Читать книгу Учебный центр в Перевальном: негромкая история большого влияния - Виктор Евгеньевич Никитин - Страница 1

Посёлок Перевальное, расположенный на старой горной дороге между Симферополь и Алушта, на первый взгляд производит впечатление пространства вне истории. Он не поражает архитектурой, не притягивает туристов, не несёт на себе следов громких событий. Горы здесь подступают почти вплотную к домам, воздух сух и ясен, а пейзаж кажется устойчивым и самодостаточным, словно не нуждающимся в человеческом присутствии. Всё, что когда-то напоминало о военном прошлом, давно утратило чёткие контуры: казармы перестроены или скрыты, полигоны заросли, а военная топография растворилась в привычной сельской жизни. Именно поэтому Перевальное так легко воспринимается как «обычное место», одно из многих на крымской карте.

Однако в советское время эта внешняя неприметность была не недостатком, а достоинством. Перевальное существовало в иной логике – логике холодной войны, где ключевую роль играли не витрины и символы, а функциональные, малозаметные точки. Здесь не принимали деклараций и не подписывали договоров, сюда не прилетали делегации ради публичных жестов. Это было место рабочее, почти утилитарное, включённое в глобальную систему противостояния сверхдержав именно благодаря своей удалённости от политического шума и столичной сцены.

В географии холодной войны Перевальное занимало особое положение. Оно находилось далеко от реальных фронтов, но было напрямую связано с ними через людей, которые здесь обучались и работали. В этом смысле посёлок был не тылом и не центром, а промежуточным пространством – своеобразным узлом, где сходились разные континенты, языки и политические судьбы. Здесь встречались будущие командиры африканских и ближневосточных движений, советские офицеры, инструкторы и переводчики, для которых международная политика переставала быть абстракцией и превращалась в ежедневную практику.

Важно понимать, что Перевальное не было «витриной социализма» и не стремилось выглядеть образцовым. Его роль заключалась в другом: здесь формировались кадры. Не массовые армии, не парадные подразделения, а узкое, но критически важное ядро людей, от которых зависело, как именно будут выглядеть войны, революции и новые государства в постколониальном мире. Эти люди уезжали отсюда не с дипломами в привычном смысле слова, а с набором навыков и представлений, которые затем переносились в совершенно иные условия – в джунгли, саванны, пустыни и города, находившиеся за тысячи километров от Крыма.

Отсутствие внешней выразительности делало Перевальное особенно показательным. Здесь холодная война проявлялась не в лозунгах и плакатах, а в рутине обучения, в расписаниях, в многоязычной речи, в постоянной концентрации на прикладных задачах. Именно в таких местах и формировалась реальная инфраструктура глобального противостояния – не на трибунах, а в учебных классах, на полигонах, в переводе с одного языка на другой.

Сегодня, глядя на Перевальное, легко поддаться иллюзии, что история обошла его стороной. Но в действительности это был один из тех тихих пунктов, без которых сама логика XX века была бы неполной. Здесь, вдали от столиц и дипломатических приёмов, делалась работа, последствия которой выходили далеко за пределы Крыма. Перевальное было не фоном истории, а её рабочей поверхностью – местом, где мировая политика приобретала человеческие лица и конкретные биографии.

* * *

В середине 1960-х годов Перевальное вошло в новую, принципиально иную фазу своей истории. Именно тогда здесь начал работу 165-й учебный центр по подготовке иностранных военнослужащих – специализированная структура Министерства обороны СССР, подчинённая 10-е Главное управление Генерального штаба ВС СССР. Сам факт создания такого центра был не локальным административным решением и не инициативой на уровне округа. Он отражал глубокое изменение мирового порядка, к которому Советский Союз относился предельно серьёзно и стратегически.

