Читать книгу ЗУБР и ГЕНСЕК - Ярослав Питерский - Страница 1

ЗУБР И ГЕНСЕК.

Роман.

Все персонажи и события вымышленные – совпадения возможны лишь случайно, за что автор ответственности не несет.

Владимиру Александровичу Козлову – российскому иммунологу посвящается:

Есть много истин, правда лишь одна:

Штампованная, признанная правда.

Она готовится из грязного белья

под бдительным надзором государства.

Над горизонтом висел малиновый восход. Необычное, яркое зрелище зачаровывало. Всполохи временами гасли, и потом вновь бурлили в воздухе, словно пламя адского огня. Они, то носились, сбиваясь в кучу закрученными, как спираль облаками, то растворялись в тяжелом и густом апрельском небе. Восход был немного похож на малиновое варенье, которое пролилось на чистую свежую темно-голубую скатерть. Люди стояли и смотрели, замерев от жуткой реалистичности происходящего. Смотрели и понимали, совсем скоро этот малиновый восход начнет убивать, начнет преследовать их, выгонять из своих домов, и превратится в настоящий кошмар бытия, но это будет лишь в ближайшем будущем. А пока, пока это было так красиво, так адски красиво!

Часть I.

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ.

Российская Федерация. Красноярск.

2010 год.

Сквозняк. Неожиданный и какой-то тревожный.

Нет, не тревожный, а пугающий. Чувство неприятное.

Вдруг тебе становится немного прохладно. Просто прохладно и немного страшно от соприкосновения воздуха со щекой, с кожей.

Тихо и неопределенно от движения воздуха, от неизвестности. Неизвестность, она такая нежеланная, наверное, даже страшней самой неприятной и ужасной новости. Страшней тяжелой и мучительной определенности. Неизвестность – сама по себе уже есть мука.

Негромко хлопнула дверь, вернее она даже не хлопнула, а лишь тихонько скрипнула, словно пугаясь звуков. Пугаясь вообще нарушить что- либо: тишину, течение времени, но она скрипнула, скрипнула и застыла.

Мужчина невольно поднял глаза и оторвал взгляд от документов на столе. Он застыл в неудобной позе сидя за своим письменным столом. Как-то картинно приподняв локоть, словно замерев, в процессе детской игры. Ему двигаться не хотелось.

Вернее, он не спешил двигаться. Он замер на несколько секунд и даже не дышал. Перед ним на стуле сидел человек. Как он появился в кабинете – хозяин не мог себе даже мысленно представить. Гость, словно возник из ничего, именно его возникновение и

сопровождалось еле заметным сквозняком. Движением воздуха, которое тут же исчезло, растворилось в глубине кабинета.

Человек, сидящий за столом, постепенно пришел в себя от неожиданности. Он старался не показать незнакомцу напротив – своё смущение, свою растерянность, но у него это не получилось.

Сглотнув слюну, человек за столом с трудом выдавил из себя:

– Вы кто? Вы это что? Вы зачем тут?

Незнакомец на стуле – молчал. Он, положив ногу на ногу, пристально смотрел на хозяина кабинета. Смотрел странно: не злобно и не внимательно, не с жалостью или

удивлением, а как-то пристально-увлеченно, словно призывая человека за столом взглядом-рентгеном.

Но этот рентген был лишь исследовательский, безвредный.

– Вы кто? – повторил вопрос хозяин кабинета.

Его голос окреп. Вернулось самообладание. Мужчина немного расслабил галстук и расстегнул пуговицу на рубашке:

– Я сейчас охрану вызову. Я попрошу вас удалить, – не злобно, но внушительно уверенно, добавил хозяин кабинета.

Гость молчал.

Он даже не ухмыльнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Эта уверенность вновь заставила волноваться человека за столом.

– Вы, что не понимаете?! Я ведь не шучу! Кто вы такой?! – окончательно разозлился хозяин.

Гость вновь выдержал паузу, которая уже точно была лишняя, потому как напряжение, опять всколыхнуло воздух в кабинете.

– А вы эмоциональный, как я себе и представлял. Эмоции это хорошо. Без эмоций невозможно сделать то, что ты хочешь искренне. И это нам пригодится, вернее – вам пригодится.

– Что пригодится?! – совсем обомлел мужчина за столом.

– Ну, нашему делу пригодится. Немного эмоций и немного интереса, и все, будет, так, как и должно быть.

– Какого интереса?! Вы, что тут говорите?! Вы про, что говорите?! Перестаньте! Поверьте, мне очень не хочется вызывать охрану. Вы человек пожилой. Но, вы, правда, меня пугаете! – хозяин кабинета говорил искренне.

Он встал из-за стола и подперев бока руками, тяжело вздохнул. Наконец-то хозяину кабинета удалось рассмотреть непрошеного посетителя.

Суховатый мужчина с жилистыми руками, небольшой головой и немного нелепо длинными ногами. Лицо совершенно, искусственное, какое-то немного карикатурное, правильное и чистое. Но «чистое», не «от излучаемой доброты», а чистое от эмоций и теней: белесое, ровное, как инкубаторское яичко, глаза глубоко посажены, серые и совершенно равнодушные. Казалось, в них нет мысли, в них нет искорки жизни, в них ничего нет. Просто правильные серые глаза. Ровные губы. Немного бледноватые. Обычный нос и слегка подрумяненные щеки. Если бы не морщинки, которые вились на переносице и возле глаз, то могло показаться, что это человек без возраста.

А так…

Так хозяин кабинета, навскидку, дал этому мужчине что-то в районе пятидесяти семи, пятидесяти восьми лет.

– Мне шестьдесят девять, – словно прочитав мысли, сказал незнакомец.

Хозяин кабинета вновь вздрогнул:

– Да какая мне разница сколько вам?!!! Я просто зову охрану… и все, – обиделся он. – Мне все равно, сколько вам лет.

– Нет, не все равно. Вы думаете, что я очередной городской сумасшедший и со мной опасно оставаться один на один, хотя я агрессии не излучаю. Напротив, на всякий случай нужно позвать еще кого-то в кабинет. – Так вам дал рекомендацию один из психологов с которыми вы сотрудничаете на проекте про экстрасенсов. И вы ему поверили?! И правильно сделали, это хороший психолог, его рекомендации правильные. С нездоровыми психически людьми, не стоит оставаться один на один. И дело даже не в том, что они могут на вас наброситься и нанести физическую травму, а дело в том, что, оставаясь один на один с психически ненормальным человеком, можно легко запутаться в сознании, и начать сомневаться. То есть начать следовать его логике и потом ловить себя на мысли, что в принципе он может говорить истину. И еще не понятно, кто из вас не нормальный, поэтому лучше оставаться с психически больным в кабинете еще с кем-то. Так по крайней мере вас будет большинство. Это основы, правильные основы вашей психической безопасности.

Хозяин кабинета вдруг поймал себя на мысли, что полностью соглашается с убедительными доводами незнакомца. Ведь тот говорил настолько веско и уверенно, что хотелось лишь кивать головой и поддакивать. А гость, меж тем, продолжал свою мини лекцию:

– И еще – вы боитесь, что я пришел высказывать вам претензии по поводу ваших репортажей, поэтому предпочитаете, что бы все претензии тоже звучали при свидетелях. Это правильно. И это разумно.

– Вы кто? – немного успокоился хозяин кабинета. – Экстрасенс, что ли очередной? Если да, давайте я правда позову редактора нашего проекта экстрасенсов. Она, правда, вам поможет. Более того, я сам хочу, что бы вам помогли, и может правда, вы поможете нам. Хороший экстрасенс на дороге не валяется, и он нам, ой, как нужен.

– Бросьте Петр Сергеевич, какой я экстрасенс?! Вы же видите, я на экстрасенса не похож.

Хозяин кабинета вновь задумался, он помассировал лоб и, сделав жест, что-то вроде: «добро пожаловать» – развел руки и тем самым, дав понять, что окончательно смирился с присутствием незнакомца:

– Чаю хотите, или кофе? – спросил хозяин и направился к тумбочке в углу.

На ней стоял красивый электрочайник. Рядом примостилась вазочка с сахаром и пару чашек.

– Кофе у вас нет. Растворимый я не пью – это гадость, шелуха пережаренная, а от чая не откажусь. Налейте, если можно, покрепче черного чая и без сахара, – бросил ему в спину незнакомец.

