Читать книгу Крылья Империи - Владимир Владиславович Малыгин - Страница 1

Крылья Империи

Не вернувшимся из полёта посвящается!

Глава 1

Николай Александрович Второв, известный русский меценат и промышленник объявился у меня на пороге ранним морозным утром. Ещё солнце на востоке горизонт не окрасило, а он уже в двери моего домика стучится.

– Входите, Николай Александрович, – отодвинулся в сторону, освобождая проход в дом. Пассажир мой мало того, что на шар похож в своих меховых одеждах, так ещё и в каждой руке по пухлому саквояжу держит. Если бы не отодвинулся, он бы и не протиснулся мимо меня.

– Что ж вы так грохочете, Николай Александрович? Дверь вынесете и всю Школу на ноги поставите, – улыбнулся раннему гостю.

– Ничего с вашей дверью не будет. А Школа ваша… Кто рано встаёт, тому Бог подаёт, – не остался в долгу Второв, отшутился и перешагнул порог. Постарался на него не наступить, старательно вытянул голову вперёд, даже наклонился, насколько ему шуба и роскошный широкий воротник позволили, чтобы видеть, на что ступает.

Поймал мой любопытный взгляд, объяснил:

– Примета плохая, на порог наступать, – стянул с головы меховую пушистую шапку и напористо заговорил. – А вы почему не готовы, Николай Александрович? Или из-за выпавшего за ночь снега у нас всё отменяется?

Закрыл за ним дверь – нечего тепло выпускать, улыбнулся, поздоровался и озадачил встречным вопросом:

– Завтракали?

– Признаться, не успел, – с любопытством оглядывался ранний гость. Особое внимание уделил моей лётной экипировке. – Торопился. Вы же сказали, к утру приехать, вот я и приехал. Так что? Летим или не летим?

– Летим, летим, – успокоил насторожившегося компаньона. – Всё правильно, зимний день короток, нам с вами медлить никак нельзя. Скидывайте вашу шубу и проходите, сейчас с вами завтракать будем. На голодный желудок лететь последнее дело.

Второв, обернулся, глянул на меня и с изрядным скепсисом в голосе протянул:

– Думаете? Мои хорошие знакомые, между прочим, тоже воздухоплаватели, настойчиво мне рекомендовали подниматься в воздух на голодный желудок.

Я только весело хмыкнул, отвечать некогда было, завтрак сам себя не приготовит. Это не отцовы хоромы, здесь кухарок с гувернантками нет. И не заводская столовая, тут приходится самому у плиты стоять.

Николай Александрович на мой хмык тут же добавил:

– Мол, мутить на воздушных ухабах меньше будет. Это так? Странно, какие могут быть ухабы в воздухе?

– Да чушь полная, – отмахнулся. И переиначил известную пословицу на свой лад. – Сытое брюхо к болтанке глухо. И не ухабы то вовсе, а болтанка. Объяснять долго, но ничего страшного в том нет, обычные погодные образования. Да вы скоро на себе прочувствуете, что это такое. Так что не стесняйтесь, любезный компаньон, смело завтракайте. Кстати, вам удалось договориться о заправке в Вышнем Волочке?

– Да, – присел к столу Второв, потёр ладони одну о другую, оглядел скромный завтрак, и повторил. – Да! Удалось вчера связаться с полицмейстером и городским головой Вышнего Волочка по телеграфу. Нас будут ждать с утра, подготовят и расчистят от снега подходящую площадку в центре города, обозначат её кострами. Приготовят и обед, и бензин. И я ещё вчера распоряжение дал своим помощникам связаться с журналистами здесь, в столице, и в Москве, так что готовьтесь, Николай Дмитриевич, к пристальному вниманию со стороны прессы. И ещё одно. Пришлось пообещать, что в Волочке мы с вами немного задержимся и пообедаем в доме головы. Они там торжественный приём в нашу честь готовят, отказаться никак невозможно было.

– Да я-то не против хорошего обеда, но вам же, вроде бы как, вечером обязательно в Москве нужно быть? – согласился с задержкой, но на всякий случай уточнил.

– Но мы же успеем до вечера на место прибыть? – обеспокоился Второв и даже замер в ожидании моего ответа, отложил вилку.

– Смотря насколько обед затянется, – пожал плечами. Увидел непонимание в глазах компаньона и объяснил. – Зима. Темнеет рано. Светлого времени суток всего ничего. Можем не успеть до наступления сумерек добраться до места. Так что по темноте в Москву не полечу, не желаю рисковать вашей и своей жизнью.

– А почему? – осторожно подхватил вилку Второв, подхватил очередной кусочек мяса и снова замер. – В чём именно риск заключается?

– А как в темноте садиться? И куда? Не видно же ничего, – ещё раз пожал плечами. – Если и не врежемся при заходе на посадку во что-нибудь, то приложиться о землю можем так, что только брызги от нас останутся.

– Умеете вы, Николай Дмитриевич, успокоить. Я уже подумываю, а не отказаться ли мне от вашего предложения? Бог с ней, со встречей этой. Миллионом больше, миллионом меньше, для меня это уже не критично. Кстати, а если костры на земле зажечь? – предложил Николай Александрович.

– В Москве? – улыбнулся. Соображает промышленник, вот что значит светлый ум. И принялся объяснять. – Это в Волочке костры углядеть можно, потому что сам городишко маленький, любой огонёк издалека видно. А Москва совсем другое дело. Город огромный, огней всяких в нём будет много, затеряются среди них ваши костры. Нет, по светлому времени полетим, другого варианта пока не вижу.

– Так вы же знать будете, куда именно, в какой район города мне нужно, – не согласился Второв. – Там и будете искать нужные нам огни. Из Волочка телеграфирую, они там всё и подготовят к нашему приезду.

– К прилёту, – поправил Второва. – Николай Александрович, положитесь на мой опыт. Если я говорю, что в тёмное время мы с вами внизу ничего найти не сумеем, значит, так оно и есть. Поэтому если не хотите заночевать в Волочке и пропустить вашу важную встречу, то постарайтесь сделать так, чтобы надолго с обедом не затягивать. Хорошо?

– Хорошо, – не стал спорить Второв и согласился. – Я вас понял. Так и сделаю.

Завтрак получился сытным, ну так ведь и лететь нам предстоит не летом, а зимой, когда за бортом ощутимый минус будет. Поэтому и шуба на Второве толстая, и шапка меховая и пушистая, и даже валенки, а не сапоги на ногах. Ну и я в зимнем комбинезоне и в тёплой меховой куртке. Зачем изобретать что-то новое, если и старое работает вполне надёжно. А ещё оно проверено временем. Правда, в моём мире, но от этого факта хуже уж точно не стало.

Так что в нашем пошивочном цехе на Путиловском заводе шьют не только парашюты господина Котельникова, но и вот такую замечательную одёжку для авиаторов по моему проекту. Правда, пока в единичных экземплярах, потому как спроса особого нет.

Правду сказать, инструктор в Школе один, поэтому господа курсанты косятся на меня, удивляются необычного вида одежде, но пока предпочитают носить своё. Привычка к форме, к погонам и кителям, от неё не так просто избавиться. Вот будущие технические специалисты сразу приняли свои новые комбинезоны на «ура!». После первых же практических работ на авиационной технике поняли их полезность и скупили имеющиеся у нас запасы. А кому не досталось, те заказали. Вот за счёт тех заказов цех и держится. Платить из своего кармана зарплату швеям очень накладно, а тут хоть какая-то окупаемость появилась.

Но и авиация только-только зарождается, и всё ещё у нас впереди. Выпустим первых лётчиков из Гатчинской школы, посадим их на новые самолёты, полетают они в своей форме и быстренько сообразят, что к чему, прибегут за подходящим обмундированием. А дальше всё будет только расширяться, так что нам остаётся просто перетерпеть какое-то время.

Слышно, как за окном просыпается Школа, как солдатики вышли на улицу убирать снег с дорожек и плаца. Сегодня полётов нет – я убываю в короткую командировку, для чего начальник Школы мне вчера даже подорожную выписал. Я-то поначалу не допетрил, легкомысленно рукой махнул, мол, туда-сюда по скорому слетаю, обернусь в крайнем случае за два дня и окромя лётного поля вряд ли что-то ещё увижу, но моему непосредственному командиру, Александру Матвеевичу Кованько, показались неубедительными мои заверения и отговорки. И он распорядился через строевой отдел снабдить меня всеми нужными для путешествия бумагами.

– Николай Дмитриевич, вы ещё очень молоды и жизненного опыта у вас, уж прошу меня извинить за подобную сентенцию, кот наплакал. Вы из столицы в другой город направляетесь, значит положено снабдить вас подорожной. Зачем? А если, не дай Бог, что-то в пути случится? Что тогда? Нет, без подорожных документов в любом случае вам никак не обойтись. Так что рукой не машите и вид лихой не делайте, а извольте пройти в строевую часть и немедленно получить соответствующую бумагу. И по возвращении не забудьте доложиться. Вам всё понятно? Вопросы есть? Нет? Тогда я вас больше не смею задерживать. Ступайте, голубчик.

Кованько улыбнулся мне на прощание, огладил свою шикарную бороду и сделал вид, что уже и забыл о моём присутствии, уселся за стол и нарочито демонстративно углубился в изучение каких-то бумаг.

Вышел из кабинета, помотал головой – как хорошо, что я в своё время настоял на его кандидатуре в назначении на должность начальника Гатчинской авиационной Школы. Столько забот тем самым переложил со своих на его плечи, уму непостижимо. А ведь государь надумал именно меня этой должностью изначально озадачить, да я вовремя сообразил, чем мне всё это может грозить и подсуетился с инициативой. И не пожалел о том ни разу…

– О чём задумались, Николай Дмитриевич? – окликнул меня Второв, путаясь на крылечке валенками в длинных полах своей роскошной шубы.

– Да что-то воспоминания одолели, Николай Александрович, – не стал скрывать истинной причины своей секундной задержки. Закрыл дверь на замок, ключ пристроил за верхний наличник. Воров тут нет, да и воровать у меня нечего. Из мебели лишь самое необходимое, имущества раз-два и обчёлся. Нигде не могу обжиться, не успеваю, сундук из дома в дом перевожу, вот и вся моя мебель.

– Ну, какие у вас в столь молодом возрасте могут быть воспоминания? – всплеснул руками Николай Александрович. Точнее, попытался это сделать, да шикарная шуба не позволила поднять руки. – О нашем общем деле лучше бы подумали, как раз в Москве я ваши новые идеи и выслушал бы с удовольствием.

– Подумаю, – улыбнулся.

И сбежал с заснеженного крылечка. Почистить бы его, да мне по статусу не положено. Приходится ждать, когда солдатики до моего дома доберутся. Но их у нас в школе немного, а работы по уборке снега в этом году привалило столько, что ого-го. Вот они и не справляются…

Утренний морозец прихватил щёки, стянул губы и продолжать разговор ни у меня, ни у моего напарника и компаньона никакого желания не было. Так в полном молчании и потопали к ангару по снежной целине, «потропляя заметенный след» и заново прокладывая самую короткую тропу на стоянку.

Ну а пока шли, вспоминал. Это болтать по морозу нежелательно, а вспоминать можно. Два года назад в своём мире я погиб, разбился на самолёте и очнулся уже здесь, в теле молоденького парнишки, княжича. Сам факт «попадания» воспринял более или менее спокойно, начитался тогда вдоволь соответствующей литературы. Ну, попал и попал, чего уж теперь? Зато есть отличный шанс прожить ещё одну жизнь. Ведь накопленные мной в той жизни знания никуда не делись и остались со мной. Ну а поскольку на дворе был самый конец девятнадцатого века, то знания эти могли сослужить мне неплохую службу. Ну и не только мне лично, но и стране в целом. Так и вышло.

Нет, никуда я не побежал, не стал налево и направо выпячивать свои знания, не бросился в Зимний доказывать государю свою значимость и полезность, всё равно бы никто не стал меня слушать, несмотря на высокий титул моего отца. Ну, князь. И что? Князей в Империи много, тут кое-что более весомое нужно, чтобы тебя услышали.

Вот я и стал делать то, в чём хорошо разбираюсь. Приступил для начала к постройке простейшего планера. Удачно. Впрочем, в успехе я и не сомневался, чего не сказать об окружающих меня людях. Никто кроме меня в успешное воплощение моей придумки не верил. Тем приятнее было увидеть после первого полёта их ошарашенные физиономии. Так я потихонечку начал нарабатывать авторитет…

Потом воспользовался отсутствием в усадьбе отца и раскурочил батюшкин автомобиль – мотор мне понадобился. Мотор, какое громкое название для агрегата, кое-как выдающего чуть больше одной лошадиной силы. Но мне, а точнее новому самолётику и этого хватило, и второе моё изделие полетело не по воле стихии, а подчиняясь усилиям тянущего пропеллера.

Это был второй раз, когда на меня снова обратили внимание. Мало того, в местной газетке появилась обширная статья о необычном летательном аппарате и его изобретателе. Сенсация же по нынешним временам.

Ну а дальше оставалось держать марку и успевать крутиться, что я благополучно и делал. Первый перелёт из Пскова в столицу, в Питер, пристальное внимание прессы и публики, жадной до невиданных доселе развлечений – пришлось на потеху зевакам простейший пилотаж показать, не без этого.

