было недалеко – через дом. Кроме того, там каждую неделю давали продуктовые наборы, что в те времена было важно.

Волнуясь, мы ехали с Настей от станции на троллейбусе. Понравятся ли ей наши пустыри? Мы как-то уже привыкли, но, когда смотришь ее глазами и как бы в первый раз, – волнуешься особенно.

Огромная прямоугольная глыба, закрывающая закат.

– Вот. Настенька, это наш дом!

Она то ли от восхищения, то ли от изумления открыла рот: никогда еще не видела таких громадин.

– А это ваша дверь?

– Ну, Настька, ты даешь! Это ж лифт!

Двери разъехались. Настя настороженно посмотрела на нас снизу вверх. Испугалась?

Мы переглянулись: да, засиделась наша дочка у деда с бабкой!

– А это, Настя, твоя квартира!

Она ходила по комнатам слегка растерянно, открывала стеклянные двери, нажимая ладошками на стекло. Пространство было большое – и непривычное, как бы еще не ее. Комнаты казались пустыми – старую рухлядь мы сюда не притащили, а новую тогда было не купить. Мы с Нонной спали на матрасе на полу, и это казалось даже оригинально. До поры. Но теперь, видимо, надо что-то «доставать»? Горячность моя стала остывать: погорячились, а сделаем ли, как надо?

И за окнами было пусто, до самого горизонта. Чем наполнить жизнь? Если б мы остались в центре, повели бы Настю по старинным улочкам, мимо знаменитых домов. А тут… улица Белы Куна! Кого это? Там бы я повел ее в Таврический сад, где сам провел счастливое детство. Красивые деревья, холмы.

Что мы покажем ей здесь? Пошептавшись, придумали позвать Кузю с Алкой, а те, может, и Тима прихватят? Они точно Настю интересуют. Но что еще сделать для нее здесь?

* * *

– Да, далековато к вам добираться! – надменно произнесла Алла.

А простодушному Кузе понравилось. Видно, надоел ему громоздкий антиквариат и шедевры на всех стенах. А тут!..

– Пейзаж дикий вообще! – восхищенно вскричал он. – И квартира отличная! Пусто! Ничего нет!

Настька захихикала. Спасибо Кузе, глядишь, и ей понравится наш суровый край и наша квартира.

На другой день были уже в затруднении. Что делать? К школьной программе приступать еще вроде рано… Четыре года всего. Отыскал свои детские книжки: «Наша древняя столица» Кончаловской, потом и любимую свою, с торчащими из переплета белыми нитками, с волнующим ароматом затхлости, «Ребята и зверята» Перовской – как дети живут на лесном кордоне, и отец-лесничий им всё время привозит разных зверушек, которые потом вырастают у них на глазах в красивых зверей! Увлекся снова и сам, и Насте понравилось.

– А у нас будут зверушки? – спросила она.

Сейчас у нее возраст, когда разочарование – пагубно.

– Конечно, Настька! Но только не слон.

– И не жираф! – Нонна показала на низкий потолок.

– И не вошки! – Настя, хихикнув, ткнула в свою коротко остриженную башку.

Эге! Да, кажись, у них с бабкой такое было?! Ну, не будем портить веселье.

– В следующий выходной поедем за зверушками! – пообещал я.

Вот и вышло приятно! А мы боялись.

Воскресный день, однако, проходил. Не очень поздно надо везти Настю к бабке. Уже ничего нового не затевали, только поглядывали на часы: три часа всего осталось!! А потом – утомительная дорога в скучный Петергоф, к сумасшедшей бабке.

– Ну что? – бодро воскликнула Нонна. – Может, телевизор посмотрим? Мультики сейчас! А?!

– Нет, – серьезно ответила Настя. – Когда телевизор смотришь – очень быстро время идет.

И вздохнула. Умница! Телевизор мы не включили, но время всё равно быстро шло. И каждый следующий час всё быстрей. И вот я уже вез Настю к бабке. Ехали молча.