– Как скажите?! И все-таки вам, наверное, жарко, а вы в пальто сидите. И потом, сверток этот, ваш в руках, меня тоже немного волнует – пробубнил Петр Сергеевич, разливая чай по чашкам.

– Мне не жарко. И вообще у меня нет привычки снимать верхнюю одежду в чужом кабинете. Это вне моих правил. Вы не об этом беспокоитесь, – Петр Сергеевич спиной чувствовал, что непрошенный гость, рассматривает каждое его движение.

– Ну, как знаете, мое дело предложить, – хозяин кабинета, поднес две чашки с чаем и поставил их на свой стол.

Он медленно пододвинул стул, что стоял у стенки и присел рядом с незнакомцем, словно посетитель в кафе. И лишь сейчас он позволил своему любопытству внимательно рассмотреть сверток в руках мужчины. Это был не сверток, скорее большой конверт из плотной серо-желтой канцелярской бумаги. Просто конверт похожий на письмо из далекого прошлого.

– Кстати, предлагать буду я. И я буду предлагать вам такое, от чего будет зависеть не только ваше нервное напряжение и равновесие, но и ваш успех, – ровным голосом сказал незнакомец – отпив чай. – Ваш личный творческий успех. А это ведь очень важно для творческой личности, такой как вы, Петр Сергеевич. Порой важней материальных благ и спорить не надо, я это знаю точно.

Хозяин кабинета усмехнулся:

– Может все-таки, давайте познакомимся? – робко спросил Петр Сергеевич.

– Давайте. Я про вас в принципе все знаю, – незнакомец вновь пристально посмотрел в глаза собеседнику. Он медленно отодвинул от себя чашку и вздохнув кивнул головой:

– А вы про меня можете знать, лишь, только имя отчество, больше я вам все равно ничего не скажу. Да и не надо вам больше ничего знать, поэтому, если вас устроит такая форма знакомства – готов! – четко и уверенно сказал гость, и не дав хозяину кабинета смутится, тут же добавил. – Итак, о вас: Петр Сергеевич Попов, сорок два года. Редактор телекомпании «Апрель». Образование высшее. Женат второй раз. От первого брака дочь, ей двадцать лет. От второго – две дочери, девять и семь лет. Не курит. Экспрессивен. Азартен. Осторожен. Увлекается футболом. Образование высшее – техническое. Пишет книги. Из женщин предпочитает брюнеток. Мечтает жить за границей. Сентиментален. Это о вас. Теперь обо мне.

Хозяин кабинета махнул рукой и устало прикрыл глаза ладонью:

– Началось, опять вот данные. Досье. Да я знаю, знаю, что вы там собираете на меня. В принципе, мне все равно. Нет не все равно, волнует конечно. Не каждому приятно, что про него собирают данные. Слушают телефоны, небось, но, тут такова игра. Вернее, правила игры. Вы пришли, сюда, чтобы давить на меня?! Наверное, и я знаю, что вы будете давить. Неприятно конечно, но я готов. Вы пришли чего-то мне предложить, от чего я не могу отказаться. Ну, что, начальство вам сказало, и вы будете это все равно делать. Я готов. Но я вам сразу в глаза скажу: я не очень люблю вас. Боюсь. Побаиваюсь, но не люблю. Да и за что вас любить? Конечно, бояться вас нужно. Но вот я вас и боюсь. Неприятно конечно признаваться, но что сделаешь. Я даже знаю, какие козыри примерно вы будете вытаскивать из своего рукава. И готов к этому. И может даже, попрошу не вытаскивать их. Зачем? Мы и там договоримся. Потому как если с вами не договоришься – себе дороже будет.

– Вы закончили?! – бесцеремонно прервал Попова незнакомец.

– В принципе, да,… – растеряно ответил Петр Сергеевич.

– А вот величать меня будете Олег Викторович.

– Это вымышленное конечно словосочетание имени и отчества?! – не оставлял попытки уязвить собеседника Попов.

Он поймал себя на мысли, что как-то проникся к собеседнику, его манере, и невольно испытывает к нему некое любопытство. Вернее, даже сказать интерес, как к закрытому и малоизвестному герою, который может открыть для Петра Сергеевича новую очень важную страницу его жизни.

– Это для вас не имеет значения. Я Олег Викторович и все. Информация полная, усвойте ее в голове, – осадил его собеседник.

Но хозяин кабинета уже не обиделся. Попов растянулся в улыбке:

– Прям, инструкция для сексота или шпиона.

– Считайте, как хотите.

– Ну, так, Олег Викторович?! Я с нетерпением жду, что бы вы пояснили мне цель вашего визита! Ну и конечно жду когда вы, положите передо мной свой конверт. Честно говоря, уже сгораю от любопытства взглянуть – что же там! Попов покосился на конверт в руках гостя.

– Всему своё время. Начнем с простого, вы знаете кто такой Александр Владимирович Козин? Вам, что – нибудь, говорит это имя?

Попов задумался. Он нахмурил брови, и часто замигав ресницами, развел руками:

– Нет, а кто это? Не слышал никогда…

– Я так и знал…

Попов махнул рукой и улыбнулся:

– Может, хватит говорить загадками! Мало ли людей, которых я не знаю. И не узнаю никогда. Кто это такой Козин? И почему именно он становится главной темой нашего и без того странного разговора?

Олег Викторович вновь выдержал паузу. Он задумался и, посмотрев почему-то на большие часы на стене кабинета, загадочно произнес:

– У нас с вами будет три свидания. Три встречи. Больше я не могу ни себе не вам позволить, поэтому прошу вас быть очень сосредоточенным!

Попов тоже посмотрел на часы на стене. Он вдруг увидел, что батарейка в них села и стрелки застыли на цифрах без пятнадцати девять. Петр Сергеевич поймал себя на мысли, что не может определить, когда это «без пятнадцати девять»? Может вчера или позавчера часы остановились, когда этот загадачный кагэбешник зашел в кабинет? Мистика? Стечение обстоятельств?

Петр Сергеевич махнул рукой:

– Да я и так сосредоточенный, с первой секунды, как только вы появились в кабинете, я сосредоточенный! – вскипел Попов. – Кто такой это Козин?! Давайте уж по существу. А-то право, мне уже надоедать начинает!

Олег Викторович согласившись, кивнул головой:

– Вы правы. Пора начинать. И так, что такое иммунология надеюсь, вы знаете? И что она представляет для человечества тоже? И насколько это сейчас важно. Но, я начну не с этого. Я начну с того, что у человечества был момент, когда оно могло и не пойти по нынешнему пути развития безопасности и изучения иммунологии. И это был очень, пограничный и крайний для всего человечества момент…. Вот с этого я и начну.

– А причем тут Козин? И кто он?

– А вот Козин, в нашей с вами истории, будет самым, как оказывается, главным героем. Причем, в прямом смысле этого слова. Я сейчас вам расскажу лишь начало. И все будет зависеть от того как вы воспримите именно эту информацию. И самое главное, прежде чем я начну, вы должны осознать, что все, что я вам сейчас расскажу до этой секунды, является строгой государственной тайной первой категории, и все факты которые я вам сейчас предоставлю до сего момента, засекречены. О них знают лишь несколько человек в нашем государстве. Я специально делаю вам это заявление, что бы вы поняли всю ответственность, которую с этой секунды перекладываю и на вас.

Попов обомлел. Он молчал и даже не мог пошевелиться. Нет, когда это слышишь в сериалах, боевиках про тупых бандитов и умных шпионов задумчивых следователей и коварных политиков – это одно. К этому относишься как к какой–то нереальности, тебя не касающейся. Но когда это звучит тебе на полном серьезе, это совесм другое. Это прям какое-то угнетающее сознаниче чуство неведомой опасности.

Попов вспомнил, как однажды в детстве, когда он был пионером и великий и могучий Советский Союз был крепок и вечен, он провинился в пионерлагере. И хотя времена были брежневские, миролюбивые, стабильные и безликие, пионервожатая, построив его десятый отряд на плацу, заставила выйти его перед этим самым строем девочек и мальчиков в рубашках и красных галстуках, громко отчитывала пионера Попова и ругала его. А он, пацан, склонив голову хлюпал носом, делая вид, что ему страшно, вдруг услышал кошмарные для его детского сознания слова этой самой пионервожатой. Девица-студентка вдруг заорала:

– Да ты обманщик. Даже не враг, ты враг народа!