Ну и, в конце концов, привлёк внимание правящей элиты и самого государя. Дальше пошло-поехало. Был оправданный риск, немного актёрского мастерства и закономерный гарантированный успех в итоге. Которого не удалось бы добиться без соответствующих знаний. Знаний, которых пока ещё ни у кого здесь нет. Это аэродинамика, эксплуатация и конструкция самолётов и двигателей, самолётовождение. Плюс боевое применение. Показал на Лужском полигоне, на что может быть способна авиация, удивил местное высокое начальство точным бомбометанием. Учили-то нас на совесть.

Так что, блеснул знаниями, блеснул. На этот блеск из Москвы даже сам будущий отец русской авиации приехал, профессор Жуковский. Общий язык нашли с ним сходу. Понравился я ему настолько, что он мне в несуществующую пока зачётку сплошные оценки «отлично» наставил. Шучу, конечно, но посодействовал профессор в получении диплома экстерном, надавил авторитетом, огромное ему спасибо. Так что и в этом мне повезло.

Благоволение императора и других значимых персон Империи поспособствовали примирению в семье. В первое время ну никак не мог ужиться с мачехой. Или она со мной не уживалась, кому как нравится. А тут всё хорошо стало, даже жизнь наладилась.

На Путиловском заводе стал выпускать свои самолёты. И дело потихоньку пошло, пошло. Пришлось оформлять предприятие на отца, сам-то я ещё несовершеннолетний, но вся работа лежала на мне одном. Тянул, куда я денусь. Нужно и самому приподняться, и страну вывести в число первых своими изобретениями. Такая вот у меня амбициозная задача.

А дальше пришлось повоевать на Памире. И повоевал я там настолько удачно, что по результатам нашей подзатянувшейся командировки получил свои первые в этом времени офицерские погоны и ордена. Было за что получать, не скрою…

Так что и первая в этом мире Школа по подготовке лётного и технического состава тоже моё детище. Вот только отказался я руководить ею, сослался на молодость лет. Кованько предложил вместо себя, сам остался на должностях преподавателя соответствующих авиационных дисциплин и, самое главное, лётчика-инструктора. Кроме меня некому пока слушателей лётному делу обучать.

Наверное, и завистники у меня появились, ведь подобные успехи без благоволения его величества невозможны, но я их не знаю. Не до них мне, времени свободного нет. Вот так просто, нет, и всё. На сон и отдых с трудом выкраиваю, да и то по минимуму, только чтобы на ходу не отключиться.

Правда, в последнее время со временем полегче стало – на заводе работа налажена, там по большей части уже и без меня справляются. И лично присутствовать при сборке самолётов уже не обязательно. Государственный заказ выполним в срок, это радует. Значит, последуют другие заказы и, что не менее важно, будут деньги на дальнейшее развитие.

И, вообще, что-то мне всё больше кажется, что уже не я свою судьбу строю и руковожу событиями, а судьба ведёт меня за собой, а события руководят мной.

Иначе как объяснить свалившееся на меня предприятие Яковлева, выпускающее первые русские машины? Зачем мне ещё и эта головная боль? Я же не удержусь, начну делать что-то своё, более привычное, а не эти современные убожества, гордо именуемые здесь автомобилями. И новый двигатель, который придумал и воплотил в железе мой помощник Густав Васильевич Тринклер, мне в этом очень хорошо поможет. На стенде обкатали, на самолётах его испытали, запустили в серию и устанавливаем на все наши самолёты с небольшими модификациями. Так почему бы не установить его и на автотехнику?

Кто бы что не говорил, а в новое дело я ввязался. Потому что прекрасно понимал, что нельзя во всём зависеть от отца и его капиталов, необходимо иметь что-то своё, личное.

Нет, сам работать не собирался, моё дело осуществлять общее руководство и задавать нужные направления развития производства. В качестве директора намеревался использовать Луцкого. А чтобы он не сорвался с крючка, пообещал ему долю в акциях, хороший доход и дал слово научить компаньона летать. Именно так, я не ошибся – летать. То есть, управлять самолётом. Исполнить заветную мечту инженера, превратить её в реальность.

Дальше – больше. Не успел в новое дело ввязаться, как мне, словно снег на голову, свалился Второв, богатейший человек Империи и мой будущий компаньон в автомобильном деле. Промышленник изъявил горячее желание стать в этом деле первым. Не стал отказывать ему в таком удовольствии, он же платит. И связи у него повсюду. С таким человеком в компаньонах для меня многие двери станут открытыми. Что мне и нужно, в конечном итоге…

За воспоминаниями не заметил, как дотопал до ангара. И не устал особо и даже не вспотел. Да и снега-то насыпало не сказать что и много, нога всего по щиколотку проваливается. Ангар рядышком, пешим ходом в зимней одежде минут десять быстрого ходу. А если не спешить, то пятнадцать. Как раз это время нам с Второвым и потребовалось.

Оглянулся по сторонам – просыпается аэродром, расчищают солдатики рулёжки и стоянки от снега. Потом и взлётную полосу почистят. За это время техники успеют подготовить аппарат к вылету. Из боковой стенки ангара труба выходит, из неё сейчас белым столбом дым кверху поднимается. Значит, помощники затопили печурку и уже на рабочих местах находятся.

Что же касается взлётной полосы, то для нас не критично, успеют её от снега почистить или нет, для эксплуатации в зимний период на моём новом самолёте установлены лыжи.

А ещё он почти точная копия того, на котором я над Памиром летал, с небольшими доработками. Например, на этом уже новый мотор стоит, чуть большей мощности. Специально для себя такой сделал. Испытаю, и начнём устанавливать его на все новые самолёты.

Потянул на себя дверь и пропустил вперёд Второва. Следом и сам проскочил внутрь, стараясь особо не тормозить – залетевшие в ангар клубы морозного воздуха никак не располагали к медлительности.

Выслушал доклад дежурной смены, мол, без замечаний отдежурили, покосился на распахнутые дверки моего самолёта, втянул запахи выхлопа и разогретого масла и поздоровался с техниками:

– Матчасть в порядке? – улыбаюсь, настроение больно хорошее. – К вылету готова?

– Так точно, ваше благородие! – вытягивается во фрунт техник и улыбается в ответ – Мотор на улице прогрели, погоняли на средних оборотах, да и закатили самолёт обратно до вашего распоряжения. Замечаний к работе нет. Заглушки на воздухозаборник ставить не стали, вы же вчера говорили, что собираетесь сразу вылетать?

– Правильно сделали, – киваю довольно и уточняю. – Заправка?

– Под пробку оба бака, – без паузы эхом отзывается унтер и смотрит вопросительно. – Успели до вашего прихода долить бензина в баки. Ворота открывать?

– Сейчас предполётный осмотр проведу, и можно будет открывать. Тогда и выкатим самолёт на улицу, – зря я с дверью торопился, сейчас всё равно ангар выстудим.

Выкатили аппарат наружу, развернули параллельно воротам, и я сразу же нырнул в кабину, запускаться. Пока готовился, на пассажирское сиденье вскарабкался Второв. Ну как вскарабкался, скорее умудрился попасть с помощью техников, конечно. В своей шубе ему бы ни за что в одиночку в кабину не залезть. А тут ему и стремяночку небольшую притащили, и под локоток поддержали, и ножку помогли в коленном суставе согнуть и через порог перенести. Ну и самого легонечко подтолкнули в спину, можно сказать придали нужное ускорение и направление в сторону подушки сиденья. Сам бы он точно не удержался в проёме и наружу выпал. Говорю же, он в своих одёжках как та капуста. Такой же круглый и такой же неловкий. Положи на спину, толкни и покатится.

Следом за ним и два его саквояжа закинули, за спинку сиденья на полу пристроили.

Запустился, послушал работу мотора, глянул на приборы, убедился, что пассажир мой пристёгнут, зажал тормоза и поднятой вверх рукой запросил у выпускающего техника разрешение на выруливание.

Стояночные колодки механики убрали в кабину, но уже за моё сиденье и хлопнули дверкой, разделив тем самым мир на до и после. Поехали…

Глава 2

Отпускаю педали тормозов, и когти стальных рычагов на задних законцовках лыж под действием пружин поднимаются вверх, выходят из зацепа со снегом. Стоим на месте, никуда не движемся, в ангаре всё теплее, чем на улице, и поверхности лыж сразу прихватило морозцем, пристыли они к снегу. Приходиться добавить оборотов, чтобы самолёт стронулся с места, что я и делаю.

Ангар с техниками остаётся позади, по рулёжке с небольшим боковым проскальзыванием поворачиваем направо, и… Я резко тискаю тормоза. Самолёт клюёт носом, отпускаю на мгновение педали и тут же снова на них нажимаю, избавляюсь таким образом от возникшего при торможении отрицательного момента. В груди возникает запоздалый холодок и прячется где-то внизу живота. Хорошо, что разогнаться не успели, а то бы сейчас точно скапотировали бы, ткнулись винтом в снег! А перед этим натворили дел…

Практически прямо перед самолётом небольшое столпотворение народа. Отчётливо чёрные на белом снегу силуэты меркнут в ослепительных магниевых вспышках. Чёртовы фотографы! Ослепили совсем. Какого лешего на рулёжку вылезли? Неужели так трудно было где-нибудь сбоку встать?

Зажмуриваюсь крепко-крепко. Не по своей воле, а исключительно из-за особо неприятной обстановки громко ругаюсь матом и не отпускаю тормоза. Ничего не вижу, в глазах засветки зайчиками скачут. Останавливаемся, противный скрип железа по льду проникает в кабину через звук работающего мотора, заставляет поёжиться.

Бросаю управление и тру глаза, слёзы так ручьём и текут. Вспомнил о пассажире, ругаться громко перестал, но продолжаю вполголоса шипеть нечто нецензурное в сторону журналюг. Откуда они тут взялись? На секретном-то объекте с пропускным режимом? Да вдобавок сумели каким-то образом на лётное поле пробраться, куда посторонним вообще-то вход запрещён?

– Это я упросил полковника Кованько выдать им пропуск на сегодняшнее утро, – виноватым голосом откликается Второв. Похоже, я эти свои мысли вслух произнёс?

– Для чего? – наконец-то становится легче, пропадает резь в глазах, высыхают слёзы. Зайчики, правда, ещё прыгают, но быстро сходят на «нет».

– Вчера же мы с вами решили, что освещение перелёта прессой не помешает? – удивляется моей забывчивости компаньон. – Это не только прибавит вам популярности, но и позволит хорошо заработать. Неужели забыть изволили, Николай Дмитриевич?

– Перелёт у нас с вами предстоит сложный, хлопот с подготовкой к нему потребовалось много, – вздохнул и вроде бы как оправдал свою забывчивость. А ещё Второв забыл упомянуть, что пресса не только мне прибавит популярности, но и ему. При случае можно легко козырнуть сим фактом, особенно когда он будет подкреплён многочисленными фотографиями. Ну да ладно, перелёт только начинается, посмотрим, что дальше будет. Хотя, если судить по такому лихому началу, то дальше будет ещё хлеще. – И впрямь забыл. Ладно, поехали.

Отпустил тормоза, толкнул рычаг управления двигателем вперёд. Мотор рыкнул, потащил самолёт по рулёжке. Не сдержался, надавил на левую педаль, добавил немного оборотов, засыпал журналистов снегом из-под пропеллера. Отомстил, можно сказать, таким образом за свой испуг и засвеченные вспышками глаза. А и впрямь, вылезли прямо под винт. А если бы не удалось затормозить? Порубал бы всех в капусту. По возвращении нужно будет обязательно эти два вопроса поднять – почему пропустили на лётное поле и почему без сопровождения?

Морозно на улице, на малом газе скользим настолько легко, что приходится то и дело подтормаживать. Мимо рулёжки, на которой сейчас трудятся со скребками в руках солдатики, прямо на полосу. Разворачиваюсь по курсу взлёта, толкаю рычаг управления оборотами вперёд до упора и старательно выдерживаю направление разбега. Уходить в сторону нежелательно, за моим взлётом сейчас столько глаз наблюдает, что ого-го. А я инструктор, поэтому и разбег у меня должен быть ровный, словно по линеечке, а не как бык пометил.

Скорость набираем быстро, по указателю пора брать ручку на себя, что я и делаю. Отрываемся легко, и сразу же иду в набор высоты. Справа охает пассажир, скашиваю глаза на него и успеваю заметить, как он быстро-быстро крестится. И даже вроде бы как за шумом работающего мотора сумел слова молитвы услышать. Пускай, хуже не будет. Правым креном плавно встаю на курс, слегка прибираю обороты, у нас бы сказали – перевёл на номинал, и иду с набором в сторону Вышнего Волочка. Воздух морозный, холодно, стёкла по краям рамок быстро покрываются изморозью, а сами рамки пушистым колючим инеем. Рукой в перчатке провожу по заиндевевшей ручке двери – от неё так и тянет холодом, через мех это чувствую. Отбор воздуха от мотора направляю на лобовик, и тёплый поток быстро притормаживает начавшееся обледенение.

Всё тепло идёт на обдув лобового стекла, поэтому в кабине очень холодно. Теплее, конечно, чем за бортом, но шубу Второв не зря надел. Зато дышать становится чуть легче, воздух становится не таким морозным и уже не обжигает лицо.

Высота растёт быстро, лопасти пропеллера рубят тугой и плотный воздух, уверенно тянут аппарат вперёд. Займу эшелон, осмотрюсь, тогда и подкорректирую направление. На шестистах с небольшим метрах входим в плотную облачность и дальше пилотирую по приборам.

