Читать книгу Проверка на надёжность: из записок военного переводчика - Виктор Евгеньевич Никитин - Страница 1

В январе 1975 года я был направлен командованием в Индию в служебную командировку. На тот момент я учился на третьем курсе Военного института Министерства обороны СССР и проходил практику в качестве военного переводчика. Формально всё выглядело буднично и строго по служебной линии: приказ, сроки, маршрут, задачи. Такие командировки входили в учебный и служебный процесс, и внешне в этом не было ничего исключительного. Но внутренне я воспринимал эту поездку иначе.

Я был ещё курсантом, человеком на стыке учёбы и будущей офицерской службы, и сама возможность выехать за границу казалась знаком доверия и определённого аванса на будущее. Индия в те годы занимала особое место в советской внешнеполитической картине. Это была дружественная страна, важный партнёр, и советское военное присутствие там не воспринималось как нечто экзотическое или опасное. Напротив, говорили о тесных связях, совместных проектах, взаимном уважении. Советских специалистов, советников, переводчиков, офицеров в Индии было немало, и именно поэтому командировка выглядела почти рутинной – по крайней мере, на бумаге.

Но для меня она рутиной не была. Это была первая настоящая заграница, первый опыт выхода за пределы привычного советского мира, пусть и в рамках служебных инструкций и строгого режима. В этой поездке неизбежно присутствовала романтика – не показная, не книжная, а тихая, внутренняя. Романтика дороги, дальнего перелёта, другой страны, другого воздуха, иной речи вокруг. Были и особые ожидания, которые трудно было тогда сформулировать словами, но которые ощущались почти физически: ожидание расширения горизонта, прикосновения к чему-то большему, чем аудитории института и учебные полигоны.

Я ехал как военный переводчик, а это означало постоянное нахождение между мирами – между языками, культурами, военными традициями. Сама профессия переводчика всегда несёт в себе элемент наблюдения и дистанции: ты включён в процесс, но одновременно стоишь чуть в стороне, слышишь больше, чем должен говорить, и видишь больше, чем имеешь право комментировать. В Индии это ощущение усиливалось. Всё вокруг было иным – ритм жизни, жесты, интонации, отношение ко времени, к пространству, к власти. И при этом над всем лежал знакомый советский слой: посольство, военные представительства, свои люди, свой язык, свои правила.

Командировка выглядела исключительно ещё и потому, что она совпала с возрастом, когда мир воспринимается особенно остро. Я уже не был новичком, но ещё не стал полностью «системным» офицером. Во мне сочетались дисциплина и любопытство, ответственность и наивная уверенность, что человеческие отношения всегда проще и прямее служебных инструкций. Тогда мне казалось, что в рамках дружественной страны, официальных структур и понятных задач пространство для ошибки минимально. Я ехал с ощущением, что всё происходящее находится под контролем – и моего, и системы.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что именно это сочетание – служебной обыденности и внутреннего ожидания исключительности – и задало тон всей дальнейшей истории. В тот момент поездка в Индию казалась эпизодом, страницей биографии, которая закончится возвращением и аккуратно ляжет в личное дело. Я не предполагал, что именно с этого января начнётся цепочка событий, которая на несколько лет изменит мою служебную траекторию, хотя внешне всё ещё долго будет выглядеть спокойно и благополучно.

* * *

В Нью-Дели я встретился с Дмитрием Фёдоровичем Поляковым, советским военным атташе. Эта встреча не была ни тайной, ни заранее спланированной как нечто особенное. Она возникла из человеческой логики связей, которые тогда казались естественными и не требующими дополнительного осмысления. Его сын Пётр был моим однокурсником, мы учились вместе, находились в одном круге, и потому просьба, с которой он ко мне обратился, не выглядела выходящей за рамки допустимого. Он попросил передать отцу пакет и, в случае возможности, взять от него пакет обратно. В этом не было ни конспирации, ни напряжения, ни намёка на что-то скрытое.