И это был перебор. Пионер Попов почувствовал ледяной удар. Затряслись коленки, руки стали ватными, во рту пересохло. На каком-то подсознательном уровне словосочетание – «враг народа», ввели Петю Попова в ступор, почти в коматозное состояние. Враг народа! Да, что он, пацан, мог знать о врагах народа?!!! Он вобще ничего не знал о Сталине, репрессиях и НКВД. Когда там они были эти «враги народа»?! И все-же! На подсознательном, на генетическом уровне, Петя Попов понял, что хуже этих самых «врагов народа», наверное, в мире ничего быть не может!

Сташно. И вот похожее чуство. Через много лет. Оно вернулось на подсознательном уровне. Заложене в генах? У нас есть этот самый ген раба? Попов думал, вернее, понимал, что думает не о главном, не о том. О каком-то, совсем не важном сейчас. Что это за боязнь? Что это за чуство страха? Откудо оно берется? Сверху? От великого и ужасного… но кого? Мистика…

А это вновь и вновь зучит реверсом в ушах:

«Является строгой государственной тайной первой категории, и все факты которые я вам сейчас предоставлю, до сего момента, засекречены и о них знают лишь несколько человек в нашем государстве. Я специально делаю вам это заявление, что бы вы поняли всю ответственность, которую с этой секунды перекладываю и на вас!!!»

Зачем все это ему? Зачем все это нужно? Назад, не отыграть. Не отыграть назад, поздно…

Попов немного скис.

Олег Викторович выдержал очередную паузу, словно ожидая – когда Петр Сергеевич, переварит информацию. Он увидел: сметение журналиста может быть критическим и не к чему хорошему не приведет. И ему почему-то это понравилось. Понравилось потому, что он вноь понял, что еще умеет делать свою работу. Вернее, умеет еще распознавать людей.

Затем вновь спокойным голосом добавил:

– Но бояться не стоит. Никакого вреда вам и вашим близким это не принесет. Это вам я гарантирую. Я отвечаю за каждое свое слово. Но и у меня, как говориться, есть свой интерес, и он прост. Я специально поделюсь с вами этой секретной информацией, что бы вы ей грамотно распорядились,… а вы, я уверен, я проанализировал, обязательно грамотно ей распорядитесь… итак, вы готовы?

Попов невольно кивнул головой. Он вдруг вновь почувствовал себя мальчишкой из советского прошлого в ожидании, какого-то запрещенного иностранного фильма – для тех, кому за шестнадцать. Причем сеанс должен был состояться ночной…

– Если вам не трудно – закройте дверь на ключ изнутри, я не хочу, что, бы во время моего рассказа, нам кто – нибудь, помешал…

Ловушка захлопнулась. Вот так они умеют подчинять людей.

Петр Сергеевич, слово послушный солдат встал и порывшись в кармане, достал связку ключей. Через секунду щелкнул замок. Попов медленно прошел и сел на свое кресло. Он ждал, ждал когда, начнется рассказ…

Олег Викторович медленно положил большой конверт на стол перед Поповым.

Украинская ССР.

Где-то под Киевом. 1986 год. Апрель.

\

Инспектор ГАИ – старший лейтенант Олег Костюшко, продрог до самых костей. Он трясся как осиновый лист. Стоял и, кутаясь в форменный сине-серый плащ, то и дело переминался с ноги на ногу. Фуражку сдвинул козырьком на самые глаза. Олег пыхтел в воротник – пытаясь дыханьем, как-то поднять температуру тела, но тщетно ему это не удавалось. Хотелось спать. Злость и раздражение все больше стучали в виски. Кроме сна, хотелось выпить водки и закусить большим бутербродом со слоеным, украинским салом. А затем отправить в рот дольку белого ядреного лука! И закусить соленым огурчиком! У-у-у!!! Как хотелось! Слюни подкатили к горлу.

А потом! Потом завалиться в теплую постель и наброситься на жену, заставляя ее проснуться от сладкого сна. Отбросить ее локоны в сторону и уткнуться в пухлую хохлятскую грудь – услышав томный стон.

Олег чертыхнулся и смачно сплюнул. Надо же! В эти холодные минуты налезло в мозг столько желаний!

Непременно именно он этот самый черт, если конечно он есть – стимулирует эти мысли и желания!

Полосатый жезл, привязанный петлей и пропущенный за запястье его руки, болтался – как сережка на ухе у невесты во время первой ночи. Деревья с молодой зеленью на ветках, тоже дрожали от весеннего, раннего ветерка и нагоняли утреннюю прохладу, на едва смоченную росой, ровную дорогу. Асфальт зловеще блестел мелкими лужицами.

За спиной у инспектора стоял его служебный автомобиль – ВАЗ 2103, раскрашенный, как индеец – синими полосами по бокам и уныло крутил моторчиками, замысловатые синие всполохи маячков – на крыше кабины. Они, ворча, жужжали шестеренками, словно выражая недовольство – от пустой траты энергии аккумулятора на безлюдной трассе. За гаишным автомобилем, как пьяный журавль, над дорогой склонился деревянный шлагбаум – перегораживая проезд.

За шлагбаумом, на обочине стоял военный небольшой броневик противного грязного цвета хаки. БРДМ с маленькой круглой башней нелепо смотрелся в общем формате этого сельского умиротворенного пейзажа. В бронетранспортере, закутавшись в шинели, мирно похрапывали два солдата срочника с малиновыми погонами на плечах и блинами эмблем Химвойск ВС СССР в петлицах. Их лейтенант сидел на месте стрелка наводчика и строчил письмо матери. Он то и дело плевался в открытый люк – яростно зевая и открывая так широко рот, что казалось, он разорвется от натуги.

Гаишник раздраженно смотрел на БРДМ. Он понимал, что воякам-то совсем наплевать на этот наспех сооруженный пропускной пункт на дороге. И тем более им наплевать на то, как гаишник будет контролировать проезд. Им дана команда – в случае не повиновении – помочь сотруднику милиции.

И все!

Но какое – тут неповиновение?!!! Кто может не повиноваться старшему лейтенанту ГАИ МВД СССР на трассе?! Как такое вообще возможно?!!! Это же не Чикаго там, какое – нибудь? Любой водитель в штаны наделает, увидев гаишника стоящего у мигающей сигналками машины, да еще и с бронетранспортером с солдатами за спиной!

Ужас! Кто может остановиться и не подчиниться в такой ситуации?

Тем более, что трасса была пуста. По ней уже, два дня, как запретили всякое движение еще километров за двадцать до сюда! На трассу могут выехать с второстепенных дорог, лишь, жители местных сел на этом участке! Это и злило старшего лейтенанта Костюшко. По сути, всю самую противную и бесполезную работу спихнули на него. Тебе надо – ты и ходи возле шлагбаума, и мерзни!

Костюшко сначала хотел сесть в свои служебные «Жигули» и включить магнитофон и главное – печку, что бы просто согреться. Но в его голове все еще звучали слова полковника Пусько – начальника районного управления, который, как загнанный кабан, с налитыми кровью глазами, во время развода и инструктажа, орал хриплым голосом:

– Суки! Сразу предупреждаю! Кто будет сидеть по машинам, кто потеряет бдительность, и главное – кто пропустит хоть один автомобиль мимо себя, сразу может срезать с себя погоны!!! И еще – готовить сухари! Готовить подштанники к долгой отсидке на зоне! Суки!!! Понимайте! Это задача государственной важности! Государственной!

Его подчиненные боязливо и уныло переглядывались, и не могли понять – отчего такое возбуждение и главное нервозность у начальника?! Обычно, он, очень выдержанный и спокойный, никогда не позволял себе матерки! Нет конечно, Пасько матерился, но не на таком массовом мероприятии – как развод и инструктаж всего личного состава ОВД! А тут?! Он, словно с цепи сорвался. Причем на разводе присутствовал какой-то мрачный тип в сером костюме, с хмурым лицом, который скромно и тихо сидел в углу на последнем ряду в актовом зале. Сидел и молчал. Среди личного состава прошел шепоток, что это человек из КГБ.