Очень интересно в этот момент наблюдать за пассажиром. Чем ближе оставалось до нижней кромки облачного покрывала, тем сильнее опускался вниз Второв, самым буквальным образом сползал вниз по сиденью, вжимал голову в плечи и не сводил глаз с надвигающегося мохнатого серого покрывала. На входе в облака отшатнулся, зажмурился, руки перед собой выставил, словно боялся в стену удариться. Понимаю, поэтому усмехаться не стал и вообще что-то комментировать или успокаивать Николая Александровича посчитал ненужным. Сделал вид, что ничего кроме приборов меня не интересует, и вообще есть что-то более важное, чем наблюдение за испуганным пассажиром. Например, пилотирование в облаках. Сложно? Без соответствующего навыка ещё как. Из приборов в кабине установлены авиагоризонт простейший, указатели высоты и скорости. И достаточно.

Иду в наборе, ну и курс выдерживаю, чтобы в сторону не уйти. Лететь нам около часа до основного площадного ориентира на нашем маршруте, до озера Ильмень. Оно как раз должно на траверзе у нас оказаться, внизу по правому борту. При условии, что через час полёта облачность пропадёт. Кстати, интересная особенность с облачностью на северо-западе. Небо сплошь затянуто, хмарь, дождь, а стоит отлететь километров на сто, сто пятьдесят южнее и облачность пропадает. Как в другой мир попадаешь, в котором весело светит солнце, а небо синее-синее. Оглянешься назад, а там сплошной стеной стоит плотная тёмно-серая кучёвка. Галирад, одно слово…

Ну а если не пропадёт облачность, тогда ничего другого не останется, как снизиться под облака и осмотреться. Другого быстрого и надёжного способа скорректировать направление и выйти на ЛЗП, линию заданного пути, не вижу. Нет, можно ещё и полетать туда-сюда змейкой, пожечь топливо и в результате найти дорогу из Петербурга в Москву, но это второй способ после основного.

Или ещё хлеще есть вариант сориентироваться. Например, воспользоваться методом опроса местных жителей. Сядем рядом с какой-нибудь деревушкой и узнаем, куда нас волей ветрил занесло. Или не ветрил, а волей тянущего пропеллера и раздолбайством пилота. Но этот вариант, уверен, буду использовать лишь в самом крайнем случае. А пока мне в помощь компас, карта, счисление пути и умная голова.

Высоко забираться не стал, набрал полторы тысячи метров и перевёл аппарат в горизонтальный полёт. И ещё прибрал обороты. Продолжаем лететь по приборам, из облаков так и не удалось выскочить. Периодически поглядываю в боковое окошко на левую плоскость, смотрю, нет ли на лобовой кромке льда. Ну и мотор слушаю, не изменился ли звук его работы, не появилась ли вибрация. На пропеллере лёд тоже быстро нарастает в соответствующих условиях. К счастью, обледенения нет, но контролировать это дело не прекращаю. Забеспокоившегося пассажира успокоил улыбкой. Ничего говорить не стал, перекрикивать гул мотора и надрывать связки неохота.

Минут через пятьдесят полёта в сплошной облачности под нами начали появляться первые разрывы. Сначала небольшие, потом диаметром побольше, а потом кучёвка раз и пропала вообще. Выскочили из облаков. И красота! Вокруг солнце, над головой синее небо, земля под нами белая-белая от снега, замысловато разрисованная отчётливо просматривающейся паутинкой многочисленных рек и дорог. И справа впереди, на пределе видимости наконец-то увидел огромное озеро. Настолько огромное, что до противоположного от меня берега вообще взглядом не дотянуться, не просматривается он.

Доворачивать вправо и корректировать курс не стал – направление в принципе верное, отклонение заданной линии пути небольшое, летим в нужную сторону, и это сейчас главное.

Ну и что не менее важно, облаков впереди не наблюдается, и горизонт чист. Правда, видимость так себе, по горизонту дымка сильная. До озера вроде бы и недалеко, на глазок километров пятнадцать-двадцать будет, но и оно в этой дымке тает. Впрочем, с полутора тысяч метров и такая видимость за счастье, невооружённым глазом дальше всё равно ничего не увидишь, как не старайся. Так что и с расстоянием мог запросто ошибиться в любую сторону. Поэтому пока пойду прежним курсом, увижу впереди железную дорогу, тогда и доверну вправо. И дальше уже над ней пойду.

Толкнул в плечо Николая Александровича, подбородком указал, в какую сторону смотреть. Ага, заметил озеро, прилип носом к боковому стеклу. Кстати, на солнышке теплее стало, изморозь со стёкол потихонечку уходит.

А ещё через час полёта впереди показался Вышний Волочёк.

Садиться пришлось на реку, практически рядом с Богоявленским собором. Никакой плотины и разливов здесь нет, речное русло, и не сказать, что широкое, но для посадки моему самолёту места достаточно. Главное, чтобы поверхность льда была ровная.

Снизился, прошёл над верхушками деревьев, разогнал печные дымы, распугал ворон, заставил прохожих задрать головы вверх, выполнил проход вдоль набережной. Развернулся и совершил мягкую посадку прямо на лёд. Ну а что, не в центре же на улицу садиться? Пусть её и расчистили для нас, и места для самолёта достаточно, но зевак там столько, что о безопасной посадке можно было сразу забыть. Нет уж, лучше на реку примоститься.

Тем более, посмотрел я на эту реку, заломов и торосов нет, прорубей не видно, мостков на берегу тоже не заметил. В общем, сел и сел. Скорость на посадке погасил до минимально возможной, чтобы максимально сократить пробег, притёр лыжи к снегу и покатился как раз по направлению к Собору. Напротив него и решил остановиться. Берег тут невысокий, хотя чуть в стороне, где покруче будет, ребятишки на ледянках кататься умудряются, накатанные пологие дорожки там хорошо видны. Вон, пацанята наверху замерли, на нас во все глаза глядят.

Ткнулся носом в берег, под самым собором и подальше, кстати, от того места, где ребятишки с горки катаются, заглушил мотор, перекрыл подачу топлива и обесточил, отключил электропитание. Глянул на замершего в оцепенении Второва – это же у него первая посадка! То-то он в ступоре находится. Ничего, обвыкнется. Освободил Николая Александровича от ремней, освободился сам. Как раз и пассажир в себя приходить начал.

– Николай Дмитриевич, честно скажу, многое довелось на своём веку испытать. И плохое было, и хорошее. Но это вообще нечто! У меня даже слов не хватает, чтобы свой восторг описать, – повернул ко мне бледное до синевы лицо компаньон. А глаза-то, глаза! Горят ярким лихорадочным блеском.

– Понравилось? – снисходительно улыбаюсь и вспоминаю свой первый самостоятельный вылет. Восторгов тогда было ого-го сколько. Так что я Николая Александровича сейчас прекрасно понимаю.

– Не то слово! – краска медленно возвращается на лицо Николая Александровича. Губы розоветь начали. – Расскажу домашним, так не поверят же.

Потом выбрались наружу, тут пришлось помогать компаньону вывалиться из кабины и спрыгнуть на снег. Стремянки нет, а он, как я уже говорил, в этой своей шубе очень уж неповоротлив. Захлопнули дверцы, вскарабкались по склону на набережную, осмотрелись и принялись дожидаться властей. То, что они прибудут, сомнений не вызывало, видел же я в центре города приличное скопление народа.

Ну а чтобы ускорить это дело, пришлось катающихся с горки ребятишек в качестве посыльных привлечь. Они же, как увидели опускающееся с небес чудо с крыльями, так и замерли на месте. Только всё на церковь поглядывали, да то и дело крестились. И подходить опасались, пришлось на расстоянии перекрикиваться.

Уже сомневаться начал, что получится у меня достучаться до чьего-нибудь сознания, да один из пацанят оказался то ли смышлёнее прочих, то ли смелее и толковее. Покивал головой и умчался рысью в сторону центра. К его чести стоит сказать, что умчался не просто так, а после твёрдого моего обещания вознаградить его за оказанную мне услугу рублём. Не больше и не меньше. За меньшую сумму он просто не хотел никуда от захватывающего зрелища убегать. А больше уже я бы не дал. Не потому, что жалко или жадность обуяла, просто всё имеет свою определённую цену.

– Николай Дмитриевич, а ведь вам придётся сдержать обещание и выделить сорванцу рублишко, – посмеиваясь в усы, развернулся ко мне Второв. Всем телом, как башня в своей толстой шубе.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пятнадцать минут мальчонка вернулся обратно, лихо прошлёпал разбитыми валенками по натоптанной в снегу тропе и остановился в нескольких шагах от нас.

– Щас будут, – гордо выпрямился, поправил свой треух и покосился на стоящий под берегом самолёт. Хотел лихо сплюнуть в сторону, да покосился в нашу сторону, потом на самолёт глянул и передумал, проглотил скопившуюся во рту слюну. И замер в ожидании. Всё это время его менее смелые товарищи так и стояли безмолвно в отдалении.

Протянул огольцу загодя приготовленную монету, и она чудесным образом исчезла из моих пальцев. А мальчонка уже мчался прочь от нас, то и дело запинаясь нога за ногу в своих огромных, явно не по размеру, валенках.

Потом набежала толпа, местное начальство чуть ли не на руках носила довольно жмурящегося от подобного внимания Второва, заглядывала с подобострастием ему в рот при каждом произнесённом им слове. То и дело прямо в лицо полыхали магниевые вспышки, это журналисты делали свою работу.

Досталась и мне толика славы после слов Николая Александровича, что это летающее чудо именно моих рук и ума дело, и привёз его сюда тоже я. Вот так, представил меня в роли извозчика. Я не передёргиваю, но общий смысл был приблизительно такой. Задело ли это меня? Совру, если скажу нет. Задело ли серьёзно? И опять «нет». Понимаю, что он так воспитан, привык, поэтому решил пока не обращать своего внимания на такую, буду считать, оговорку. Но посмотрю, что дальше будет. И если зарвётся, то сотрудничеству нашему тут же настанет конец. И плевать мне на его большие деньги, свои заработаю…

Нужно отдать должное, с обедом Второв не подвёл, с его подачи мероприятие это много времени не заняло. Больше фотографировались в компании местного чиновничества и наиболее значимого торгового люда. На скорую руку перекусили и вернулись на берег к полудню. Запустились, взлетели и через два с небольшим часа уже были над Москвой…

***

Мария Фёдоровна долго думала, каким именно образом донести до супруга сделанные ею выводы после самым, конечно же, случайным образом услышанного разговора между старшей и младшей дочерями. И ничего лучше не придумала, как передать дословно то, что не давало покоя весь день.

– И что тебя так обеспокоило, что ты решила поделиться этим со мной? – после непродолжительного раздумья ответил супруг. – Ничего особенного в этом интересе я не вижу. И он вполне объясним, возьми любую газету или журнал и обязательно найдёшь там или фотографию или очередную хвалебную статейку о нашем молодом человеке.

– Видишь, уже и ты попался на эту удочку, – воскликнула Мария Фёдоровна и с резким щелчком сложила костяной веер. – Ты только что назвал его нашим!

– Это просто распространённое выражение, и ничего более, – добродушной улыбкой в бороду постарался скрыть своё смущение император.

– Пусть так, – нахмурила брови императрица. – Но мне не нравится, что этого молодого человека стало слишком много в нашем окружении. Куда не пойди, везде только и слышишь разговоры о самолётах, о князе, о князе или о самолётах. Немудрено, что и Оленька попала под влияние общего мнения и увлеклась молодым Шепелевым.

– Не думаю, что Ольга способна попасть под влияние чужого мнения, – мягко возразил Александр Александрович.

– Способна или не способна, уже не нужно гадать. Нужно принимать меры!

– Какие меры? О чём ты говоришь? Я сейчас не о нашей дочери, а о молодом князе. Чем он тебе так не угодил? Даже если всё так, как ты поняла, и Ольга на самом деле немного увлеклась этим молодым человеком, то я не думаю, что увлечение это настолько серьёзное, что на него стоит обращать наше внимание. Всё пройдёт, – постарался успокоить взволнованную супругу император.

– А если не пройдёт? Если это увлечение и впрямь серьёзное? Что тогда? – в руке Марии Фёдоровны жалобно хрустнул веер и просыпался обломками на пол.

– Что тогда? – Александр Александрович проследил взглядом за падающими на пол обломками и поднял взгляд на супругу. – Не знаю. Это наша дочь и мы оба желаем ей счастья. Чем тебя в таком случае не устраивает Шепелев? Молодой, красивый, перспективный. Род старый, голова светлая, дурных наклонностей не имеет, в порочных связях не замечен, способствует всеми силами укреплению нашей державы. Чем он хуже этого… Этого…

Император скривился, вспоминая очередную кандидатуру в предполагаемые мужья его младшей дочери и добавил:

– Государственный заказ выполняет в срок, обучает пилотов в организованной им же школе. Кстати, скромен. Не встал во главе, хотя я и предлагал ему лично возглавить новое учебное заведение, а разумно предложил назначить на эту должность более опытного офицера. И сейчас, как мне доложили, собирается расширить дело. По случаю прикупил бывшее предприятие Яковлева. Уверен, с его знаниями и способностями у нас скоро не только самолёты и пилоты появятся в нужных Империи количествах, но и автомобили.