Настя грустно смотрела в окно на тусклые улицы. Душа моя трепетала. Чтобы хоть как-то развеселить Настю, сложил пополам тонкие наши билетики, вставил в губы, открывал-закрывал.

– О! Как клювик! – оживилась Настя. Соображает! Ожил и я. Всё сделаю, чтобы она была счастлива!

* * *

Бабка сразу схватила Настю на ручки, засюсюкала. Тут, по-моему, слюнявое детство как-то затянулось, но спорить с ними бесполезно. Да и Насте, похоже, это нравится – заулыбалась, разрумянилась. После всех испытаний (там мы пытались ее всё же чему-то учить) здесь ей было спокойнее.

– Исхудала-то как! Прямо пушок! – причитала бабка. Вбивает клинья! Правда, через час, после легкого ужина, повеселела и, подкидывая Настю на могучем колене, ликовала:

– Бутуз ты мой, бутуз! Золотая ты моя!

– Нет! Я пушок! – капризничала Настя, но при этом явно была довольна, хотя, стесняясь, поглядывала на меня.

* * *

Зато долгожданное появление моего отца у нас дома имело явно позитивный характер! Выбрал наконец время, чтобы увидеть внучку! Настя слегка косолапо вышла навстречу ему, стеснительно улыбаясь.

– Да-а! – Батя всё сразу разглядел и вдруг даже как-то смутился. Потом бодро произнес: – В нашу породу!

– Характер бойцовский, отцовский! – припечатал я. Внес свой «словесный» вклад.

Настя продолжала смущаться, но результат «смотрин» (которых, чувствуется, очень боялась) ее успокоил.

– Ну – чем занимаешься? Во что играешь?

– Книжки читаем! – зарделась Настя. – Писать учимся.

– А из конкретных дел?

Четыре года его не было, и тут – сразу подай ему всё!

Настя предъявила черепашку, купленную нами на Калининском рынке. Та, по случаю высокого визита, выставила головку. Батя пришел в восторг (на мой взгляд, несколько преувеличенный).

– Молодец, Настя! Ученым надо быть! – восторженно запел он постоянную свою (с детства помню ее) песню. – Вот Дарвин – как начинал? Ребенком, еще ходить не умел, лазил в зарослях, собирал жуков, набрал полные руки и видит вдруг: ползет совсем незнакомый жук – большой, страшный, а в руки его уже не взять, не вмещается! Так что сделал юный Чарльз? – Откинув голову, он весело и задорно глядел на нас. – Схватил этого жука ртом и держал во рту, пока до дому не добежал! Вот что значит – гений! Главное – страсть!

Видимо, я от него взял накал своей жизни. Мне тоже неинтересно без «жука во рту»! Представляю, если бы про это услышала петергофская бабка! Или – дед! Недоуменно поднял бы бровь. «Жук? Во рту?» Но здесь – другой уровень «преподавания».

Я смотрел на Настю… Низенькая для своего возраста. Тельце ровное, без талии, как столбик. Голова большая, круглая, как колобок с румяными щечками. Глазки – изюминки. Неуверенная улыбка, как трещинка. Колобок на пеньке. Всё у нее будет хорошо!.. Если увлечется каким-то делом.

Отец тем временем в упоении вещал:

– Держись, Настя, природы, и она не подведет. Это – великая сила! Посвяти ей себя – и жизнь твоя наполнится смыслом! А там уж появятся, – небрежно махнул могучей лапой, – и деньги… – надолго задумался: что там еще? – Ну любовь, – уже вскользь, как дело десятое. Действительно, о любви вовсе не заботился, ставил в конец… Однако на селекционной станции его обожали: главный мотор! – Помню, как с твоей матерью, – глянул на меня, – в Казани встретились, именно на полях!

За что я им безгранично благодарен! Результат, по-моему, ничего! Еще и сестра у меня есть – та вообще образец!


Конец ознакомительного фрагмента. Купить книгу
Плясать до смерти

Подняться наверх