Но, что делает на обычном разводе сотрудник КГБ?! К тому же – судя по возрасту довольно в солидном звании! Милиционеры отдела вели себя настороженно. Но все равно, любопытство брало вверх. Они пытались задавать вопросы – зачем все эти временные посты на трассах и совместное патрулирование с военными группами и бронетранспортерами? Но тщетно! полковник Пусько отмахивался фразами типа:

– Не твое собачье дело! Тебе задача поставлена, вот и выполняй! Ты человек служивый! Родина тебе поставила задачу! Делай и не спрашивай! Совместные важные учения! Важные! Высокой, правительственной значимости! Оцепить район и чтоб муха не проскочила! Результаты будут оценены и проанализированы на самом высоком уровне! Не облажайтесь ребята! И делать свое дело, как вам положено! Не обосритесь! Иначе, иначе под суд! Суки, не спать и не зевать! Ребятишки, не подведите!

Все эти угрозы и уговоры помнил Костюшко. Он так же прекрасно понимал, что Пусько просто так истерить не будет. Он, матерый старый волк, давно работавший в органах и напускать жути на своих подчиненных – зря не станет. Костюшко слишком хорошо знал полковника. Но гаишника сейчас мучили совсем другие вопросы: что все-таки по-настоящему случилось у него в районе?! И, из-за чего весь этот маскарад с учениями и сыр-бор с патрулями и играми в особое положение?! Становилось совсем тревожно и страшно, а тут еще и этот чертов холод, и вояки под боком в своем БРДМе – просто и откровенно сливающие на него всю тяжесть патрулирования.

Вояки вообще народ противный. О сам ведь был солдатом и прекрасно помнил ту дембельскую поговорку: солдат спит, служба идет!

Костюшко подошел к бронетранспортеру и постучав жезлом по броне прикрикнул:

– Эй, лейтенант, откуда вас сюда перебросили?

Из чрева стального монстра послышался гулкий ответ:

– С Аральского моря! Там наша бригада стоит! Прямо на берегу!

– С Аральского моря?! Это шо, какой-округ-то?

– Краснознаменный Среднеазиатский! – гудел голос летехи изнутри.

Солдаты недовольно закряхтели и повернулись на другой бок. Им эти переговоры мешали сладко спать.

– А шо там у вас за бригада такая, эй лейтенант! Мотострелковая шо ли? – не унимался Костюшко.

Он просто хотел, что бы служивые, не спали в своем бронированном гробу. Ведь это несправедливо – он тут снаружи, а они там, в тепле «тащатся».

– Нее, не мотострелковая! Особая бригада химвойск особого резерва Главного командования!

– Ого! А шо это именно вас сюда? Всю бригаду? Шо никого поближе не было?

– Да не, ты что, у нас вообще одна бригада такая в союзе! Только мы можем особые задачи по обеззараживанию выполнять! А сюда конечно не всю бригаду! У нас вообще, часть секретная! Всех никогда не отправят в одно место! Только второй полк сюда, особый полк химзашиты! Нас подняли по тревоге. В полной боевой. Говорят особое задание! Вот и все! Мы сами не поймем! По полной выкладке с полным химснаряжением! Вот у нас все лежит! Только вот зачем понять сам не могу! У меня жена на сносях! Рожает! Я ее в Кемерово к матери отправил. А меня вот сюда! Правда, нормально тут на Украине, лучше, чем там у нас! У нас там уже жара!

– А шо, за особое задание-то?

– Да пока никто не доводил. Говорят, слухи ходят: большое, окружное химучение! Якобы заражение целой области! Вот сюда все спецчасти химиков и бросили! Я батальон спецразведки встретил! Они из Подмосковья! А это вообще главный резерв Генерального штаба! Их поднимают, я так тебе по секрету скажу, лишь в случае ядерной войны и химического, и биологического удара!

– Бачил, бачил, они це в комбинезонах таких смешных белых стоят.

– Да-да. Это они. Они очень важные. Пижоны. Они вообще не с кем не разговаривают. Только вот я не пойму, что нашу химэлиту послали в Киев дороги патрулировать?!

Но гаишники не ответил. Он вдруг замер. Повернув невольно голову в строну пустой трассы – увидел странное зрелище: по ней, как в сказке, как в каком-то фантастическом фильме двигалась целая колонна автомобилей. И не просто колонна, а колонна особых черных авто. Это были длинные массивные черные лимузины. Они светились противными вспышками спец сигналов под радиаторными решетками. Машин было пять штук. Впереди них двигалась новенькая белая «Вольво», раскрашенная синими полосками гаишных татуировок. На «Вольво» светились два маячка – один красного цвета, второй синего.

Костюшко обомлел на несколько секунд. Его губы лишь прошептали:

– Шо це таке?!

Затем гаишник вздрогнул и принялся колотить жезлом по бронетранспортеру:

– Тревога! Тревога! А ну! Тревога!

Лейтенант от испуга выронил ручку и листок. Солдаты в ужасе поударялись головами о броню. Через несколько секунд они выпрыгивали из своего бронированного дома на колесах.

Колонна приближалась все ближе и ближе. Лейтенант судорожно поправил китель, надев фуражку, он прикрикнул солдатам:

– Бараны, ремни подтяните!

А колонна из черных машин приближалась, как клин-свинья рыцарей на Ладожском озере. Костюшко сделал несколько шагов вперед и непроизвольно вытянул жезл. Обычно, как он тысячу раз вытягивал, останавливая простые автомобили на трассе. Просто автоматически, так скомандовал его мозг он, протянул руку с полосатой палкой. Зачем он это сделал? В эти секунды Костюшко не смог бы дать ответ на этот вопрос. Инстинкт, заученные движения.

Колона подъехала уже совсем близко. Вот можно даже рассмотреть лицо майора, который сидит за рулем гаишной «Вольво» сопровождения. Костюшко стоял, замерев как стальной, как гранитная статуя. Его немного потрясывало от волнения, но зато стало непроизвольно жарко от напряжения. Да что там жарко – по спине побежали горячие струйки пота.

Тридцать метров. Двадцать, десять…

«Вольво» медленно начала останавливаться. На нее как вековые торосы льда сзади буквально начали давить своей громадиной черные лимузины. Казалось, вот-вот и они сметут легкую машину сопровождения. Но нет, черные махины тоже притормозили и остановились. Костюшко закрыл глаза от напряжения. Рука занемела. Она торчала как нелепый сук засохшего дерева. В эту секунду он услышал суровые слова майора-гаишника, который сидел за рулем «Вольво». Он включил СГУ и в микрофон рявкнул через динамики громкоговорителя на крыше:

– Старший лейтенант, ну что стоим? Не видите, колонна правительственных автомобилей следует по трассе! Открыть шлагбаум!

Но Костюшко не сдвинулся с места. Он втянул воздух и открыв глаза опустил руку в которой держал жезл. Что делать дальше он не знал. В принципе, как говорила инструкция, он должен подойти к передней машине и спросить цель движения в запретную зону. Вежливо попросить документы, и заставить развернуться колонну. Но заставить развернуться эту махину? Эту кавалькаду черных лимузинов, в котором наверняка сидят полубоги! Нет, он не мог заставить себя делать эти движения. Совершать эти действия. Но и подчиниться команде майора из «Вольво» он точно не мог. Он помнил угрозы полковника Пусько.

Майор выскочил из «Вольво» и быстрыми шагами подбежал к Костюшко. Он тяжело дышал. От него пахло дорогим одеколоном. Он тоже нервничал:

– Ты что… ё…твою мать… – далее с губ майора сорвался отборный русский мат. – Не видишь, кто у меня за спиной едет?! А ну, открывать шлагбаум!!!

Костюшко неожиданно для себя пропищал:

– А кто у вас за спиной? Вы, кто такие?

– Да ты что? Урод! Как фамилия?! Открыть шлагбаум! – буквально ревел майор.

Лицо его налилось кровью. Костюшко зажмурился. Он почувствовал, что горячие слюни изо рта этого гаишника попали ему на щеки и подбородок. Костюшко как-то пригнулся, ссутулился, но не двигался с места. Он вдруг решил, что вообще не пошевелится. Если им надо – пусть сами открывают! Это самое разумное. А потом, потом он напишет рапорт, что они мол: самовольно. И это может спасти от увольнения. Выговор… да черт с ним с выговором!

И в это мгновение прозвучал незнакомый голос. Совсем рядом. Причем голос прозвучал как спасение. По крайней мере, в первую секунду, так показалось Костюшко:

– Спокойней майор! Спокойней. Старший лейтенант сейчас опомнится и откроет нам шлагбаум. Он же разумный человек. Но он ведь и офицер милиции, он поставлен выполнять задачу. он выполняет.