– Смотрю, ты к нему благоволишь, – устало вздохнула Мария Фёдоровна. – Осыпал не по заслугам наградами, званиями не по возрасту. Отзываешься хорошо. Признайся, нравится тебе молодой Шепелев?

– Он не девица, чтобы мне нравиться, – отрезал Александр Александрович и спохватился, увидел обращённый на него возмущённый взгляд супруги. – А награды и звания свои заслужил по праву. Лучше скажи, что ты хочешь от меня на самом деле? Неужели на самом деле тебя настолько молодой княжич взволновал:

– Не княжич, а увлечение нашей Оленьки, – вздохнула Мария Фёдоровна. – Я не желаю, чтобы это увлечение переродилось во что-то более серьёзное. Нас тогда не поймут здесь, не примут в Европе, а уж что будет с репутацией, подумать страшно.

– Вот уж что меня меньше всего волнует, так это мнение захудалой Европы! – вспыхнул Император. – И мне плевать, поймут ли меня здесь или нет! Никуда они не денутся.

– Ты забываешь о дочери, – мягко осадила разбушевавшегося мужа Мария Фёдоровна.

– Хорошо, – остыл Александр Александрович, стоило только супруге упомянуть имя Ольги. – Что ты предлагаешь?

– Нужно убрать куда-нибудь подальше этого Шепелева, – тут же предложила свой вариант императрица. И заторопилась, увидев, как после таких слов вскинулся супруг – Выждать какое-то время, по истечению которого и будет понятно, что на самом деле с нашей дочерью происходит. Увлечение это или что-то более серьёзное? После этого можно будет вернуть князя в столицу.

– А кто будет выполнять государственный заказ в его отсутствии? – вздохнул Александр Александрович, которому, как и любому отцу, судьба собственной дочери была дороже судьбы какого-то князя.

– Ты же сам только что говорил, что заказ почти выполнен, – нарочито удивилась императрица. – И, насколько я знаю, работа на заводе налажена, и князь там практически не появляется. Он даже живёт сейчас в этой своей Школе. Уедет он или останется, работа не остановится.

– И когда ты успела узнать всё это? – удивился император.

– Сейчас и узнала, – придвинулась поближе к мужу Мария Фёдоровна. Она совсем недавно провела обстоятельный разговор с Начальником жандармской службы и с кое-какими его подчинёнными. Поэтому знала почти всё и смело взяла его за руку. – Скоро у школы будет первый выпуск, вот после выпуска можно куда-нибудь этого Шепелева и отправить. Тогда и узнаем, что с нашей Оленькой происходит. Ты согласен?

Император задумался, второй рукой осторожно погладил женины пальчики и кивнул:

– Хорошо…

Через некоторое время императрица вышла из кабинета, улыбнулась и тихо прошептала:

– А я на всякий случай ещё кое-что сделаю…

Глава 3

Местом для посадки и последующего взлёта, само собой, было выбрано Второвым не случайно. Ходынское поле, знаменитое своими гуляньями при коронациях и Всероссийской художественно-промышленной выставкой имело помимо военных лагерей с казармами и роскошный, по уверению Николая Александровича, ипподром. Последний меня и интересовал больше всего, потому что именно там мне и предстояло посадить самолёт…

– Ну почему вы такой упрямый, – сокрушался Второв, грозно топорщил усы, всплёскивал руками и принимался в очередной раз меня уговаривать. – Поверьте, вариант с посадкой самолёта прямо перед центральным подъездом Выставки будет наилучшим решением!

Промышленнику угодливо поддакивали изрядно задобренные им местные чиновники, звенели наполненными бокалами, произносили тосты во здравицу и восхваляли смелость и самоотверженность Николая Александровича. Ну и мне доставалась толика внимания, но, в основном, от девиц и их мамаш. Стреляли глазками, прикрывались веерами, манили обольстительными улыбками, потряхивали кудряшками замысловатых причёсок.

А мне сейчас было не до них, мне бы с Второвым при всех не поругаться. Ошарашил он меня своим очередным предложением. И ведь, змей хитромудрый и опытный, подобрал и место, и время, когда можно без опасения за свой авторитет сделать мне подобное предложение.

Ведь всё уже было оговорено и не один раз – садимся на Красной площади! И вот те нате…

Откровенно говоря, мне-то по большому счёту всё равно, где садиться, на площади или на Ходынке. Но на площадь я уже настроился, да и, откровенно говоря, подобная посадка в таком месте наверняка в анналы войдёт. А Ходынка… Ну, Выставка всемирная, и что? Гулянья народные… Так они и на площади каждый день проходят.

А Второв не унимается, продолжает соловьём заливаться. Поневоле прислушался к доводам компаньона:

– Признаться, мне и самому на площади было бы удобнее. Там всё близко, не то, что на Ходынке. Но зато нет ипподрома с огороженным и ровным беговым полем. А булыжник? Вы, наверное, забыли о булыжнике на площади? Да по нему на коляске едешь и зубы сжимаешь, чтобы язык не прикусить. А при ходьбе то и дело спотыкаешься. Нет, на ипподроме для вашего самолёта условия гораздо лучше!

А ведь разумно, чёрт побери! Убедил меня Второв упоминанием о казармах и павильонах Выставки. Где как не там можно укрыть самолёт от непогоды и праздного любопытства зевак? И обеспечить дополнительной охраной.

– А на площади ваш самолёт будет стоять под открытым небом и никакая охрана не убережёт его. Там же торговые ряды! Извозчики со своими лошадьми и возками! А ну как испугается звуков ревущего мотора какая-нибудь животина и понесёт, не разбирая дороги? И что тогда? Ладно, вы себя не жалеете, Николай Дмитриевич, так хотя бы пожалейте самолёт, – вкрадчивым голосом мягко додавливает меня неубиваемыми аргументами Второв, при этом пристально всматриваясь мне в лицо и внимательно считывая эмоции. – Лучше ему будет на Ходынке, лучше!

Непонятна предпоследняя фраза. Да я себя вроде бы как больше всего жалею.

– Это вам так кажется. А мне с моим свежим взглядом со стороны хорошо заметно, что вы просто на износ работаете, – укоризненно произнёс Николай Александрович. – Понимаю, молодость, сил много, всё по плечу. Кажется, что можешь горы свернуть. Сам таким был. А потом приходит понимание, что и сил недостаточно, и горы слишком высоки. А время ушло. А ведь на свете много куда более простых, но оттого не менее интересных дел, что требуют не только нашей полной отдачи, но и немало при этом отдают взамен.

Вот, опять я вслух подумал? Да сколько можно! Нет, прав Второв, прав, надо отдыхать, а то скоро у меня совсем голова поедет от всей этой кутерьмы. В общем, на предложение о замене Красной площади на Ходынский ипподром согласился. И даже не сильно воспротивился задержаться в златоглавой пару лишних деньков.

А и впрямь, в подорожной конкретных чисел не обозначено, а отдых мне точно не помешает, нагрузка на меня в последнее время навалилась неимоверная. Практически ежедневные вывозные полёты с курсантами школы, регулярные поездки на Путиловский завод, выполнение казённого заказа на самолёты и недавняя сделка по покупке Яковлевского предприятия. Всё это потребовало огромных усилий и множества сожжённых нервов.

– Хорошо, Николай Александрович, ваша взяла. Сядем мы на ипподром, уговорили. Но если вы не обеспечите мне заправку, крытый ангар с охраной и должный отдых, то я немедленно улечу в Петербург. А вам придётся добираться туда самостоятельно, – обозначил хоть какие-то условия.

– Вот и замечательно. Всё будет. И заправка, там же выставка, и охрана, и отдых. Последнее я лично организую. Сейчас отобедаем, и хозяева этого гостеприимного города соизволят оказать нам небольшую услугу, предоставят в моё распоряжение телеграф, – заулыбался довольный Второв и переглянулся с подобострастно закивавшими ему чиновниками Волочка. – Свяжусь с Москвой и всё решу, даже не сомневайтесь.

***

Полковник Изотов глубоко вздохнул и покосился на портрет государя. То ли луч солнца упал на лицо императора, то ли воображение у жандарма разыгралось, но на какой-то краткий миг показалось ему, что государь грозно нахмурился.

Полковник ещё раз вздохнул, собрался с силами и продолжил весьма неприятный разговор, который ему самому очень не нравился. Но и воспротивиться прямому приказу начальства, пойти наперекор монаршей воле он не посмел. И как бы хорошо не относился жандарм к молодому Шепелеву, как бы не был обязан ему за свою успешную карьеру и просыпавшиеся дождём после Памирского вояжа награды, сделать он ничего не мог. Если только подать в отставку. Но последнее в планы полковника точно не входило. Поэтому к порученному ему делу он отнёсся с полной серьёзностью и добросовестностью.

– Дарья Александровна, я всё понимаю, – в который уже раз повторял свои доводы жандарм. – Для всех будет лучше, если вы уговорите своего мужа взять бразды правления на производстве в свои руки. Его сын, как мы видим, забросил это дело. Оно ему уже неинтересно. Молодой человек постоянно пропадает то в Гатчине, то где-либо ещё, но только не на заводе. А казённый заказ ждать не будет, штрафы за задержку предусмотрены огромные. Даже сейчас, в эту минуту он находится… Где бы вы думали?

Изотов в ожидании ответа остановился у своего кресла и, наконец-то, посмотрел в глаза сидящей перед ним женщины. И сразу же вильнул взглядом, отвёл его в сторону.

– Откуда я знаю? – удивилась посетительница. Она уже устала от этого необычного разговора и откровенно тяготилась общением с жандармом. – Может быть, на своём недавнем приобретении?

– Не угадали, – натужно рассмеялся полковник. – Николай Дмитриевич в данную минуту изволит кутить в ресторане господина Лопашова, в Москве.

– Я читала утренние газеты, – растерялась гостья, но быстро пришла в себя, собралась с духом и твёрдым голосом произнесла. – Это было вчера, не так ли? Но ведь Николя находится там в командировке? Газеты вовсю трубят о новом мировом рекорде русской авиации, о первом в мире перелёте на столь большое расстояние и превозносят героизм и самоотверженность молодого авиатора и его компаньона, известного промышленника и мецената, российского подданного господина Второва. Или это не так?

– И так, и не так, – в который уже раз вздохнул полковник и поймал направленный на него мимолётный, но очень внимательный взгляд посетительницы. Не проста она, ох, не проста, аккуратнее нужно вести разговор. Ошибки ему не простят. – Мировой рекорд есть, с этим фактом никто не спорит. Другое дело, что этот перелёт ни с кем не согласован в верхах. А ведь князь находится на военной службе и должен каждый день работать с курсантами, обучать их лётному делу, проводить теоретические занятия в классах. Вместо этого он без разрешения начальства берёт и улетает в Москву! И вместо того, чтобы сразу вернуться обратно, он весело проводит время в ресторанах. С девицами! Вот, посмотрите у меня на столе свежие Московские газеты. Посмотрите, посмотрите на фотографии, не стесняйтесь. Скажите, разве это разумно? Поступок взбалмошного мальчишки, а не офицера, вы уж извините меня за подобную горячность.

Полковник замолчал, потянулся к графину и налил в стакан воды. Предложил посетительнице, но та отказалась, очень уж была увлечена просмотром предложенных газет. К радости жандарма княгиня больше времени уделила просмотру как раз той самой фотографии, где молодой князь был запечатлён в компании весело хохочущих девиц.

Жандарм сделал несколько больших глотков, довольно улыбнулся и мягко надавил на посетительницу:

– Я столько времени провёл с ним на Памире и увидеть подобное отношение к военной службе для меня, как для блюстителя законов империи просто недопустимо! Надеюсь, вы разделяете моё мнение, как добропорядочная гражданка и подданная его величества?

– Согласна, подобное поведение недостойно аристократа и офицера. Я сразу же по возвращении проинформирую мужа об этом. Давайте говорить откровенно, вы же этого добиваетесь? – выпрямилась на стуле княгиня и отложила в сторону газету.

– Вы желаете говорить откровенно? – присел полковник. – Извольте. Его величество разочарован легкомысленным отношением Николая Дмитриевича к своим обязанностям. Большего я вам сказать не имею права, но вы же меня понимаете?

Полковник многозначительно помолчал и внимательно посмотрел на посетительницу.

– Понимаю, – согласилась Дарья Александровна. – Почему вы не обратитесь напрямую к мужу? Это его сын и кому как не ему первому необходимо об этом знать?

– Мы считаем, – полковник движением бровей указал княгине на портрет государя на стене. – Что только вы с присущей вам, как и всем женщинам, мягкостью и любовью сможете правильно донести до супруга все эти неприятные вести. А мы люди грубые, служивые, привыкли рубить с плеча. Боюсь, князь может неправильно нас понять и в своей горячности наломать дров. Нам бы этого очень не хотелось, поэтому и решили обратиться к вам.

– Донести, я поняла. Что ещё я должна, по вашему, сделать? – ещё больше выпрямила спину княгиня.

– Для вас и для дела было бы хорошо, если бы выпуск новых самолётов на Путиловском заводе полностью взял бы на себя Дмитрий Игоревич.

– Насколько мне известно, он и так является там основным акционером и, более того, все счета открыты на его имя?

– Да, верно. Но этого мало. Нужно отодвинуть в сторону от производства Николая Дмитриевича. Боюсь, после всего этого, – Изотов кивнул на разложенные на столе московские газеты. – Он потеряет благоволение государя. Последствия такого проступка нетрудно предсказать. Я уже не говорю о репутации, вероятного остракизма от двора, последующего за ним неприятия в свете и прочем. В конце концов, вам же не нужны убытки на предприятии?