К середине XX века распад колониальных империй перестал быть теоретическим прогнозом и превратился в необратимый процесс. Африка, Ближний Восток, значительная часть Азии входили в эпоху насильственного, противоречивого и часто кровавого освобождения от европейского господства. Для западных держав эти конфликты зачастую выглядели как периферийные кризисы, не заслуживающие полноценного стратегического пересмотра. Для Советского Союза ситуация виделась иначе. В Москве понимали, что речь идёт не о череде локальных восстаний, а о глобальном историческом сдвиге, который в перспективе определит политическое устройство мира на десятилетия вперёд.

Создание учебного центра в Перевальном стало институциональным ответом на этот вызов. СССР делал ставку не только на дипломатическую или экономическую поддержку национально-освободительных движений, но и на подготовку кадров – людей, способных вести вооружённую борьбу, создавать структуры управления и удерживать власть после её завоевания. Именно поэтому центр изначально подчинялся не учебным, а штабным структурам Генерального штаба: его деятельность рассматривалась как элемент международного военного сотрудничества, а не как экзотическое дополнение к советской военной системе.

Важно подчеркнуть, что 165-й учебный центр не был задуман как временный эксперимент. Его появление означало переход от эпизодической помощи союзникам к системной работе. Советский Союз исходил из того, что новые государства не возникнут сами по себе, а будут рождаться через войну, внутренние расколы, давление извне и необходимость быстрого создания вооружённых сил. Перевальное должно было стать местом, где этот будущий кадровый костяк формируется заранее, в относительно стабильных условиях, под контролем и с учётом советского опыта.

Сам выбор Крыма и именно Перевального для такой роли был продиктован логикой эпохи. Это была территория, достаточно удалённая от границ потенциальных конфликтов, но находившаяся в европейской части страны, с развитой инфраструктурой и благоприятными климатическими условиями. Здесь можно было вести интенсивную полевую подготовку круглый год, не привлекая излишнего внимания и не создавая политических осложнений. Перевальное идеально вписывалось в концепцию «рабочей точки» холодной войны – не показной, но функциональной.

Через призму этого центра советское руководство рассматривало деколонизацию как процесс, в который можно и нужно вмешиваться осмысленно. Подготовка иностранных военнослужащих воспринималась не как экспорт революции, а как форма долгосрочного влияния. Люди, прошедшие обучение в Перевальном, возвращались домой не только с военными навыками, но и с представлением о структуре армии, дисциплине, подчинении, роли государства и армии в политической системе. Таким образом СССР инвестировал не в сиюминутный успех конкретного восстания, а в формирование элит, которые могли бы удерживать власть и ориентироваться на советскую модель сотрудничества.

В этом контексте 165-й учебный центр был не маргинальным объектом и не побочным проектом. Он стал частью глобальной стратегии, в которой военное образование использовалось как инструмент истории. Через Перевальное Советский Союз встраивался в процессы деколонизации не как наблюдатель и не как случайный союзник, а как активный участник, стремившийся придать этим процессам управляемую и предсказуемую форму. Именно поэтому история центра неотделима от истории холодной войны и от тех новых государств, которые рождались в её тени.

* * *

Перевальное никогда не было тайной базой в кинематографическом, «голливудском» смысле слова. Здесь не существовало мифа о полной невидимости, о месте, якобы вычеркнутом из карт и официальных документов. Западные военные и политические аналитики знали о существовании 165-го учебного центра, понимали его назначение и включали этот фактор в свои оценки советской внешней политики. В эпоху холодной войны подобная прозрачность не считалась слабостью: напротив, сам факт известности объекта работал на стратегическое равновесие. Советский Союз не отрицал, что поддерживает национально-освободительные движения, и не стремился маскировать эту поддержку под случайные инициативы. Она рассматривалась как легитимная форма международной солидарности, как исторически оправданный ответ на колониальное прошлое и неравенство мирового порядка.