Костюшко октрыл глаза. Рядом с ним стоял высокий суховатый человек в сером плаще. Он добродушно смотрел на старшего лейтенанта. В его взгляде, Костюшко увидел сочувствие.

Незнакомец добавил:

– Я майор ка-гэ-бэ Ветров. Я старший группы сопровождения. Вот мое удостоверение, – незнакомец протянул в руке темно-бордовые корочки.

Он сунул удостоверение Костюшко прямо под нос. Старший лейтенант выдохнул и с некой легкостью, дрожащим голосом произнес:

– Это конечно да, но, но…

– Ах, да!!! – словно спохватился майор, вы хотите старший лейтенант знать, кого мы сопровождаем, кто следует в правительственной колонне? Да конечно. Хотя инструкции нам не велят говорить, но это особый случай, поскольку мы отвлеклись от маршрута и следуем в запретную зону, то я вам скажу. Мы сопровождаем супругу генерального секретаря цэ-ка ка-пэ-эс-эс Ларису Максимовну Горбунову. Всё. Вы довольны?

Костюшко округлил глаза. Жена генсека, тут в черных машинах! В одной из них! Вот это да! Вот бы – рассказать кому ни будь! Нет, непременно, он расскажет коллегам! Что, вот так, остановил колонну с Ларисой Максимовной! Костюшко растянулся в улыбке.

Он невольно отжал честь, жезл, что висел у него на запястье – больно ударил по щеке.

– Ну, что стоишь, старшой? Открывай! – подбодрил его майор.

Он в мгновение превратился в добродушного толстячка. Улыбался и подмигивал, как будто не было того красномордого монстра секунды назад.

Костюшко кивнул и повернувшись направился к шлагбауму. Но через пару шагов он встал как вкопанный. Возле шлагбаума стоял лейтенант. В правой руке он держал свой табельный «Макаров». Рядом с летёхой стояли два солдата срочника. Они, широко расставив ноги, ощетинились своими АК 74. Стволы автоматов был направлены в сторону правительственно колонны.

РСФСР. Красноярск.

Центральная тюрьма. СИЗО№1.

1986 год. Май.

Контролер следственного изолятора №1 города Красноярска, старшина внутренний службы, Евгений Сичкин – терпеть не мог серых «Волг» ГАЗ 24. И вовсе не потому, что давно и основательно сам мечтал завладеть такой вот машиной в личное пользование, а потому, что так уж получалось в его служебной карьере, что серая «Волга» прочно заняла место предвестника неприятностей и суматохи во время дежурства.

Эх, серая «Волга», серая «Волга» она сродни черному ворону!

Евгений это знал точно. Как только во внутренний двор тюрьмы въедет серая машина – жди не приятностей!

Вот и сегодня, вроде все так хорошо начиналось!

Майское утро. На небе – ни облачка. Краски насыщены. И хотя в тени еще прохладно, но уже чувствуется наступающее лето! Запахи свежи и особо навязчивы. Пахнет почками и свежей нераспустившейся зеленью деревьев.

Посреди внутреннего двора тюрьмы подметали асфальт – «бесы». Так называли осужденных, которым осталось совсем немного до «звонка» освобождения, и их отпускали работать по хозяйству без конвоя. Вот от этого произвольного «без» и родилось выражение «бесы» – квалификация самых послушных сидельцев. Ведь каждый из них знал – допусти он нарушение и уже почти свершившееся освобождение на волю, может затянуться и тогда не известно, когда скрипучие ворота центральной тюрьмы взвизгнут, на последок, за твоей вольной спиной?

Сичкин любил командовать «бесами». Они повиновались, как самые преданные слуги падишаха. Махнул рукой и «бес» уже летит выполнять. Пошевелил пальцем и «бес» готов угадать твое желание!

Причем, так заискивающе смотрит в глаза, с раболепством! Улыбается и вежливо бормочет комплементы.

Конечно, Сичкин понимал, любой «бес» была бы его воля – удушил его с удовольствием, но так уж устроен человек, в этот момент, роль проворного раба прочно засела в сознание этих людей и выпрыгнуть из этого амплуа, каждый из них, ни за что не согласится. А раз так – нужно пользоваться!

Старшина надул щеки и заорал на одного из подметальщиков:

– Эй, шустрый, а ну давай промети под воротами и хорошенько смажь колесики на шарнирах солидолом! А-то как воротина открывается – такой скрип стоит! У меня, аж, мурашки по коже! А ну, метнулся и смазал!

«Бес» резво зашагал в сторону ворот. На ходу он бросил:

– Гражданин начальник, я, конечно, смажу колеса, но на это время надо. А вдруг машина въезжать будет! Там тогда заминка, нам надо чехол снимать!

– Ты выполняй и не думай! Много будешь думать – голова лопнет! Давай крути, верти! А я уж за тебя подумаю! А то вас тут много думающих – работать некому! – разозлился старшина.

«Бес» пожал плечами и проворно юркнул в угол. Там стоял ящик с инструментами и банкой солидола. Осужденный ловкими движениями раскрутил крышку на углу ворот и принялся смазывать зубастые шестеренки механизма, который натягивал цепь раскрытия ворот.

Сичкин довольно наблюдал за этой идиллией рабочего процесса. Старшина напевал себя под нос какую-то мелодию. В руках, он крутил связку ключей и время от времени позвякивал ею в так музыки.

Когда процесс смазки уже практически заканчивался и раздался тот проклятый сигнал клаксона. Сичкин вздрогнул, он сразу опознал в звуке движение мембраны волговского динамика. И он не ошибся. В щель закрытых ворот он увидел силуэт серого ГАЗ 24.

Проклятье!

Это была она- предвестник неприятностей и головной боли! Серая машина. И не просто машина – а спецмашина! Это была колесница из краевого управления КГБ. Эту машину хорошо знали все контролеры тюрьмы. Эту машину они в долю секунды узнавали и на шумных улицах города! И хотя с виду она была обычной серой «Волгой», каких тысячи, но некая аура секретности и тревоги казалось, прикрепилась на ровном лаке покрывавшим корпус чекистского транспорта.

И хотя никаких секретных нормативов и указаний по поводу спец машин КГБ, которые временами приезжали в тюрьму не было, но вот государственные номера этого транспорта, внесенные в особый список, читались, как эти самые секретные нормативы и указания.

Каждый из контролеров понимал – обслуживать этих клиентов из управления ГКБ нужно с особым почтением и скоростью.

А тут, как назло раскручена коробка механизма открывания ворот и сейчас их растворить, просто невозможно. Сичкин понял, это опять его промах!

Он с ловкостью циркача подскочил к «бесу» и зашипел:

– А ну, давай, давай быстро-быстро все назад закрутить! Быстро и что б мигом!

Бес испугался и засуетился. И это только усложнило процесс. Руки осужденного тряслись и не слушались его. Он с трудом попадал отверткой в позы для болтов крышки.

А там, за воротами, уже нетерпеливо несколько раз вновь подала сигнал проклятая серая «Волга».

Фаф-фаф!

Как урок, как признание нерасторопности!

Сичкин прикусил губу и метался возле ворот, как раненный зверь. Он натужно улыбался и заглядывал в щель между воротиной и стеной. Улыбался, реально думая, что те, кто сидят в машине, видят его напряженный оскал.

– Ну, быстрее, черт бы тебя побрал! Быстрей идиот! – шипел Сичкин.

В этот момент за спиной раздался уверенный и властный мужской голос:

– Старшина! Что происходит, вы что не хотите транспорт внутрь запускать? Особый прием, что ли сегодня?

Перед Сичкиным стоял высокий худой человек, в сером плаще и шляпе. Все как в обычном стандарте сотрудника КГБ. На вид ему было лет сорок пять, серьезное мрачное лицо, пустые глаза.

– Извините, но вот тут профилактика, сейчас, сейчас быстро! – оправдывался старшина.

Кгбшник ухмыльнулся и, вздохнув, покосился на осужденного, который ковырялся с отверткой.

Кгбшник увидел, что Сичкин в панике и вот-вот упадет в обморок, спокойно успокаивающе сказал:

– Отойдем старшина. Отойдем в сторону, – это звучало уже не как приказ, а как сигнал к долгожданной паузе во время упорного боя на ринге.