– Хорошо, я вас поняла. Сегодня же поговорю с мужем. Есть что-то ещё, что мне необходимо знать или я уже могу идти? – Дарья Александровна встала, заставляя тем самым полковника вскочить с кресла.

– Было бы хорошо, если бы и бывшее предприятие Яковлева перешло под управление не Николая Дмитриевича, а вашего супруга, Дарья Александровна, – предложил жандарм. – Нам известно, что у вашей семьи есть толковый юрист. Паньшин, если не ошибаюсь? Так вот, было бы замечательно, если бы и отчисления за привилегии поступали бы не на счёт Николая Дмитриевича, а на счёт вашего супруга. Вы же знаете, большие соблазны преумножают многие печали. Кто ещё позаботится о пасынке и наставит его на путь верный, если на вы, Дарья Александровна?

– Я передам ваши слова мужу, – коротко кивнула княгиня.

Развернулась и вышла из кабинета, не попрощавшись. И ей очень не понравились сказанные жандармом в заключение слова. Какими бы ни были сложными отношения мачехи с пасынком, но опускаться до подобного ей не хотелось. «Передам весь разговор в точности Дмитрию, пусть он решает», – подумала княгиня и успокоилась.

***

Наутро я проклял и себя, и сказанные мной необдуманные слова в Волочке, и сам Волочёк. Не было бы там посадки и последующего за ней торжественного ужина, и не состоялся бы у меня со Второвым тот разговор. Не уговорил бы он меня садиться у Выставки, и не поставил бы я ему своих условий. Теперь вот приходится отдуваться.

В чём дело? А в сказанных мной словах по обеспечению должного отдыха для меня. И всё бы ничего, но только должный отдых мы с Второвым понимаем по-разному.

Если я под этим подразумеваю нормальный здоровый сон в чистой постели и хороший завтрак наутро, то для Николая Александровича это простое понятие перерастает в нечто большее.

Нет, ко сну у меня претензий нет, выспался я замечательно. И дом у компаньона, точнее у его отца Александра Фёдоровича прекрасный. Шикарная ванна, горячая вода, плитка на стенах и махровые полотенца – всё выше похвал. Нет, золотого унитаза не было, каюсь, специально полюбопытствовал. Очень уж поразил меня рассказ моего начальника, полковника Кованько, о царящей в этом особняке роскоши. Или у нас с полковником различные представления о роскоши? Может быть.

Горничные были обходительны и предупредительно вежливы, красивы и доступны. Каюсь, не удержался, да и кто бы на моём месте смог противиться такой красоте, ненавязчивой, но неотразимой настойчивости и последующей за прелюдией мягкой податливости? Я вот не смог. Хотя мелькала, мелькала где-то на краю сознания в первый момент мысль о праведном воздержании. Всё-таки чужой дом с такими же чужими порядками, я тут в гостях. В общем, мысль промелькнула и благополучно растаяла, как утренняя дымка на жарком солнце.

Что было дальше, рассказывать не стану, потому что офицеры и джентльмены никогда не рассказывают о своих победах на этом фронте. Ну а если кто-то и рассказывает, то, поверьте, это и не офицер, и не джентльмен…

Через некоторое время был приглашён уже другой горничной на завтрак. Первая-то сразу исчезла, на прощание одарила ласковым поцелуем, и пока я блаженствовал, быстро выскользнула за дверь. Платьишко накинула, а фартучек с наколкой так и скомкала в руках, не стала надевать. Словно застеснялась и решила поскорее исчезнуть. Замудряться не стал, её дело. Вины за собой никакой не чувствовал, всё у нас произошло по обоюдному согласию, ни к чему её не принуждал, скорее меня принудили, а я и поддался. Я такой доверчивый!

Кстати, вошедшая с моего разрешения в спальню очередная горничная так и остановилась на пороге, ближе подходить не стала. Вряд ли чего-то заопасалась, скорее, побоялась меня в спальне задержать. А я бы точно ещё разок задержался. Или даже два. Но, видать, не судьба.

Девица присела в книксене, вот интересно-то, мило улыбнулась этакой фарфоровой дежурной улыбкой прелестницы и передала приглашение присоединиться к хозяину за завтраком. Хорошо ещё, что не предложила помочь одеться и умыться, а то бы точно к завтраку не успел.

Николай Александрович соизволил проснуться и предложил составить ему компанию за обеденным столом. И при чём тут я? Пусть компанию ему собственные домашние составляют. Есть жена, сын и дочь, почему бы с ними не пообщаться? Или с отцом, Александром Фёдоровичем почему бы ему не поговорить? С Клавдией Яковлевной, мачехой?

Но это я так, по привычке больше бурчу, очень уж меня разнежила огромная пуховая перина и недавнее приключение с миленькой горничной. И завтракать пока нет желания, вчерашний поздний и обильный ужин ещё не успел полностью перевариться. Правда, ужинать вчера пришлось в гордом одиночестве, так как Николай Александрович почти сразу же уехал на свою важную встречу. Его родственники тоже не показались, не стали докучать мне своим присутствием и расспросами, за что им моё большое человеческое спасибо. Всё-таки я на самом деле здорово устал, и прав мой компаньон – нормальный отдых мне не помешает…

Раскланялся, поздоровался, пожелал всем доброго здоровья и приятного аппетита и уселся на обозначенное место за столом. Накрахмаленную салфетку цеплять за отворот кителя не стал, положил на колени. Отказался от горячего, попросил кофе и бутербродик с колбасой и сыром. Этим и ограничился. Разговоры за столом не вели, даже дети сидели и чинно завтракали. Младшую, правда, кормилица с ложечки кормила. А старший сын Николая Александровича самостоятельно кашу ел и всё на мои погоны и награды косился.

После завтрака детей увели прочь из столовой под капризное хныканье Оленьки, а взрослые переместились в зимний сад и попросили подать кофе. Ну а я от кофе отказался, взбадриваться мне не нужно, я уже так взбодрился, что ого-го. Опять же, за модой не гонюсь, мне бы лучше чаю. Без ничего.

Вот под кофе с чаем и завязался у нас весьма, как оказалось, непростой разговор. Супруга Николая Александровича больше помалкивала, а сам хозяин по неизвестной мне причине решил пооткровенничать. Поведал, что приехали они в Москву из Томска совсем недавно, решили продолжить и расширить семейное дело.

– Золотодобыча в Сибири хорошее дело, прибыльное, но очень хлопотное, – обмолвился Николай Александрович. – И климат там суровый, а у меня дети. Им и образование соответствующее требуется, и окружение приличное.

– Неужели всего этого не было в Томске? – не поверил собеседнику. Я-то, в отличие от многих современников прекрасно знаю, что из себя представляет сейчас Сибирь. – Насколько я знаю, образование там ничуть не хуже столичного. А возможностей показать себя как бы даже не больше.

– Согласен, – Улыбнулся Второв. – Но это мы с вами знаем, что оно ничуть не хуже. Кстати, вам-то это откуда известно? Ведь абсолютное большинство жителей великой Российской Империи считает Сибирь-матушку глушью беспросветной, с медведями на улицах и землянками для проживания. И мнение своё ошибочное по всему миру распространяют, зарабатывая на этом дешёвую популярность в светских салонах. Как будто не понимают, что тем самым не только себя принижают, как подданных той самой Империи, но и наносят ей ощутимый вред.

– Совершенно с вами согласен, – поставил на столик опустевшую чашку и сел прямо. – Хватает среди российских подданных тех, кто, заработав себе состояние на Родине, уезжает проматывать его за границей. Приобретает там виллы и особняки, покупает не одну, а несколько яхт, живёт праздной никчёмной жизнью. Вот никогда не понимал, зачем человеку несколько яхт, когда одной вполне достаточно? Если только пыль в глаза пустить? Но это мелко как-то, не находите? Даже не мелко, а мелочно. Ведь нельзя же отказать в уме такому человеку, если он действительно своим умом достиг собственного благополучия, заработал, а не наворовал эти деньги? Тогда что получается, достигает он определённого уровня и успокаивается? Расслабляется. И горка, в которую он с такими силами карабкался, тут же сбрасывает его вниз? И он опускается до первоначального уровня, а то и гораздо ниже проваливается. Перестаёт быть человеком в высоком смысле этого слова и становится примитивным потребителем благ. Или он всегда таким был и до определённого момента успешно маскировался? Получается, дорвался человек до денег, выбрался из грязи в князи и давай шиковать, навёрстывать то, чего был в детстве лишён. А если при этом ещё начинает поливать свою Родину грязью, смеяться над ней, унижать, то это вообще за гранью понимания. Зачем России такие подданные?

Вот так. Озадачил я Второва, сбил с мысли о своих знаниях. Он уже и думать забыл, откуда у меня могут быть сведения о том, как сейчас Сибирь живёт. Но последующие фразы собеседника заставили насторожиться.

– Удивительно слышать настолько зрелые рассуждения от столь молодого человека. Признаться, удивили вы меня, Николай Дмитриевич. Очень удивили. В приятном смысле этого слова и не разочаровали в себе. Я ведь специально затеял этот разговор, чтобы понять вас, посмотреть, чего вы стоите. Удивлены?

– Нет. Что-то такое я и предполагал.

– И снова поражаете вы меня. Даже теряюсь иной раз, очень уж не соответствует возраст ваш вашим суждениям. Откуда такое познание жизни, Николай Дмитриевич? – переглядывается украдкой с супругой Николай Александрович.

– Учителя хорошие были, – отделался общепринятой фразой. Да и вопрос больше риторический, прямого и тщательного ответа не подразумевает.

– Вот поэтому-то я и привёз своих детей сюда, в Москву. Хочу таких же учителей им подобрать. Чтобы вы не говорили, но Москва это всё-таки Москва, здесь возможностей больше, – покивал головой Второв.

Ну-ну. Да просто перешагнул ты свой золотоискательский бизнес, захотел подняться на новую ступень, повыше. И славы тоже захотелось, известности и популярности. Понятное желание. И да, Москва для этих целей больше подходит. Потому-то и на меня вышел, правда, немного ошибся. Думал, наверное, что с молодым неопытным парнем проще будет дела вести? Можно будет и надавить при случае, и в конечном итоге подмять под себя? И ошибся. Потому-то сейчас и переглядываешься с супругой, срочным порядком новую стратегию действий выстраиваешь, пытаешься меня понять и стараешься дружеские отношения наладить.

– В Петербурге этих возможностей ещё больше, – пожал плечами.

– Да я как-то уже обжился в Москве, – Улыбнулся Николай Александрович и указал супруге глазами на мою опустевшую чашку.

Подождал, пока Софья Ильинична распорядится насчёт свежего чая, поблагодарил её за меня и вновь обратился ко мне:

– Но связи у меня и в столице есть, Николай Дмитриевич. И неплохие связи, я вам скажу. В связи с этим я и хотел кое-что вам сказать. Предупредить, скорее, – Второв замялся.

– Насчёт чего предупредить? – подтолкнул его к ответу.

– Вы же знаете, что перед тем, как войти к вам в дело, я тщательно наводил о вас справки? – посерьезнел Николай Александрович.

– Вы мне сами об этом говорили. Неужели забыли?

– Не забыл, не забыл. Так вот, сегодня утром мне позвонил из Петербурга мой доверенный помощник, вы его знаете, и настоятельно посоветовал не торопиться подписывать с вами договор.

– Интересно, – сказал, чтобы хоть что-нибудь сказать. Чтобы занять наступившую паузу. – Он как-то объяснил свой совет?

– Объяснил. Мол, нехорошие слухи начали расходиться по столице. Вышел из милости у императора Шепелев-младший, попал в опалу, – не сводит с меня глаз Второв, смотрит, как отреагирую на такую новость.

– Из милости вышел? – повторил. А сам быстро прокручиваю варианты, что такого могло произойти в столице за время моего в ней отсутствия. И не нахожу ничего особенного И не особенного тоже. Обыкновенная рутина. – Оказывается, ко мне император благоволил, а я и не знал. Очень интересно. Николай Александрович, если ваш поверенный советует так поступить, то осмелюсь со своей стороны рекомендовать вам прислушаться к его совету. Я не слишком назойлив?

– Что вы, Николай Дмитриевич, никакой назойливости в вас я не нахожу, – не опускает глаз Второв, кривит губы в улыбке, но улыбка эта такая, хищная. – Наоборот, считаю вас очень порядочным человеком. Если бы я думал иначе, то вас бы в моём доме не было, и мы бы с вами сейчас здесь не разговаривали. Тем более, в присутствии Софьи Ильиничны.

– Я оценил вашу откровенность. Благодарю. Софья Ильинична, Николай Александрович, для меня честь находиться в вашем доме, – встал и склонил голову в поклоне. А сам сегодняшнее утро вспоминаю. А не поторопился ли я с горничной? Если я и впрямь окажусь в опале, то этот факт могут против меня позже использовать. На будущее нужно дружка крепко в узде держать… – Наверное, мне нужно поскорее вернуться в столицу?