Именно поэтому Перевальное не окружали ореолом сверхсекретности. Оно не нуждалось в легенде. Его роль была понятна и своим, и чужим: подготовка кадров для движений и государств, находящихся в конфликте с западной системой влияния. В этом смысле центр существовал открыто – как элемент политической позиции СССР, а не как подпольный проект. Однако эта внешняя известность не означала доступности. Перевальное было закрытым миром в ином, более глубоком смысле – как профессиональное пространство, куда не проникали ни идеологические декларации, ни публичная риторика.

Внутри центра идеология быстро теряла самостоятельное значение. Она присутствовала фоном, как часть общего контекста эпохи, но не определяла повседневную логику жизни. Здесь не спорили о правильных формулах и не убеждали в абстрактных истинах. На первый план выходила практика: расписание занятий, отработка навыков, повторение, исправление ошибок. Лозунги о солидарности и антиимпериализме не исчезали, но уступали место дисциплине, точности и профессиональной требовательности. В Перевальном учили не «бороться за правое дело», а выживать, командовать, принимать решения и нести за них ответственность.

Эта особенность резко отличала центр от привычного образа идеологической машины. Здесь быстро становилось ясно, что никакая политическая правильность не компенсирует плохо освоенную тактику или неточно переданную команду. Инструкторы и переводчики работали с курсантами так, словно речь шла не о будущих революциях, а о конкретных боях, которые начнутся сразу после возвращения на родину. В этом и заключалась главная строгость Перевального: оно не обещало побед, а готовило к реальности войны во всей её негероической тяжести.

Закрытость центра проявлялась не в секретности документов, а в особой атмосфере профессионального сообщества. Это был мир, живущий по своим внутренним правилам, где национальные, культурные и языковые различия отходили на второй план перед общей задачей. Курсанты из разных стран быстро понимали, что здесь от них ждут не демонстрации политической лояльности, а способности учиться, слушать и работать. Советские офицеры, в свою очередь, относились к ним не как к символам «мировой революции», а как к будущим коллегам по военному ремеслу.

Такое сочетание внешней известности и внутренней замкнутости делало Перевальное особенно показательным для понимания советского подхода к международным конфликтам. СССР не стремился скрывать сам факт своего участия в деколонизационных процессах, но предпочитал, чтобы реальная работа происходила без свидетелей и комментариев. Центр был открыт миру как политический сигнал, но закрыт как профессиональная среда, где ценились не слова, а умения.

В этом и заключался парадокс Перевального. Оно существовало на виду, но оставалось малопонятным. Его можно было описать в аналитических отчётах, но невозможно было понять до конца, не побывав внутри. И именно здесь идеология окончательно отступала перед практикой, превращаясь из цели в контекст. Перевальное было местом, где холодная война переставала быть абстрактным противостоянием систем и становилась ремеслом – строгим, тяжёлым и лишённым иллюзий.

* * *

В обычном ритме работы Перевального постоянно находились несколько сотен курсантов – как правило, от трёхсот до четырёхсот человек одновременно. Это число не было случайным: оно отражало предельную вместимость системы, при которой обучение оставалось интенсивным и управляемым. Центр не стремился к массовости. Напротив, его логика строилась на том, что каждый человек здесь – потенциальный командир, инструктор или организатор, а не рядовой исполнитель. Именно поэтому контингент был относительно невелик по меркам армейских учебных заведений, но исключительно разнороден по своему составу.

В Перевальное съезжались люди из разных стран и с разных континентов. Они говорили на десятках языков, принадлежали к разным культурным и религиозным традициям, имели за плечами несоизмеримый жизненный опыт. Кто-то приходил из подполья и партизанских отрядов, кто-то уже служил в зачатках регулярных армий, кто-то едва начинал свой путь в вооружённой борьбе. В одном подразделении могли оказаться люди, выросшие в городских трущобах, в сельских общинах или в колониальных административных структурах. Эта разнородность не сглаживалась и не нивелировалась – она становилась частью учебного процесса.