Сичкин должен был немного успокоиться, но нет, он только еще напрягся. Ведь такое предложение отойти в сторону не сулило ничего хорошего. Разговаривать с сотрудником конторы вообще плохая примета. А тут, какие-то откровения…

– Слушаю,… – выдавал из себя Сичкин.

Кгбшник потянул его за рукав кителя и практически зашептал на ухо:

– Значит так. Я майор Ветров из Москвы. И у меня к вам специальное задание. Будите исполнять мои указания точь-в-точь. Понятно?

– Так точно! – вякнул Сичкин.

Боже, он не из краевого управления, а еще хуже… из Москвы!! С самой Лубянки!!!…

Чертова серая «Волга». Чертовы ворота! Чертов «бес»! – проклинал все на свете старшина.

– Короче так, старшина. Мне вас выделили. Ваш капитан Арбузов. Вы будите моим гидом и помощником в вашей крепости. Как вас зовут-то? – майор говорил это голосом следователя на допросе…

– Так старшина внутренней службы Сичкин Евгений Иванович, – почти взмолился контролер.

– Вот что, Евгений Иванович! Это хорошо, что ваш бес гайки крутит. Пусть крутит. Не пугайте его. Но, как закончит, что бы тут на плацу перед входом ни одного беса не было. Никого! Вообще никого. Мы сейчас заедем во внутренний двор на своей машине и из нее выведем человека. Так вот, что Евгений Иванович, постарайтесь, что бы этого человека вообще никто не видел. Просто никто. И даже ваши коллеги. И потом, как мы зайдем вовнутрь, вы впереди нас идите и если кто будет в коридоре или в комнате для разговоров, то всех просите удалиться. Это особое задание! Вам ясно?

– Так точно! Все ясно! – отскочило от зубов у Сичкина.

Кгбшник вновь удалился. Он вошел в дверь проходной. Сичкин понял, в машине привезли какого-то особого задержанного. И секретность пребывания этого задержанного действительно очень высокая. Ведь не зря его привез никто нибудь, а майор из Москвы.

Ой, не к добру все эти серые «Волги», ой, не к добру!

«Бес» закончил смазку шестеренок буквально через минуту. Кожух был закрыт. Осужденный вытянулся и встал практически по стойке смирно, предано глядя в глаза Сичкину. Тот, нервно сжимал кулаки и бегая глазами то по воротам, то по плацу перед ними, что-то бормотал себе под нос. Наконец старшина собрался и гаркнул:

– Всем, всем убыть в хозяйственную часть! И что бы никого! И что бы даже метелок тут не было! Быстро! Живо пошли отсюда!

Тени, лишь тени бесов, метнулись мимо! Так все быстро,… а вот потом, потом, эти проклятые ворота открывались слишком долго. Вот показался силуэт «Волги». Ворота все отплывали и отплывали в сторону. Сичкину даже послышалось скрипение цепей средневекового замка….

Бастилии или еще какого…

Тррр-тррр – почти не скрепят свеже смазанные колесики.

Тррр-тррр…

И вот машина въезжает на внутренний двор. Сичкин так хочет посмотреть – кого же привезли? Но, это сделать практически не возможно. На заднем стекле «Волги» шторки. Сбоку тоже занавески. Важно лишь, что на заднем сиденье сидят трое…

Трое… ,а сколько там могут сидеть? Два конвоира и этот задержанный. Кто он? Кто этот человек!

Скрипкин заскочил внутрь и услужливо открывал двери перед задержанным и его конвоирами. Он все норовил обернуться, что бы рассмотреть лицо этого человека что привезли, но какая-то неведанная сила, перемешанная со страхом, мешала ему это сделать. Он лишь слышал шаги за спиной. И сопение. Какое-то упорное сопение.

Кто из них сопел – толи задержанные, толи кто-то из конвоиров, Сичкин не знал.

Несколько шагов по коридору. Он пуст. Сичкин с облегчение вздохнул. Выполнить приказ этого майора из Москвы. Лучше, чтобы все было так как он просит, как он требует, а иначе…. А иначе – зачем ему эти неприятности?!

Мало ли там кого привезли! Может это государственный преступник особого масштаба! Может он и есть главная угроза для всей страны! Сколько тут в тюрьме побывало разных важных людей. В качестве арестантов? И Сталин, сын Троцкого, актер Жженов, писатель Короленко, певица Русланова и Свердлов.

Да что там!

Красноярская тюрьма сама по себе история – мрачная, но богатая история страны. Маленькая капля всего, что творилось в царской империи и Советском союзе последние двести лет!

Так уж повелось в нашей стране – чем старей тюрьма, тем интересней ее история. Нет бы, просто быть домом для содержания арестантов и преступников, но как-бы не так! Так уж повелось в нашей многострадальной стране, тюрьма – это нечто большее, чем просто место лишения свободы!

Это целая философия сознания нации! Да, да, великая нация без тюрьмы не была бы великой, ка бы ни странно это звучало! Даже думая о том, сколько людей тут лишили жизни, заставляет стать философом. Мрачным реалистичным философом. Где тут граница между свободой и волей? Между жизнью и смертью? За замком железной дверью? За скрипучими смазанными воротами?

Тюрьма… она как королева сознания твоей никчемности в этой жизни. Ты пешка, ты пылинка, которую тут растворят и разотрут молохи-механизмы безжалостного и великого государства!

И вот очередной, очередной человек, который может быть сгинет тут, в красноярской тюрьме, может это великий и могучий человек, но он готов закончить свой строптивый путь именно тут. Кто этот очередной узник, вступивший в тайные оковы секретного пребывания?

Сичкин, все-таки повернул голову и мимолетно рассмотрел этого человека. Это был коренастый мужчина. Жесткий бобрик волос, начинающая седина, волевое открытое лицо с большими грустными серыми глазами, и усы, мощные, какие-то завораживающе сильные! Слово сгусток энергии! Словно символ силы воли!

Сичкина почему-то впечатлили именно усы секретного узника.

Он мимолетно бросил взгляд на растерянного старшину. На этого странного человека, посвятившего себя тому, кто охраняет людей, запирает их в камерах, и командует арестантами. Почему? Почему он стал таким? Что заставило этого человека стать распорядителем чей-то украденной или ограниченной свободы. И вот он тут стоит как слуга, как раб, стоит и сам невольно привращается в узника?

Задержанного завели в комнату для допросов и кгбшиники закрыли за ним дверь. Майор махнул старшине, давая понять – к двери никого не подпускать. Сичкин тяжело вздохнул и став спиной, сурово насупился и уставился на грязное окно с толстой стальной решеткой между рам.

«Надо бы заставить бесов помыть стекла – а то не порядок, вон какая пылюка» – не произвольно посетила его мысль.

И все же! Любопытство – что там происходит в этой комнате? Кто это такой? Узнать, узнать… Это было выше силы воли. Сичкин вроде старался об этом не думать, но его внутреннее любопытство было сильнее любого самозапрета.

Старшина напряг свой слух, пытаясь уловить голоса…

Конвоиры завели арестанта и, переглянувшись, указали на стул возле стола. Убогая казенная обстановка комнаты заставляла напрягаться. Окно с решеткой в палец толщиной. Стены, покрашенные в темно-синий цвет, дешевой масленой краской, облезлые длинные деревянные столы со щелями меж досок, лавки, прикрученные к полу и кнопки звонков вызова конвоиров.

Мрачная реальность заточения советской тюрьмы.

Арестант огляделся. Еще раз посмотрел на своих конвоиров.

Странные люди. Они тоже посвятили свою жизнь надзору. Суровому и жестокому. Быть вот такими людьми, которые почему-то решили, что угнетать и ограничивать человека – их призвание. Странное желание. Непонятное и нелепое.

И все же надо уважать их выбор.

А может они сейчас мучаются, хотя вряд ли…

Но вот эта шутка, зэков, шутка советских зэков над вохравцами, над думками, над надзирателями: «начальник я сижу с этой стороны камеры, а ты с той, и вся разница между нами, я откинусь, звонок прозвонит, а у тебя срок пожизненный!! Начальник, а тебе это надо?»

Задержанный хмыкнул и понял – думает не о том, о чём сейчас надо. Потом он взглянул на майора Ветрова.

Тот, стоял и ждал.

Арестант расстегнул куртку и медленно сел на стул. Причем сел никак, обычно садится узник тюрьмы, робко и неуверенно, словно боясь, что ножки сломаются, а сел основательно, устало и брезгливо ко всему происходящему. Он показывал своим видом, что те, кто привел его сюда – его слуги.