– Вам не нужно нас благодарить, Николай Дмитриевич. Поверьте, недостойного человека, пусть он даже князь, мы никогда не приняли бы в своём доме. Если возможно, вот вам мой добрый совет. Не спешите возвращаться. Тем более, от вас сейчас ничего не зависит. А через несколько дней всё окончательно станет понятно. Есть слухи или нет, соответствуют они действительности, или это досужий вымысел злобных клеветников и завистников. Тогда и примите правильное решение, что дальше делать. А пока воспользуйтесь моментом и отдохните хорошенько. Пока есть такая возможность…

***

Великая княжна Ольга потянулась, заложила руки за голову и громко, с наслаждением, зевнула. Спрыгнула с кровати, прошлёпала босыми ступнями по лакированным дощечкам наборного паркетного пола, потянула за шнур, раздвигая тяжёлые оконные шторы. Зажмурилась, подставила лицо солнышку, приоткрыла форточку и поёжилась от ворвавшегося в спальню холодного воздуха.

Быстренько захлопнула форточку и вернулась обратно, нырнула под тёплое одеяло, под шёлковые простыни и замерла, согреваясь. Тихий шорох заставил приподнять голову, посмотреть, что это там шуршит. А это сквозняком сдуло с прикроватного столика давно забытую газету.

– Какая ерунда, – подумала Ольга и вернулась под одеяло.

Замерла, согрелась и задремала. И снилось ей солнечное лето, зелёная трава в Петергофском парке и прозрачные струи фонтанов, бьющие в синее-пресинее небо.

А с газетного листа улыбалась в высокий потолок помятая фотография молодого офицера-лётчика, до которого княжне не было никакого дела.

А мимолётное увлечение… А было ли оно на самом деле?

Глава 4

Советом Второва хорошо отдохнуть я и решил воспользоваться. Признаться, и сам поступил бы точно так же – накопленная усталость уже давала о себе знать. Тем более стоит отдать должное начальнику Школы, полковник словно предвидел эту ситуацию и настоял на официальном оформлении перелёта.

В первый момент меня очень удивил тот факт, что он так просто отпускает единственного инструктора и преподавателя по профпредметам на неопределённое время в самый разгар учебного процесса. Командировочная-то у меня выписана без каких-то конкретных сроков и к датам не привязана. Чуть позже сообразил, когда осмыслил предложение Второва организовать шумиху в прессе, придать перелёту масштаб и осветить его соответствующим образом. Кованько же выдачей подорожной придаёт перелёту служебную необходимость и тем самым прикрывает свою, гм, свой тыл от всевозможных проверок в будущем. Мало ли что-то у меня пойдёт не так, а бумажки вот они, всё сделано по закону. Если же перелёт пройдёт успешно, то опять же он в шоколаде – предвидел этот успех в силу своего опыта и о государственных интересах в первую очередь радел, не позволил им остаться в стороне.

Но и я не остаюсь внакладе. Этим перелётом убиваю несколько зайцев – поднимаю свою известность и популярность, попутно здесь ко мне, как он и хотел, Второв примазывается. Плюс привлекаю внимание обывателей к авиации и вызываю интерес возможных инвесторов. Особенно когда последние поймут, что самолётами можно доставлять не только почту, но и перевозить по воздуху людей и грузы за короткие сроки на большие расстояния. И одно только это перевешивает всё остальное, если думать на перспективу…

Такие вот мысли крутились в моей голове накануне вылета. А потом раздумывать стало некогда – нужно было работать. Если бы не Памирский опыт и не уверенность в своей технике, то волновался бы. А так всё прошло обыденно. Взлетел и сел в Волочке, снова взлетел и приземлился уже в Москве.

Здесь нас ждали. Пришлось вместе с довольным Николаем Александровичем попозировать у самолёта перед камерами, потом ответить на многочисленные вопросы журналистов. В основном все они сводились к одному – не было ли нам страшно? Неужели мы настолько в себе уверены, что решились лететь над безлюдными территориями на таком хрупком даже на вид самолётике?

Пришлось принимать героический вид и не разочаровывать простыми ответами жаждущих сенсаций журналистов. Расхвалил свой самолёт, упомянул надёжную конструкцию не только планера, но и нового двигателя, вдобавок воспользовался моментом и прорекламировал ещё раз индивидуальные средства спасения – надел на себя подвесную систему и попозировал перед камерами с болтающимся под спиной парашютом.

К удовольствию последних и к радости Второва, пусть и тщательно скрываемой, но то и дело прорывающейся наружу довольными возгласами и улыбками, это у меня хорошо получилось. В общем, можно считать, что рекламная компания прошла успешно.

Затем закатили самолёт в арендованный ангар, выставили нанятую охрану и отправились к Николаю Александровичу домой. Восстанавливаться после перелёта.

Так что не несколько дней, а денёк точно побуду здесь. Для отдыха достаточно, а там уже и отправлюсь обратно, ведь некому в Школе кроме меня учить курсантов. Ну никак не даёт расслабиться высокое чувство сознательности и ответственности за порученное мне дело!

Подумал так и хмыкнул, весело улыбнулся. Сколько я уже здесь нахожусь, а заложенные в меня с младых лет лозунги и установки ещё той жизни нет-нет, а дают о себе знать…

На ипподром, в одной из конюшен которого отстаивался в данный момент мой аппарат, поехал один. Пусть Второв и постарался не показать явно своего облегчения, когда на предложение составить мне компанию в сегодняшней прогулке получил от меня вежливый отказ, но меня-то не проведёшь. Успел заметить и вспыхнувшие радостью глаза Софьи Ильиничны и даже мимолётную, тут же затерявшуюся в пышных усах Николая Александровича довольную улыбку.

Да понятно всё с ними, а мне одному и в самом деле проще будет. Особых планов на сегодняшний день у меня нет, посмотрю, как там мой самолёт поживает, достаточно ли хорошо его охраняет нанятая Второвым охрана и поброжу по Выставке. Раз уж довелось оказаться рядом с ней, так грех упускать возможность ознакомиться с достижениями современной промышленности и предпринимательства. Глядишь, и набреду на что-то полезное для моих дел. Кстати, заодно и осмотрюсь на предмет будущего своего участия в ней. А что? Чем мой самолёт не достижение? Его с полным правом можно выставлять в любом из государственных павильонов, внимание публики он точно привлечёт. И автомобили, которые буду выпускать, тоже займут здесь подобающее им место. Вот и похожу, поговорю с людьми, заведу кое-какие полезные знакомства, не всё же на Второва рассчитывать. С ним, правда, всё это было бы легче проделать, но не всегда же Николай Александрович рядом будет находиться? Да и свои собственные знакомства тоже не помешают.

Но воспользоваться предложенным Николаем Александровичем транспортом не отказался. Не автомобилем, нет, а простой коляской на мягком подрессоренном ходу с изящной лошадкой в упряжке. Так понимаю, это выезд Софьи Ильиничны, но я на подобные вещи внимания не обращаю. Как там говорили – шашечки или ехать? Главное, кучер к выезду прилагается и не нужно самому за вожжи браться…

Спрыгнул с коляски у главного входа, предварительно договорившись с кучером о месте и времени встречи, и дальше отправился пешком. Первым делом проверю самолёт, а всё остальное потом.

Неладное заметил издалека – приоткрытая дверь в распашных воротах заставила насторожиться и ускорить шаг. А охранник на месте находится, как раз возле двери и стоит спиной ко мне. То и дело внутрь заглядывает и понятно по суетливым дёрганым движениям, что нервничает сильно. Понятно всё – позарился на вознаграждение, продался за деньги и запустил кого-то в ангар. Произошло то, чего я всегда больше всего опасаюсь – предательство не только моих личных интересов, но и интересов Империи. Вот когда пожалел, что нет со мной Изотова и его жандармского охранения.

Тут же возникает примерный план действий. Больше основанный на знании психологии подобных типов, чем на физическом воздействии. Я же прекрасно помню, как их всех вчера передо мной выстроили, как представляли мне нанятую охрану. И с каким подобострастием они на меня смотрели. Вот это и нужно использовать.

На всякий случай прижался к краю дорожки, прикрылся редкими чахлыми деревцами и кустарником. Пусть зима, листьев нет, но даже так они из себя всё какое-то укрытие представляют. Особенно когда по косой к ним движешься. Запросто можно при должной сноровке и удаче от взглядов охранника спрятаться и таким образом незаметно к ангару подобраться.

Что я и проделал, стараясь двигаться плавно и без резких движений. «Эффект лося в лесу» никто не отменял.

Дальше пригнулся, спрятался за ограждением бегового поля и на полусогнутых прокрался чуть ли не вплотную к нужному мне ангару. Или к конюшне. Но мне больше по душе это строение ангаром называть, понятно почему.

Погода на моей стороне – сегодня на улице оттепель, но лёгкая такая, слякоти нет. Снег не скрипит и под ногами не чавкает, лишь проминается под подошвами легонечко. Поэтому услышать мои шаги невозможно.

Вдоль стеночки прокрадываюсь до угла, там на какую-то секунду замираю, высовывать голову над ограждением опасаюсь, просто прислушиваюсь.

– Скоро вы там? – доносится до меня приглушённый голос охранника.

Понимание приходит сразу – это он голову внутрь дверного проёма просунул! Поэтому меня сейчас не увидит. Но тут, главное, не торопиться. Побегу – сразу мой топот услышит. Поэтому спокойно выхожу из-за угла и сближаюсь с охранником. Стараюсь не идти по свежему снегу, а наступать в уже оставленные кем-то следы. И на ходу достаю из кобуры пистолет.

Нет, стрелять пока не хочу, но и на голые кулаки не рассчитываю. На ходу оглядываю стоящего ко мне спиной охранника – да он габаритами раза в полтора меня превосходит! Издалека не таким здоровым боровом казался.

Или такой эффект дают теплая шапка, овчинный полушубок с высоким стоячим воротником, толстые стёганые штаны и валенки с калошами. Это всё ещё больше его фигуру увеличивает, но во мне уже азарт кипит, страх отсутствует. А на габариты плевать, понимаю уже, что справлюсь.

Но в этой одежде есть самый огромный минус – мне же его не оглушить никак! Тут никакие кулаки не помогут, и даже пистолета в качестве утяжелителя мало. Здесь дубина подошла бы в самый раз. Которой нет. И вот тут в действие вступает план…

Зачем пистолет тогда? А воспользуюсь им в качестве устрашения, раз уж других средств нет в наличии. Согласно плану попробую взять охранника на испуг, должен же элемент неожиданности и социального неравенства сработать? Вчерашняя моя встреча с ними это отлично подтверждает.

Ну а если нет, тогда придётся действовать жёстко. Свежи ещё в памяти недавние покушения на меня, поэтому сомнений в том, что воспользуюсь оружием по прямому назначению, нет ни грамма. Но это в крайнем случае.

Лишь бы получилось задуманное…

Быстро оглядываюсь по сторонам – никого рядом с нами нет и помешать никто не сможет. Рысистых испытаний тоже не проводится, ипподром пуст и безмолвен, лишь откуда-то издалека доносится еле слышное воронье карканье. Останавливаюсь за спиной у охранника, замираю. Тормозить и затягивать нельзя, любое промедление против меня будет работать. А разбираться самому или стреножить сначала этого, потом тех, в ангаре запугать и допрашивать? Или всё-таки вызвать полицию?

Подкидываю пистолет, ловлю, рукоять привычно ложится в ладонь. Лёгкий шлепок привлекает внимание охранника, и он в испуге дёргается в дверях. Резким рывком откидывается назад, пытается одновременно развернуться, но мокрый утоптанный снег и тяжёлая тёплая одёжка подводят его. Калоши проскальзывают, он хватается одной рукой за дверной косяк в попытке удержать равновесие и не упасть, второй рукой нелепо взмахивает. Падает на колени, упирается руками в снег, поднимает голову и видит перед собой меня. Распахивает рот и собирается крикнуть, но в это момент замечает пистолет в моей руке и замирает.

Хмыкаю, ну что он за трус, этот охранник. Зато мой план сработал, и, пока мужичок не опомнился, нужно в полной мере использовать сложившуюся ситуацию. И я известным всем жестом приказываю ему молчать, только не палец к губам подношу, а ствол пистолета. Так эффектнее получится. И этот аргумент оказывается самым убедительным. Вдобавок ещё и тихо шиплю и стараюсь, чтобы шёпот мой выглядел зловеще:

– Тс-с!

Лицо у бедолаги становится белее самого белого снега, глаза закатываются, он звонко икает, булькает горлом что-то невразумительное, и неожиданно мягко заваливается набок…

При этом не сводит глаз с пистолета в моей руке, сучит ногами по снегу, пытается отодвинуться подальше. Только не получается у него ничего, не осознаёт он, что плечом как раз в дверной косяк упирается.

Ещё раз звучно плямкает губами, с сипом втягивает в себя воздух и поднимает глаза чуть выше, переводит взгляд на моё лицо. И узнавание явственно мелькает в его глазах. Сколько эмоций там разом – сначала явные радость и облегчение, и следом за ними, конечно же, ужас. Осознаёт положение.

– Ваше благо-ородие, – икает охранник и улыбка, больше похожая на гримасу, растягивает его лицо в жутком вампирском оскале.

Вижу, узнал. Хоть это радует. Не зря, выходит, меня Второв с охраной знакомил? Точнее, охранников мне представлял. Да, так будет правильнее. Вот и пригодилось знакомство, сработала социальная иерархия.

– Тихо, – приходится повторить приказ и усилить воздействие пистолетом. Воистину, слово, подкреплённое делом, способствует настоящим чудесам.