При всём этом различии существовало одно безусловное общее основание, не требовавшее пояснений: все они готовились к войне. Не к символической борьбе, не к политической карьере, а именно к войне как повседневной реальности. Это понимание чувствовалось сразу и не нуждалось в декларациях. Люди, прибывавшие в Перевальное, уже знали, что их ждёт по возвращении домой, и относились к обучению как к ресурсу, от которого зависит не только успех дела, но и личное выживание.

Сроки подготовки варьировались от нескольких месяцев до года, и сама структура курса была подчинена этой жесткой временной рамке. Здесь не было места академическим отступлениям или теоретическим излишествам. Учебная программа строилась вокруг прикладных дисциплин, проверенных практикой современных конфликтов. Учили не парадной строевой и не ритуалам армейской жизни, а тактике малых подразделений, разведке, диверсионным операциям, минно-подрывному делу, организации связи, полевой медицине, обращению с оружием. Всё это подавалось как единая система навыков, необходимых для ведения войны в условиях нехватки ресурсов, постоянного давления и неопределённости.

Перевальное было школой именно конфликтов низкой интенсивности – тех самых войн, которые редко становились предметом громких международных заявлений. Эти войны не имели чётко обозначенных фронтов, не завершались парадами и не укладывались в привычные схемы. Они тянулись годами, разрушали социальную ткань обществ и формировали новые элиты. Именно такие конфликты определяли судьбы целых регионов Африки и Ближнего Востока, и именно к ним готовили в Перевальном.

Важной особенностью центра было то, что здесь сознательно отрабатывали взаимодействие между людьми с разным опытом и разным уровнем подготовки. Курсанты учились не только воевать, но и договариваться, понимать друг друга, подчиняться и командовать в многонациональной среде. Это был скрытый, но крайне важный элемент обучения: будущие командиры заранее погружались в ситуацию, где единого культурного кода не существует, а эффективность зависит от способности быстро находить общий язык.

Таким образом, Перевальное становилось не просто местом передачи навыков, а пространством своеобразной селекции и адаптации. Здесь выявлялись сильные и слабые, здесь формировались неформальные лидеры, здесь люди впервые сталкивались с тем, что война – это не романтика и не идеология, а ремесло, требующее дисциплины, внимания к деталям и внутренней устойчивости. Именно в этой повседневной, лишённой внешнего блеска работе и заключалась настоящая функция центра.

Поэтому несколько сотен курсантов, одновременно проходивших обучение в Перевальном, были не статистикой и не абстрактной массой. Это был концентрат будущих конфликтов, собранный в одном месте и на ограниченное время. И хотя их имена редко становились известны широкой публике, именно такие люди определяли ход тех войн, о которых мировые газеты писали скупо и с запозданием, но последствия которых ощущаются до сих пор.

* * *

Одной из наименее заметных, но принципиально важных особенностей Перевального было то, что учебный центр существовал не только как школа для иностранных курсантов, но и как пространство профессионального становления советских военных переводчиков. Именно здесь для многих из них происходил переход от учебной абстракции к реальной работе, от университетской или институтской подготовки – к живому многоязычному военному быту, в котором слово переставало быть нейтральным носителем смысла и превращалось в инструмент действия.

Для будущего военного переводчика Перевальное становилось первым настоящим испытанием профессии. До этого язык существовал в виде текстов, упражнений, отработанных диалогов и терминологических списков. Здесь же он оказывался вписан в плотную ткань военной жизни. Перевод требовался не «по расписанию», а постоянно: на занятиях, на полигонах, в повседневном общении, при разборе ошибок, в неформальных разговорах, где нередко обсуждались не абстрактные темы, а личный опыт войны, потерь и ожиданий. Ошибка перевода в такой среде могла означать не просто недоразумение, а искажённое понимание команды, тактического приёма или медицинской процедуры. Цена неточности была слишком высока, чтобы относиться к языку как к академическому предмету.

