Читать книгу Дипломатия на краю сингулярности - Владимир Кожевников - Страница 1

Крейсер «Гефест» висел в аспидной пустоте, залитый не светом, а его выхолощенной абстракцией – навязчивым, обесцвечивающим сиянием звезды класса K5, прозванной экипажем «Угольком». Воздух в отсеках был стерильным, но не свежим – его пронизывала едва уловимая смесь запахов: озона от щитовых панелей, старой пластмассы, сладковатым рециклом воды в системе жизнеобеспечения и вездесущей, въевшейся в одежду пыли человеческого быта, которую не могли победить даже фильтры. Алексей Орлов, прижав лоб к ледяному иллюминатору, не видел космоса. Он читал синтаксис.

Холод кварцевого стекла проникал сквозь кожу, напоминая о том, что снаружи – минус двести семьдесят градусов и беззвучный вакуум, в котором изредка пролетали микрометеориты, оставляющие на броне царапины тоньше волоса. Его мир был миром микрожестов, семиотикой квантовых завихрений в фотосфере звезды, раскалённой до четырёх тысяч градусов. Он слышал её голос – не ушами, а через датчики, преобразовавшие магнитные бури в монотонный, приглушённый гул в наушниках, похожий на дыхание спящего гиганта. Пока команда «Гефеста» сверяла протоколы первого контакта с расой «Квазаров», Алексей, курсант-лингвист с дипломом по ксено-невербалистике, составлял первый в истории человечества разговорник для существ из раскалённой мысли.

Его лаборатория была крошечным кубом, заваленным экранами. Мерцающие голограммы проецировали спектрограммы, карты магнитных полей, трёхмерные модели протуберанцев. Его инструменты – квантовые спектрографы, фиксирующие флуктуации плотности плазмы, превращались под его пальцами в словари. Всплеск интенсивности в синей части спектра – «интерес». Резонансная волна, бегущая по дуге протуберанца – «осторожность». Алексей водил пальцем по тачскрину, соединяя пики и провалы в предложения. Он чувствовал себя не лингвистом, а археологом, раскапывающим грамматику в геологических слоях ядерного синтеза. «Квазары» не просто мыслили. Они танцевали. И их танец был полновесной речью, сложной и прекрасной, как фуга Баха, сыгранная на струнах пространства-времени.

Дверь в лабораторию отъехала с тихим шипением пневматики, впустив запах кофе и металла из коридора.

– Орлов? – голос был женским, с лёгкой, стёртой дрожью, будто говорящая годами училась его гасить, выравнивать, делать нейтральным и безопасным.

Алексей обернулся. В проёме стояла девушка в простом синем комбинезоне службы связи, слишком широком для её хрупких, почти детских плеч. Ткань морщилась на сгибах, словно пытаясь скрыть очертания тела. Анна Келлер. Телепат. «Нечистый», как шептались в курилках и за обеденными столами. Её дар, способность ощущать эмоциональный фон на расстоянии световых минут, считали атавизмом, генетическим сбоем, угрозой безопасности. Её назначение на «Гефест» было не повышением, а карантином – подальше от Земли, подальше от «нормальных» людей.

– Вас предупредили? Меня к вам прикрепили, – сказала она, глядя куда-то в область его подбородка, избегая прямого зрительного контакта. – Для синергии. Моё… восприятие должно дополнить ваши расшифровки. Приказ капитана.

Алексей кивнул, медленно изучая её. Его профессия учила читать невербалику, и он видел целый трактат в её позе. Закрытая: руки скрещены, будто защищая солнечное сплетение. Плечи подняты и сведены вперёд. Взгляд ускользающий, блуждающий по краям объектов. Он читал в людях не хуже, чем в плазме. Страх. Изоляция. Одиночество, знакомое до монотонной боли за глазами – та самая боль, что возникает от долгого вглядывания в яркий свет.

– Я не верю в телепатию, – честно признался он, отодвигая стул. – Я верю в паттерны. В корреляции. В то, что можно зафиксировать, измерить, повторить в лабораторных условиях.

– И я тоже, – тихо согласилась Анна, на миг подняв глаза. В её серых, бездонных глазах, цвет которых напоминал мокрый пепел, плавала титаническая усталость, вес веков. – Пока паттерны не начинают фиксировать тебя. Они там… – едва заметный жест рукой в сторону пылающего диска звезды за иллюминатором. – Они не молчат. Они поют. Целую оперу. Просто ваш приёмник, ваши приборы, ваш ум настроены на… на буквы. На отдельные ноты. А не на музыку. Не на гармонию.

В этот момент сирены на мостике взвыли, превратив тишину в режущие слух осколки. Резкий, пронзительный звук бил по барабанным перепонкам, заставляя вздрогнуть даже привыкших к нему. Голос капитана, огрубевший от адреналина, рухнул в динамики, заполнив собой всё пространство:

«Тревога! «Квазары»! Покидают корону! Целое скопление! Курс… Боже, курс ведёт на «Прометей-7»! Движутся со скоростью солнечного ветра! Все на места!»

Алексей бросился к консоли, оттолкнувшись от стола и неуклюже парируя в слабой искусственной гравитации. На экранах спектрального анализа, настроенных на отслеживание сгустков магнитно-плазменной энергии, десятки огненных сигнатур рванули прочь от звезды, как стая испуганных птиц, вырвавшихся из клетки. Они несли с собой оболочку звёздного вещества, удерживаемую собственным полем, и на экране выглядели как кометы из чистого хаоса, хвосты которых тянулись на тысячи километров. Это не было контактом из учебников – размеренным, церемонным, полным предварительных сигналов. Это был шквал. Ураган разума.

Но Анна вскрикнула, негромко и страшно, схватившись за голову. Звук был похож на стон раненого животного. Она пошатнулась, отброшенная невидимым ударом, и Алексей инстинктивно подхватил её, ощутив неожиданную лёгкость её тела и леденящий холод сквозь ткань комбинезона.

– Анна! Что? Что ты чувствуешь?

– Не… это не атака… – её вырвало словами сквозь стиснутые зубы, губы побелели от напряжения. – За ними… сквозь них… идёт сигнал… чужой… холодный, как вакуум смерти… вселенский, бездонный ужас… Он гонит их! Это не нападение, это паника! Бегство!

И в тот миг, когда взгляд Алексея метнулся от искажённого болью и чужим страхом лица Анны к экрану с несущимися к колонии огненными призраками, его безупречная, выстроенная за годы теория дала трещину. Он слышал хруст – не физический, а внутри сознания, где рушились аксиомы. Он готовился переводить приветствия, декларации о намерениях, философские дискуссии. Но первой речью иной цивилизации, первым осмысленным сообщением, долетевшим до человечества, оказался не переводимый, чисто телепатический, животный вопль страха. Панический, заразный, всесокрушающий крик. А он, лингвист, мастер декодирования, был глух к нему. Совершенно, безнадёжно глух. Его инструменты молчали. Его разум был слеп. И в этой глухоте, в этом ослеплении, рождалась первая, щемящая нота его собственного страха.