Охранник несколько раз с силой резко кивает головой, да так, что подбородком бьёт себя по груди. Зубы ляскают друг о друга настолько звонко, что этот звон услышали в ангаре:

–Ты чего шумишь, Стёпка? – доносится до меня из ангара тихий голос.

Но спрашивающий явно не собирается ждать ответа, потому что внутри что-то громко пшикает, и тут же в ангаре становится светло, это срабатывает вспышка фотоаппарата. И всё становится понятно. Но уточнить не помешает:

– Быстро говори, кого ты к самолёту пропустил?

– Господом Богом клянусь, ни сном, ни духом не собирался кого-то внутрь пущать, – Крестится здоровый мужик и тут же понуро склоняет голову, признаётся. – Бес попутал, ваше благородие. Деньги мне посулили хорошие, я и повёлся.

– Каяться в церкви будешь, – оборвал причитания охранника. Хорошо ещё, что он еле слышно шепчет, а то бы своими воплями насторожил тех, в ангаре. – Сколько человек ты внутрь запустил?

– Одного, ваша милость, одного. Христом Богом клянусь, – ещё раз истово крестится мужичок. – Не извольте сомневаться.

– Ну, раз одного, – тяну и быстро, без перехода приказываю. – Бегом за полицейскими! Ну! Кому сказал!

Только брызги в разные стороны полетели. А я вздохнул, скинул лётную куртку, чтобы форменный китель с погонами не скрывала, встряхнулся и закрыл глаза. Постоял так секунд двадцать и шагнул внутрь.

И сразу же сделал шаг в сторону, убрался из дверного проёма. Нечего на свету маячить.

Оглядел ангар. Хорошо, что глаза закрыл, зрение к сумраку подготовил. Ещё и небольшие узкие оконца под потолком конюшни дают какой-то свет. Поэтому и сумел хорошо разглядеть стоящую перед самолётом фигуру. Остальные подробности различить не удаётся. Да и не нужны мне подробности, недавняя вспышка всё объяснила.

– Стоять на месте и не шевелиться! – командую. И для полноты впечатления звонко щёлкаю курком пистолета. Получается очень зловеще. – Дёрнешься, стреляю. Кто таков?

Незнакомец замирает на долю секунды. После чего слышу тихий смешок:

– Ваша светлость, так и прикажете в пустоту отвечать или разрешите всё-таки повернуться?

Ох, как неожиданно. И откуда он меня знает? Знакомый? Растерялся, но тут же взял себя в руки. И что из этого? Да меня тут каждая собака знает!

– Повернитесь, – разрешаю, но на всякий случай ещё глубже отступаю в тень, ухожу от дверного проёма. И жду дальнейших действий от незнакомца, мне сейчас лучше инициативу не проявлять.

– Разумная предосторожность, – разворачивается и первым делом одобряет мой манёвр незнакомец. Всматривается в дверной проём и прислушивается. – Но преждевременная. Поверьте, Николай Дмитриевич, вредить вам в мои намерения точно не входит.

– Прошу прощения, здесь темно, поэтому… – отхожу ещё дальше в тень. Не нравится мне этот человек, очень не нравится. И тот факт, что он явно кого-то или чего-то ждёт, тоже настораживает. – Мы знакомы?

– Нет, – смеётся журналист или фотограф. – Но кто же из образованных людей вас не знает? Признаться, мои коллеги этому немало поспособствовали. Позвольте представиться, Виктор Иванович.

И так он это произнёс, что сразу же стало понятно – имя вымышленное.

– Допустим, – хмыкнул, тем самым давая понять собеседнику, что его хитрость я разгадал. И решил слегка обострить ситуацию. – Полицию и жандармов я вызвал.

– Жандармов-то зачем? – ничуть не расстроился незнакомец.

– А то вы не знаете. Дело государственной важности, – улыбнулся в сумрак. И пояснил. – Проникновение на охраняемый и закрытый объект. У вас ведь камера в руках? Налицо явный промышленный шпионаж.

– А профессиональное любопытство вы вообще не рассматриваете? – в ответ усмехнулся мужчина. И ещё раз оглянулся на дверной проём, сделал небольшой шажок к выходу.

– Стоять. Предупреждаю, ещё шаг и я буду вынужден стрелять на поражение, – отступил ещё дальше в тень, подхватил рукоять пистолета второй рукой, приготовился открыть огонь.

– Всё, всё, – поднял вверх одну руку незнакомец. Во второй у него камера. – Стою. Экий вы грозный. Не врут, выходит слухи? Сумеете живого человека застрелить?

– Даже не сомневайтесь, – прислушался к тишине. Куда это охранник запропастился? До центральных павильонов не так и далеко, давно бы добежал. И полиция там точно должна быть.

Или охранник струсил и решил вообще удрать. Или помешали ему добежать. Но тогда у этого фотографа поблизости сообщники имеются. Кого-то же он ждёт? И почему тогда я никого не заметил?

– Верю, – вот теперь незнакомец заговорил серьёзно. – Знаете, верю.

– Вы кто такой и зачем проникли в ангар? – раз заговорил серьёзно, то вдруг ответит.

– На первую часть вашего вопроса отвечу так, я ведь вам уже представился. Поверили вы мне или нет, ваше дело. На вторую же отвечать не вижу смысла. Вы и сами уже всё сказали, Николай Дмитриевич.

Мнимый журналист резко замолчал, внимательно всмотрелся в моё лицо, словно что-то видел в темноте и медленно проговорил:

– Почему вы хотите это знать? Для чего? Или у вас появилась какая-то личная заинтересованность, и я ошибся в своих действиях? Нужно было сначала подойти к вам и попробовать договориться?

– Кого вы представляете, Виктор Иванович, – не сказал ни да, ни нет. Пусть сам предположения строит, это у него хорошо получается. И, главное, мне на руку играет.

Теперь, когда журналист пошёл на контакт и разговорился, уже я забеспокоился. Полиция сейчас совсем не к месту окажется.

– Выходит и впрямь ошибся. Какая жалость. Но пока не поздно, может, договоримся? У меня есть для вас отличное предложение, Николай Дмитриевич, – воскликнул журналист.

– И какое же? – прислушался к звукам снаружи ангара. Точнее, к царящей там тишине. Похоже, охранник и впрямь решил удрать. Вот дурень. Но меня вариант с его бегством сейчас больше устраивает, чем появление полиции.

– Я, как вы правильно догадались, работаю на солидных людей. И от их имени делаю вам, Николай Дмитриевич, серьёзное предложение, – журналист ощутимо расслабился. И в его голосе даже появилась этакая снисходительная вальяжность. – Вы с вашим самолётом перелетаете за границу. Место я вам чуть позже назову, когда мы с вами окончательно договоримся.

– Вот так просто? Лететь туда, незнамо куда, да ещё и забесплатно? – подпустил недоверия в голос.

– А зачем усложнять? – окончательно расслабился мнимый журналист. – Чем проще, тем лучше. И почему забесплатно? Какую сумму вы желаете получить в качестве аванса?

– А почему вы сразу не обозначаете моё вознаграждение? Ну, если я приму ваши условия и соглашусь на перелёт? – продолжаю играть.

– К моему огромному сожалению, подобные вопросы я не уполномочен решать, – откликнулся Виктор Иванович. – Можно уже руку опустить?

И огорчение в голосе собеседника было настолько явственным, что я его даже немного пожалел. Поэтому и разрешил:

– Можно. Опускайте. А кто уполномочен решать такие вопросы?

– Имена и фамилии я назвать не могу, просто не имею права. Но, поверьте, я сказал правду, это весьма солидные люди там, за границей. И они очень заинтересованы в вас и в ваших идеях. Аванс я вам выдам в виде чека, а обо всём остальном вы будете договариваться уже там.

– Как-то всё это неубедительно звучит, – усмехнулся. – Вы бы на моём месте поверили в подобное предложение?

– Что ж, вы правы, – неожиданно согласился он со мной. – Не поверил бы. Тогда у меня есть к вам ещё одно предложение, и оно вас точно устроит. Я сейчас уйду, а через полчаса вернусь. И передам вам время и место встречи с тем, кто выдаст вам настоящие гарантии. А вы пока в ресторане посидите. Пообедайте, остыньте и подумайте хорошенечко. Да, здесь вас ценят, вы на слуху, но там вас ценить будут больше. И получать вы будете значительно, я повторюсь, значительно больше. Да что там больше, у вас появятся свои заводы. И никто не сможет вам навязывать свои условия, диктовать свою волю, как это происходит сейчас. Согласны? Договорились? Встретимся через полчаса в ресторане?

Вот тут уже я задумался. Полиции так и нет, выходит охранник и впрямь удрал. Продолжить самостоятельное расследование? Отпустить журналиста и ждать предстоящей встречи? Или всё-таки задержать его и сопроводить в участок? Дозвониться до Изотова и дальше действовать по его указаниям?

Однако, дилемма. Нет, никакого участка быть не может. Я нахожусь в Москве и до Изотова тоже вряд ли быстро дозвонюсь. Лучше самому разбираться, раз уж появилась такая возможность. Необходимо точно выяснить, кто настолько во мне и моих знаниях заинтересован, что не стесняется на подобные предложения. А полковнику потом доложу результаты. Кстати, о каких таких условиях и навязывании чужой воли он говорит?

– Хорошо, я подожду вас в ресторане. Признаться, продрог и проголодался, пока с вами разговариваю, – опустил пистолет, но убирать его не стал. Так лучше будет, спокойнее мне и безопаснее. И не смог удержать любопытства. – А что вы имеете в виду, когда про чужую волю говорите?

– А вы ещё не знаете? – теперь уже удивился собеседник. – Странно. А я думал, что вы из-за этого пошли мне навстречу. А оно вон как. Подождёте полчаса, и я вам всё расскажу.

– Хорошо, подожду, – шагнул к двери. – Вы камеру мне оставьте.

– Зачем, – продолжил удивляться Виктор Иванович. – Вы думаете, я вас обманываю?

– То, что я думаю, к делу не относится, – сделал ещё шаг, перекрывая дверной проём и оставаясь чуть в стороне, чтобы меня с улицы не увидели. – А камера ваша в виде залога останется. Чтобы у вас не было соблазна удрать. В ресторане её верну.

– Фу, какие недостойные мысли у вас в отношении меня. Неужели я дал повод так о себе думать? Но спорить не стану, вот вам камера и до скорой встречи.

Выпустил его на улицу, подобрал с пола камеру, покрутил в руках. Хорошая вещь, отдавать будет жалко. А плёнку лучше сразу засветить…

Глава 5

Через полчаса, как и договаривались, сидел за столиком в ресторане Лопашова. Еле успел к назначенному времени разобраться с делами – в первую очередь нужно было решить вопрос со сбежавшим охранником. Хотя с ним-то что решать, сбежал и сбежал. А вот фирме, в которой он работал, пришлось выкатить претензию.

Оставлять ангар открытым не было никакого желания. Ключ-то этот деятель с собой унёс. Навесили новый замок, выставили другого охранника, только тогда я и освободился. Да и то, чую – ненадолго. После обеда всё равно сюда приду.

А сам обед…

Вошёл, вытер подошвы о щётки, в гардеробной скинул куртку на стойку и получил номерок. Шагнул к широким распашным дверям, их передо мной предупредительно распахнули, вошёл внутрь и остановился. Замер на мгновение, оценивая обстановку. А почему? Да зал настолько непривычно огромный, что я на входе даже несколько растерялся. И это несмотря на весь свой нездешний богатый опыт. Доводилось в своё время покутить, отвести душу в приятных компаниях, есть что вспомнить и с чем сравнить. Рассматривал всё это великолепие, впитывал в себя уютную атмосферу, наслаждаясь вкусными запахами, любуясь отсверком начищенных столовых приборов, накрахмаленными до хруста белоснежными скатертями и лениво скользящими между столиками вышколенными официантами.

И сразу же понял, что ошибся в своей оценке, первое моё впечатление о ленивых официантах было ошибочным. Это издали так казалось. А стоило одному такому продефилировать рядом со мной с заставленным тарелками подносом на руке, как я тут же впечатлился ловкостью и скоростью его передвижения по залу. А ещё впереди бормотал что-то бархатное оркестр, выводила незатейливую спокойную мелодию певичка в длинном платье с открытыми плечами, уложенными в замысловатую причёску волосами и букетиком цветов в руках.

Зима и цветы? Впрочем, чему я удивляюсь, это же Выставка достижений, тут и не такое можно встретить.

В первый момент почувствовал себя, словно на витрине – краем глаза девичьи, да и не только девичьи, взгляды на себе поймал, оценивающие такие, любопытные. Стесняться и отводить глаза в сторону не стал, пусть мне сейчас и не до того было, но не отступать же? Опять же, отличный повод зал рассмотреть, зафиксировать тех, кто заинтересовался моим появлением. Кроме женского пола, само собой. И тут же одёрнул себя, с каких это пор я женский пол исключать из интриг стал? Ту же Катанаеву вспомнить, так сразу настроение портится и из головы дурь пропадает. Вот и сейчас резко взбодрился, в ответ так же постарался смотреть, нагло, с головы до… До стола, дальше не видно было.

Уж кого-кого, а девиц за столиками хватало. И все в составе семьи, вот что плохо. С маменьками, папеньками и братьями-сёстрами. Посетители выставки, понятно.

Но это я так, от нервов больше. Сам над собой смеюсь. Но плечи расправил, спину выпрямил, погонами блеснул, орденами сверкнул, подбородок задрал и с гордым уверенным видом шагнул вперёд.