Майор это понял и мрачно улыбнувшись, сказал:

– Александр Владимирович, может, пить хотите? Воды, чаю?

Арестант тяжело вздохнул и, прикрыв устало глаза ладошкой, ответил:

– Нет, не надо.

Никакого спасибо. Никакого ответного жеста благодарности за заботу! Только так. Кто они такие? Почему они решили, что они главные? Майор это понял. Вернее он знал, что так будет. Он знал этого человека – заочно, но очень хорошо.

– Может, есть какие-то пожелания? Говорите, не стесняйтесь, – уговаривал майор.

Арестант пристально посмотрел на кагэбшника и пожал плечами.

– Одно пожелание, что бы вы мне все объяснили. Все что происходит? И зачем меня привезли в Красноярск? Зачем? Надеюсь не чай пить в местной тюрьме. У нас в Новосибирске и свой чай вкусный. Хотя конечно вода в Енисее говорят вкуснее, чем в Оби, но все же, она кипяченая, по-моему, одного вкуса. Что вообще происходит?

– Я вам сейчас все поясню и объясню. У нас будет долгий разговор. Так что, зря вы от чая отказываетесь.

Но, арестант, не слушал его уговоров:

– Вы мне сначала поясните – я арестован?!

Майор задумался. Он медленно снял свой плащ, положил большую кожаную папку на стол, расстегнул на ней молнию и достал какие-то бумаги. Распахнул пиджак и порывшись во внутреннем кармане вытащил красивую шариковую ручку с золотым ободком.

Майор сел и уныло улыбнувшись, посмотрел на арестанта:

– Вы, Александр Владимирович, знаете, что такое премия Вульфа?

– Хм, не понял?! – арестант недоуменно посмотрел на майора.

Кгбшник увидел, он искренен в ответе. Вопрос поставил его в тупик. Но, майор на всякий случай переспросил, пытаясь подтвердить свои наблюдения. Так учили его давным-давно в высшей школе КГБ.

– Да бросьте. Все вы знаете. И так вот играть со мной не надо.

Но искреннего возмущения от допрашиваемого он не услышал. Напротив арестант как-то вяло пожал плечами и хмыкнул:

– Мне нечего вам доказывать. Я искренне перед вами. Премия Вульфа. Слышать слышал, знать знаю, но подробности про нее никак не скажу. Да и зачем мне знать про нее подробности. Вы, наверное, и так лучше меня про нее знаете. Вы, за этим меня, в Красноярск привезли? И не просто привезли, а в тюрьму? Не предъявили никакого ордера. Просто выдернули с рабочего места. Привезли, в неведении, от жены, от семьи. Вы считает, что я тут задрожать должен? Так психологически трудней мне будет? Так, что ли?

Майор оценил поведения арестанта. Он, ему понравился. И не просто понравился, майор, как-то невольно проникся к нему симпатией. И хотя это было против правил первого допроса, Ветров поймал себя на мысли, что готов от них отступить.

– Хорошо Александр Владимирович. Я оценил ваш ход. Вы, человек, безусловно умный. И пытаетесь в начале нашей беседы показать значимость. Я ценю это. Но все-же давайте, вы будите соблюдать некие правила. Я вас спрашиваю, вы отвечаете. И все. Просто спрашиваю, вы просто отвечаете.

– Это допрос? – арестант вновь был хладнокровен.

Лишь усы немного шевелятся от напряжения, как показалось Ветрову. Майор вздохнул, но ответил корректно и тихо:

– Нет, это не допрос. Не допрос. Просто беседа.

– А-а-а, беседа. Раз это так называется. Хорошо. Только вот хочу вам заметить, что после этой беседы вы должны будите мне какую-то справку выдать об отсутствии на рабочем месте.

Майор ухмыльнулся:

– Хорошо. Это я вам обеспечу. Итак, про премию Вульфа вы знаете. Тогда второй вопрос, а знаете, кого – нибудь из оргкомитета этой премии?

Арестант уныло глядел в глаза майору. В них мелькнула искорка злобы. И это было хорошо. Ветров ждал хоть какую-то эмоцию.

– Вы хотите меня обвинить в связи с заграничными врачами?

– Я не хочу вас пока ни в чем обвинять. Просто спрашиваю, на всякий случай. И заметьте, без всякого протокола. Просто беседую с вами. Зачем вы сами себе ставите какие-то рамки, какие-то условия разговора. Пока все лишь в виде предварительной беседы.

Арестант вздохнул и посмотрел в окно. Он молчал. Наверное, собирался с мыслями. Майор его не торопил. Он ждал. Наконец мужчина перевел свой взгляд на него и сказал:

– Вы знаете, что самое обидное? Мы все, теряем время на какую-то ерунду. Мы все можем много полезного сделать. Но размениваемся на ерунду, которая только вредит, всем нам. И мне. И вам. У вас наверняка много другой важной работы. Ловить шпионов. И прочая секретная деятельность. А увы тут со мной беседы ведете. Бесполезные.

Майор ухмыльнулся:

– Давайте я сам буду оценивать – полезность вашего со мной разговора. Итак, про премию Вульфа вы мало знаете, организаторов не знаете, и ни с кем из них не общались?

– А если и общался, и что с того?! Откуда мне знать, организатор он премии или нет. Ко мне в Новосибирск, приезжает немало иностранных специалистов. Признанных авторитетов в своих областях. Новосибирск город открытый. И там бывают визиты очень интересных людей. Так, что конкретно ответить на ваш вопрос я не могу.

– Ну, это уже лучше!

– Для кого? Для вас или меня?

– Для нас обоих. Ладно, Александр Владимирович, давайте сначала, но перед тем как продолжим разговор, краткая справка: премию Вульфа, присуждают ученным и деятелям искусства, за выдающиеся достижения в области науки и искусства независимо от расы, национальности, вероисповедания, политических убеждений и гражданства. Фонд учредил, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – Рикардос Вульф, он скончался в восемьдесят первом, был изобретателем, дипломатом и филантроп. Второй учредитель – его жена Францискана Субрана-Вульф , так же скончалась в восемьдесят первом, Премию учредили с целью продвижения науки и искусства для пользы человечества. Премию присуждают ежегодно с семьдесят восьмого года в Израиле в шести номинациях, в том числе и в области медицины. Премия имеет настолько высокий авторитет, что часто рассматривается в качестве второй после Нобелевской премии. Премия Вульфа включает в себя диплом и денежную сумму – пятиста тысяч долларов США. Или по-русски полмиллиона долларов. Фонд премии является частной некоммерческой организацией. Вот так.

Арестант вздохнул и вновь посмотрел в окно:

– Интересная информация. А я-то, как ее касаюсь?

– Прямым образом, Александр Владимирович, прямым образом. Дело в том, что в этом году в области медицины есть свой лауреат. И он, никто иной, как… Козин Александр Владимирович, человек, который сидит, как я подозреваю… напротив меня. То есть, вы.

Повисла пауза.

Было слышно, как где-то за окном кричит один из вохровцев. Шум мотора автомобиля. И даже, как показалось майору, слышен скрип снега под валенками у бесов.

– Это ерунда какая-то, – первым подал голос арестант. – Ошибка. Мало ли в мире Козиных?

– Вот и я об этом подумал. И привез, поэтому, вас сюда. Поговорить. Об ошибках, – Ветров поправил листок на столе. – Ну, что официальную часть начнем? Что бы исправить, ну или исключить – эти ошибки?!

Арестант молчал. И хотя, внешне, он никак не изменился, майор понял, внутри у этого человека эмоции все равно закипели как в кастрюле на плите. Они, как начинка у борща, переваривались и создавали в голосе некий аромат из мыслей и дум.

– Это провокация какая-то. Не может этого ничего быть. За что меня выдвигать на премию?!!! Бред какой-то, – спокойным тоном сказал арестант.

Майор улыбнулся. Впервые за все время. Ему вдруг стало легче. Пошло, пошло-поехало, так, как он хотел. Все будет теперь так как нужно.

Всем нужно!

Ведь майор был профессионалом. И он точно знал – больше всего стоит опасаться спокойных хладнокровных людей. Выдержанных и вдумчивых. Они принимают взвешенные решения. Они думают, прежде чем сделать, сказать. Они главные противники. Они могут быть опасны для него, а значит для системы. Ведь в принципе он – и есть система. Так его учили… так, он воспринимал свою миссию. И был этим доволен, более того, где-то внутри он гордился этим.