Я согласился почти автоматически, без внутреннего колебания. Тогда мне казалось, что я имею дело с ситуацией, в которой сходятся сразу несколько факторов, снимающих любые сомнения. Поляков был официальным лицом, генералом, легальным представителем СССР за границей. Его положение в служебной иерархии было несоизмеримо выше моего. Более того, в моей тогдашней картине мира просьба человека такого уровня воспринималась не просто как просьба, а почти как приказ старшего начальника – пусть и выраженный в частной, человеческой форме. Отказать означало бы нарушить негласную субординацию, а согласие казалось естественным и правильным.

При этом я прекрасно знал, что существуют инструкции. Перед выездом за границу нас подробно инструктировали, и я под роспись был ознакомлен с документом ЦК КПСС «Основные правила поведения советских граждан, выезжающих за границу». Это происходило на Старой площади, в обстановке подчеркнутой официальности. В инструкции было чётко сказано о недопустимости передачи каких-либо предметов, пакетов, писем по неофициальным каналам. Формально мой поступок этим правилам противоречил. Но именно формальность и сыграла со мной злую шутку: инструкция существовала как абстрактный текст, а передо мной стоял живой человек – генерал, военный атташе, отец моего однокурсника.

В тот момент я не воспринимал своё решение как нарушение. Внутренне я оправдывал его тем, что речь идёт не о постороннем лице, не об иностранце, не о сомнительном посредничестве, а о контакте внутри одной системы. Мне казалось, что сама фигура Полякова снимает все возможные риски. Он был воплощением легальности, официальности и государственной надёжности. Никакой тайны, никакого злого умысла, никакого ощущения опасности – всё происходило открыто и, как мне тогда казалось, почти буднично.

Я спросил Петю о содержимом пакета, и он сказал, что в нем его замшевая куртка, которую он просил маму почистить в химчистке в Индии. Для меня это была чисто техническая услуга, жест человеческой взаимопомощи внутри военной среды, где подобные просьбы воспринимались как часть неформальной, но привычной практики. Я не видел в этом ни самостоятельного решения, ни инициативы с моей стороны. Я выполнял то, что считал естественным и допустимым в рамках сложившихся отношений и иерархий.

Лишь значительно позже, уже задним числом, стало ясно, что именно в этом месте – в пересечении инструкции и живой служебной реальности – и возник тот разрыв, который тогда был мною не замечен. В момент встречи в Нью-Дели я действовал искренне, прямо и без всякого расчёта. Это было решение, принятое не из хитрости или легкомыслия, а из доверия – к людям, к системе и к самой логике службы, как я её тогда понимал.

* * *

Командировка закончилась так же буднично, как и начиналась. Я вернулся в Союз, прошёл обычные формальные процедуры, связанные с возвращением из-за границы, и довольно быстро снова оказался в привычном ритме учёбы и службы. Индия осталась позади – как законченная глава, как опыт, который уже стал прошлым и не требовал, как мне тогда казалось, ни осмысления, ни проговаривания. Всё, что было связано с поездкой, воспринималось мной как выполненное задание, закрытый служебный эпизод.

Я никому ничего не рассказывал. Не потому, что хотел что-то скрыть, а потому, что искренне не видел в этом необходимости. В моём понимании не произошло ничего экстраординарного, ничего выходящего за рамки допустимого и тем более требующего объяснений. Поездка была санкционирована, работа выполнена, контакты – служебные и понятные. Даже тот эпизод в Нью-Дели, который позже окажется ключевым, в тот момент не выделялся в моей памяти как нечто особенное. Он не выглядел событием, способным иметь продолжение.

В этом молчании не было расчёта или осторожности. Это было естественное состояние человека, который уверен, что всё сделал правильно или, по крайней мере, не сделал ничего неправильного. Я не ощущал за собой ни вины, ни сомнения, ни тревоги. Инструкции, с которыми меня знакомили перед выездом, существовали в сознании как общий фон, но не как живой инструмент оценки каждого конкретного поступка. Я вернулся с ощущением, что всё завершено и не требует возврата.

Жизнь действительно пошла дальше – именно так, без пафоса и переломных ощущений. Учёба, занятия, распорядок, служебные мелочи. Я снова стал курсантом среди других курсантов, ничем внешне не отличающимся от тех, кто никуда не выезжал. Индийский опыт не обсуждался, не вспоминался, не становился предметом интереса. Он не был тайной, но и не был темой. Он просто растворился в общем потоке текущих дел.