Мэтр предупредительно-вежливо, но совершенно ненавязчиво поинтересовался моими желаниями и проводил к облюбованному ещё от входа столику в уютном эркере. Высокие окна задрапированы шторами, с улицы ничего не видно, на входе в нишу по углам кадки с пальмами и ещё какими-то пышными растениями, так что место меня вполне устроило.

– Если меня будет спрашивать некий Виктор Иванович, журналист, соизвольте сопроводить его к моему столику, – с этими словами выложил на скатерть пятёрку. Меньше у меня просто не было.

– Не извольте беспокоиться, – мэтр склонил голову и с достоинством и без ложного жеманства подхватил банковский билет со стола и подал знак официантам.

Не конкретно кому-то одному, а этак небрежно покрутил ладонью в воздухе и этим ограничился. Но схема рабочая, потому что тут же у эркера материализовался шустрый молодой человек в белой накрахмаленной рубахе, с чёрной бабочкой на шее. Никакого полотенчика, перекинутого через локоток, не было, а вот серебристого цвета отполированный до блеска поднос был. С него он и переложил на стол меню. Отступил чисто символически на четверть шага и принялся терпеливо ждать, пока я ознакомлюсь с перечнем подаваемых блюд. Ну и отвечал на мои заинтересованные вопросы, само собой. Заказывать абы что в мои планы не входило, пришлось консультироваться. Раз уж я забрёл в это заведение, то использую этот момент по полной. Нервы не железные, некий тремор присутствует, так я его вкусной едой перебью.

Кстати, в моём времени доказали, что лётчики именно от этого и набирают лишний вес. Работа сидячая, нервов много уходит, а чем в длительном перелёте компенсировать адреналин? Только едой.

Молодой человек принял у меня заказ, правда, перед этим по моей просьбе порекомендовал те блюда, которые недолго ждать, и которые могли бы прийтись мне по вкусу. После чего так же мгновенно исчез. Только листья на пальмах всколыхнулись и прошуршали ему вслед.

Заказ и впрямь не заставил себя ждать, поэтому к трапезе приступил сразу. Да и не было у меня никакого желания обедать в компании Виктора Ивановича. Поэтому до его прихода вполне хватило времени расправиться с первым и вторым блюдом. Обошёлся без закусок, без десертов и горячительных напитков. А от чашечки кофе не отказался. С эклером.

Кстати, эклер оказался свежайшим, буквально таял во рту. И крем как раз такой, как я люблю – в меру сладкий и лёгкий. В той жизни любил при случае посещать питерские кондитерские «Север», специально за пирожными заходил. И вкусно, и по карману. Душа радуется. А про желудок вообще промолчу.

Приятные воспоминания о былом оборвало появление журналиста. Материализовался, словно чёртик из табакерки. Хорошо хоть приличиями злоупотреблять не стал, поклонился чисто символически, испросил вежливо разрешения присоединиться, составить мне компанию за обеденным столом. При этом быстрым взглядом успел заметить и опустевшие тарелки, которые как раз в эту минуту убирал официант, и отсутствие при мне его фотокамеры. О ней первым делом и спросил, когда уселся на мягкую бархатную подушку венского стула с гнутой спинкой и заправил за отворот сюртука накрахмаленную салфетку:

– А камера моя где же?

– А камеру вашу я решил себе оставить, – сделал маленький глоточек из чашки. Остыл кофе, нужно ещё чашечку заказать. – В качестве компенсации за беспокойство.

Ну не буду же я ему рассказывать, что не стал разбираться с плёнкой по причине нехватки времени, а просто закинул фотоаппарат в кабину и закрыл дверку на ключ. Если всё-таки и буду отдавать камеру Изотову, то в неразобранном виде. Лучше будет. Что же касается возможной реакции Виктора Ивановича на эту мою экспроприацию… Уверен, проглотит сей факт, и скандал затевать не станет, побоится огласки.

– Ну, оставили, так оставили, – к моему удивлению, абсолютно не огорчился гость. Сделал заказ терпеливо дожидающемуся у столика официанту, проводил его взглядом, подхватил со стола салфетку, встряхнул её, расправляя, и улыбнулся спокойной раскованной улыбкой. – Признаться, удивили вы меня Николай Дмитриевич.

– Чем же? – откинулся на спинку стула. И ещё раз осмотрел зал. Ничего и никого, что вызывало бы моё беспокойство, не заметил и в этот раз.

– Начнём с того, что восприняли моё появление спокойно, не обратились в полицию, сюда явились…

– Почему я должен был нарушить своё слово и не прийти в ресторан? Вы настолько плохо обо мне думаете? – поморщился больше для вида. Разговор поддерживал.

– Ну что вы, – разулыбался Виктор Иванович, отодвигаясь от стола и позволяя тем самым подошедшему с подносом официанту переставить на скатерть полные тарелки. – Думал бы по-другому, так не было бы меня тут.

Дождался ухода официанта, придвинулся к столу и слегка подался вперёд, навис над тарелкой с солянкой:

– И всё же, почему вы не обратились в полицию? – произнёс тихим голосом.

– Вас только это волнует? – обозначил краешком губ усмешку.

– Не только, – Виктор Иванович своим взглядом словно бы старается мне в душу проникнуть. – И всё, же, почему?

– И что бы я им сказал? – подался навстречу журналисту, точно так же наклонился вперёд и так же тихо проговорил. – Состава преступления нет.

– А камера? – любопытство и интерес в голосе журналиста было столько, что его можно было ложкой на хлеб намазывать.

А ведь ему и впрямь интересно, почему я поступил вразрез с общепринятыми здесь законами.

– А что камера? Начнём с того, что вот это всё вокруг нас, – я взглядом обвёл видимую мне часть зала. – Выставка. И все строения на этой территории предназначены для одного – показать гостям передовые достижения современной промышленности и предпринимательства. Не так ли?

– Так, – согласился Виктор Иванович. – И что?

– А то, что вход на эту выставку платный. И вы, прежде чем попасть сюда, наверняка в кассе приобрели билет. Не так ли?

– Так, – снова согласился со мной журналист.

– Вот и получается, что вместе с купленным билетом вы приобрели и право посетить любые павильоны или ангары на этой Выставке. И никакая полиция, скорее всего, вас бы ни в чём не обвинила, – сделал ещё один глоточек.

Нет, совсем кофе остыл. Удовольствия того уже нет. Заказал ведь ещё одну чашечку. И где же наш расторопный официант? Не перехвалил ли я местный сервис?

И насчёт билетов я не просто так сказал. Самому пришлось покупать в кассе, чтобы через ворота пройти. Охрана с контролёрами ни в какую пропускать не хотели, и всё равно им было, стоит у меня здесь в ангаре самолёт или нет. Аккредитации нет, пропуска участника Выставки нет? Вот и ступайте в кассу и не задерживайте, пожалуйста, честной народ, ваше благородие. Как-то так мне заявили на входе. А со Второвым почему-то подобных вопросов ни у кого не возникало.

– Браво! – Виктор Иванович даже вид сделал, что в ладоши похлопал. – Отдаю должное вашему уму и самообладанию. Не в обиду будет сказано, но мало от кого сейчас можно услышать столь рассудительные речи.

Тут как раз и официант объявился, принёс мой долгожданный кофе.

– А охрана? – продолжил выспрашивать меня журналист. – Что вы на это скажете?

– А что охрана? – с наслаждением приложился к чашечке. Вдохнул густой аромат свежеприготовленного напитка, сделал малюсенький глоточек. Распробовал вкус, покатал его на языке, а глотать уже нечего было, он уже куда-то растворился, этот глоточек. Впитался, наверное. Поставил чашечку на ладонь, поднял глаза на собеседника поверх чашки. – Здесь у каждого павильона подобная охрана. И что? Кому-то она мешает? И, предупреждая ваш следующий вопрос, сразу скажу, что фотографировать здесь тоже никто никому не запрещает. Так что не с чем мне обращаться в полицию, не с чем. Мои договорённости с охраной, это только мои личные договорённости. И в случае чего разбираться я буду не с вами, а с ними. Если только к жандармам? По поводу вашего предложения?

Сказал и смотрю внимательно – как отреагирует? А никак! Сидит спокойно, начищенную до блеска ложку в пальцах держит и никакой дрожи не заметно. Поэтому после коротенькой паузы, или, скорее, заминки, так же спокойно подытожил:

– Но и тут пустышка.

Знал ли я всё это ранее? Конечно. И то, что охрана тут чисто номинальная, тоже предполагал. Но пусть уж лучше она будет, чем бросить самолёт просто в ангаре, пусть и закрытым на замок. От подобного Виктора Ивановича охрана с замком не убережёт, а от хулиганья и любопытной пацанвы поможет. Вот и всё, что от неё требуется. Опять же ангар, как правильно говорил не так давно Николай Александрович, всяко лучше открытой стоянки на какой-нибудь площади.

– Что? Как вы сказали? Пустышка? Что-то новенькое, – улыбнулся довольной улыбкой Виктор Иванович.

Кстати, пока я свои мысли высказывал, он уже успел расправиться с солянкой и сейчас приступил ко второму блюду. В отличие от меня заказал котлету на косточке с гарниром из молодого обжаренного картофеля с горошком и зеленью.

А ведь он не играет, он и впрямь спокоен. Ест быстро, но аккуратно.

– Всё новенькое, это плохо забытое старенькое, – отмахнулся от дальнейших расспросов.

Сколько можно попусту языком чесать? Пора бы и к делу переходить. Я ведь и в самом деле именно поэтому и не стал обращаться к официальным властям, к полиции, потому что смысла в этом не видел. Нечего ему инкриминировать. Всё именно так и было, как я тут описал. Если билет на руках, то он имеет полное право зайти в любой павильон. И каждый крупный участник Выставки на самом деле свою охрану имеет, что за порядком присматривает. А замо́к… Ну и что что замо́к. Он же его не сам открыл…

А слова журналиста это только слова, пока они не подкреплены конкретными делами. От всего сказанного он может запросто отказаться, и ничего я не докажу. Диктофонов-то тут нет.

Да и стоит ли обращаться к тому же Изотову, хотя после наших с ним Памирских приключений он мне обязательно поверит, но дальше-то что? Ничего…

Сколько всего со мной всякого неприятного было, и хоть что-то они сделали? Хоть что-то расследовали? Выяснили? Нет. Идти же к местным жандармам вообще смысла не вижу, тут запросто можно в главных подозреваемых оказаться. И не помогут мне ни моё княжеское звание, ни погоны с наградами. Как бы из-за них, наоборот, хуже не стало. И Второв со всеми своими связями в таком деле вряд ли поможет. Пока разберутся, времени пройти может ого-го сколько. До столицы-то далеко, интернета с мобильниками нет, как и быстрого железнодорожного или автомобильного сообщения. Про авиацию вообще молчу.

Нет, пожалуй,тут нужно самому разбираться. И по результатам принимать решение, докладывать или нет обо всём произошедшем. Почему? Так мало ли придётся не только решение принимать, но и жёстко реагировать. В последнем случае лучше всё втайне держать. Чем меньше будет посвящённых, тем лучше. Но и тут всё будет зависеть от масштабов того, с чем или с кем мне предстоит столкнуться. Поэтому и пошёл на этот разговор с целью посмотреть, кто за этим стоит. Мало ли, это звенья одной цепи – недавние покушения на меня, поломка самолёта, попытка его сжечь, и вот это предложение?

Выходил я из ресторана не сказать, чтобы озадаченный, скорее довольный. Не все мои предположения подтвердились, но в основном я оказался прав. Всё оказалось несколько прозаичнее. И представлял Виктор Иванович не какую-то зарубежную разведку, а местных промышленников. А именно господ Сименса и Гальске, основателей огромной компании, имеющей свои филиалы в многочисленных странах, правление которой располагается как раз в Петербурге.

Поэтому всё я сделал правильно, когда согласился на эту встречу и не стал обращаться в полицию.

Сам я про эту фирму ничего не знал, но из короткого рассказа Виктора Ивановича понял, что компания эта довольно-таки большая, раскинувшая сеть своих представительств по всей нашей Империи. И, что самое интересное, не только по Империи, но и по всему миру.

И вот здесь я поторопился, поспешил высказать предложение, поступил опрометчиво.

– Виктор Иванович, а зачем мой самолёт им за границей нужен? Выкупили бы один экземпляр на заводе в столице и перевезли бы его сами тихо и спокойно куда угодно.

– Погодите, – растерялся собеседник. – Зачем им выкупать ваш самолёт? И куда-то перевозить?

– Ну как же, – теперь уже я озадачился. И, укоряя самого себя за несдержанность, уже осторожно подбирая слова, проговорил. – Вы же от имени важных людей предлагали мне перелететь за границу со своим самолётом. Было такое?

– Так я и не спорю, – так же осторожно подбирает слова Виктор Иванович. – Они предлагают вам выполнить перелёт за границу. Куда конкретно, я точно не знаю, это вам с ними нужно разговаривать. Подобно вашему перелёту из столицы сюда, в Москву. Для этого и назначили встречу здесь, в своём павильоне. Я вам чуть позже сообщу точное время. И сам с вами пройду, а то ещё заплутаете.

– Ничего не понимаю, – откинулся на спинку стула. Да что же это такое! Ох уж эти мне журналисты! – К чему было такую таинственность разводить? Почему прямо не сказали? Я уж чёрт знает что подумал. Да вы ещё со своими вопросами про полицию…