Перевальное быстро разрушало иллюзию «вторичности» переводчика. Здесь становилось очевидно, что перевод – это форма соучастия. Переводчик находился между советскими инструкторами и иностранными курсантами не как пассивный посредник, а как активный элемент системы. Он должен был одинаково хорошо понимать обе стороны, улавливать контекст, интонацию, скрытые смыслы и культурные различия. От него требовалось не только знание языка, но и военной терминологии, структуры занятий, логики принятия решений. По сути, переводчик в Перевальном обучался одновременно двум профессиям – языковой и военной.

Этот опыт был особенно ценен потому, что происходил в многонациональной и многокультурной среде. В одном учебном подразделении могли находиться люди, говорящие на разных вариантах английского, французского, португальского или арабского, с разным уровнем формального образования и разным отношением к военной дисциплине. Переводчику приходилось постоянно адаптировать речь, искать точные, но понятные формулировки, сглаживать неизбежные смысловые разрывы. Таким образом, Перевальное формировало не просто специалистов по языку, а профессионалов международного профиля, способных работать в условиях стресса и неопределённости.

Отдельного внимания заслуживает и тот факт, что в центре обучались как мужчины, так и женщины. Для советской военной системы того времени это было скорее исключением, чем правилом. Однако для национально-освободительных движений, чьи представители проходили подготовку в Перевальном, участие женщин в вооружённой борьбе было не идеологическим жестом, а практической необходимостью. Война в этих обществах становилась делом всего населения, стирая привычные границы между «фронтом» и «тылом», между мужскими и женскими ролями. Центр вынужден был учитывать эту реальность и адаптироваться к ней, не превращая её в декларацию, но принимая как рабочий факт.

Присутствие женщин в учебном процессе дополнительно усложняло и обогащало внутреннюю среду Перевального. Оно требовало иной организации быта, иной чувствительности к культурным различиям, иной ответственности со стороны инструкторов и переводчиков. Вместе с тем это делало центр более адекватным тем условиям, в которые курсанты возвращались после окончания обучения. Перевальное не стремилось подогнать реальность под советские стандарты – оно подстраивалось под логику тех войн, к которым готовило людей.

В итоге именно через фигуру переводчика и через многоязычную, смешанную по полу и происхождению среду особенно ясно проявлялась подлинная функция центра. Перевальное было не просто школой военных навыков, а лабораторией международного взаимодействия в условиях войны. Здесь формировались не только будущие командиры и инструкторы, но и советские специалисты, способные работать на стыке культур, интересов и конфликтов. И в этом скрытом, повседневном труде – без лозунгов и внешнего эффекта – заключалась одна из самых устойчивых и малоосознаваемых сторон его исторического значения.

* * *

Через Перевальное прошёл контингент, который по своему последующему историческому весу значительно превосходил скромные масштабы самого посёлка. Здесь обучались бойцы и офицеры организаций, чьи названия сегодня вписаны в политическую историю Африки и Ближнего Востока: Африканская партия независимости Гвинеи и Кабо-Верде, Организация народов Юго-Западной Африки, Союз африканского народа Зимбабве, Народное движение за освобождение Анголы, Фронт освобождения Мозамбика, Африканский национальный конгресс, палестинское движение ФАТХ, а также участники вооружённой борьбы в Омане. Для Перевального это не был перечень экзотических названий – это были конкретные люди, с конкретными биографиями, часто уже прошедшие через подполье, тюрьмы, партизанские рейды и первые поражения.

Важно подчеркнуть, что советская подготовка, полученная здесь, редко воспринималась самими курсантами как идеологическое «перевоспитание». Их интерес был предельно прагматичен. Они приезжали не за лозунгами и не за абстрактными моделями будущего общества. Их интересовало, как выжить, как удержать подразделение под огнём, как наладить связь, как организовать медицинскую помощь в условиях нехватки ресурсов, как превратить разрозненный отряд в управляемую структуру. В этом смысле Перевальное предлагало именно то, чего не могли дать ни подпольные лагеря, ни импровизированные базы в джунглях или пустынях, – системное военное знание, отфильтрованное практикой.