Его собеседник – кто он? Нет не личность, а внутренне состояние. Сначала майору показалось, что с ним будет трудно. Мало эмоций у человека. Это плохо. Но сейчас, сейчас он увидел, что его собеседник имеет эти самые эмоции. Конечно, он скрывает их. Но это будет длиться не долго….

Майор невольно улыбнулся… так еле заметно, но улыбнулся:

– Ну, почему же провокация. Вот я зачитаю официальный заявочный релиз. Дословно: номинация медицина. Козин Александр Владимирович. Гражданство: Советский Союз. Новосибирск. По результатам его исследований в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году было зарегистрировано открытие: «Явление регуляции гуморального иммунного ответа гетерогенной популяцией клеток эритроидного ряда». Выделен иммунодепрессивный фактор, обладающий ингибирующим эффектом на пролиферацию В-клеток. Это открытие может повлиять не дальнейшее развитие всей современной иммунологии, а также на некоторые аспекты борьбы и методы лечения лейкемии, лучевой болезни и других форм онкологии спинного мозга. Вот такая вот заявочка. Я, конечно, читаю на русском. Это перевод. Но, могу вам копию показать на английском, немецком, французском и на иврите, потому как, по требованиям фонда, заявка выполняется сразу на четырех языках. Да и главное, премия-то вручается в Израиле. А точнее в городе Тель-Авиве.

Вновь тишина. Майор покрутил в руках ручку и бережно положил ее на чистый листок бумаги. Арестант закрыл глаза. Он потрогал своё лицо ладонью. Словно проверяя свою маску. Маску, которая прикрывала его эмоции в это мгновение, как будто оставшись довольным проверкой – тихо ответил:

– Я знал, то дойдет до этого. Сам виноват. Сам подставился. Ну что ж. Сам и отвечу.

– А по конкретнее. Что значат ваши слова?

Арестант ухмыльнулся:

– Ключевым, как я понял тут была информация про Тель-Авив? Или про пятьсот тысяч долларов?!

Майор кивнул головой:

– И то, и другое. Вы верные выводы делаете. Я понимаю, вы ученый и умеет делать правильные выводы. И все-таки есть еще одно – но.

– И я догадываюсь, какое это – но. Это просто информация. Информация об конкретных данных на мое наблюдение. Так?

– Ну, не наблюдение. А на открытие. Что ж вы скромничаете? На открытие. Правильные выводы. Информация на открытие.

– И, что, по-вашему, тут не так?!

– Ай, бросьте Александр Владимирович! Открытие, которое вы совершили, принадлежит не только вам, как автору, но и всей советской науке. И не только науке, а всему советскому народу. И это не пафосные слова. Это правда, так. И вы не вправе один тут распоряжаться – кому предоставить эту информацию.

– Так, понимаю, это уже намек на статью о разглашении государственной тайны? – разозлился арестант.

Майор пожал плечами:

– Вы сами, так считаете?

– Вот оно что! Как том фильме: заметьте, не я это предложил. Хитрый ход, что бы я сам себе дело сшил? Хорошо работаете. Ну, что ж, этого и следовало ожидать. Я готов к вашему допросу. Но учтите, я буду говорить вам под запись, когда посмотрю официальное обвинение меня, в чем – либо. Пока, только все это пустые слова. Мало ли кто там, какую заявку написал! – окончательно разозлился арестант.

Майор оценил это. Он понял, противник готов сражаться, и это хорошо. Майор любил сражения. С ними не скучно, да и конечная цель значима. Ведь только сражение и победа заставляют уважать себя. А без уважения к себе – зачем жить?!

– Вы, Александр Владимирович Козин, подтверждаете, что совершили открытие в области иммунологии, подробности, которого передали третьим лицам, а точнее гражданам иностранных государств, завладев этими сведениями теперь могут их использовать?

Арестант внимательно посмотрел на майора. Нет, он не испугался. Он напрягся. Он вдруг начал вспоминать, что пошло не так в его жизни. Он никогда ничего не боялся. Нет конечно боялся, как и все люди. Но что бы вот так? Он даже не задумывался никогда в жизни о такой вот ситуации, в которой сейчас оказался. Ему сорокапятилетнему мужичку никогда не приходило в голову, что он может вот так оказаться в тюрьме. И за что? Если бы кто-то ему год назад сказал, что его повезут специальным транспортом в соседний город, заведут в тюрьму и будут допрашивать – он бы посчитал этого человека провокатором, паникером и фантазером. Он бы посчитал этого человека ненормальным.

За, что ему, Александру Владимировичу Козину, предъявлять какие-то обвинения? Он вообще никак и никогда в своей жизни не мог даже мысленно пересечь себя с криминалом, с какими-то незаконными делишками.

Нет, конечно, он не был свят, он не был идеален, он не был кристально чист, но, вдруг он и не чист, в понимании этого человека, этого странно кагэбэшника? Он вроде и не страшен. Он вроде и не враг, но аура опасности исходила от этого не очень приятного гладкого человека, с глазами без эмоций. И вообще, Козин не мог даже определить какого цвета у него роговая оболочка – серая, голубая, или бесцветная? Такое бывает? Глаза – альбиносы, что может быть страшнее?

Человек живет, он знает, что где, то есть эти люди с глазами альбиносами. Но они где то далеко. Не рядом в паралельной реальности. И тут, вот он рядом, этот человек из параллельной реальности, что от него ждать? Плохого? Опасности?

Конечно ничего хорошего. Конечно, вся тайная полиция и тайная канцелярия на Руси, всегда были направлены на подавление личности. У простых людей у знати, да и у царей, Государство превыше всего! Государство это даже не Я, как говорил Людовик, а ОНИ!

Страшно, когда ты начинаешь понимать, что эти люди вовсе не в параллельной реальности, а тут – на расстоянии вытянутой руки!

Как опыт, от которого ты много ждал. Он вроде получился, но ты в него пока не веришь, и главное не знаешь, что с этим делать!

Козин вспомнил, именно почему-то сейчас в эти мгновения его конфуз с Маяковским.

Он, успешный ученик, умница, он пятерышник и отличник так облажался на выпускных.

Когда это было? Давно, в другой жизни.

1957 год.

Далекий почти нереальный фантастический и счастливый 1957!

Как давно это было.

Козин даже почустовал запах этого года. Обустренные чуства всего нового! Новой жизни! Огромной и длинной, интересной, и главное – счастливой жизни! В той жизни в которой он – Сашка Козин, ученик 10 А класса, непременно будет хозяином! И вот на апогеи это фантастического года, все так печально, вдруг не закончилось.

Выпускные, пятерка за пятеркой. Учителя готовят ему золотую медаль и тут… тут эта чертова литература. Сочинение.

Нет. Сашка Козин не то, что не любил литературу. Напротив, он много читал. Много. Поразительно много. Особенно любил Тургенева. Почему? Не мог обяснить себе. А поэзия – Бёрнс. Почему Бёрнс? Да потому что он не мог себе представить этого человека, этого загадочного поэта с туманного Альбиона.

Саша Козин не мог вспомнить тот момент, когда он вдруг увлекся Бернсом? И почему? Но, увлекся! Да еще как….

Бернс. Он ему представлялся высоким статным красавцем – щеголем. Шотландцем! А чем отличаются шотландцы – от англичан, честно говоря, Саша Козин, не мог представить. Ну, шотландцы и шотландцы, ну англичане и англичане, вроде и те, и другие на одном и том же языке говорят. И что там разного? Как между русскими и украинцами? Да и это уже политика. Буржуазное враждебное и главное далекое гусударство. Зачем это советскому школьнику? И все-таки любопытство, детское, юношеское на подсознательном уровне…

Саша Козин, Саша Козин, о чем он только думал, о шатландце Бёрнсе, пацан, и все-таки, вспомнилось, про черту… тогда в 1957-ом!

Думалось, мечталось и размышлялось, причем, иногда вслух в комнате один на один:

– Ан, нет какая-то различительная черта, конечно есть. Вот за что англичане недобливают шотландев, а те напротив не в восторге от этих? Ведь есть за что то?!

И ответы самому себе:

Есть, конечно, есть! В представлении Саши Козина, в 1957 году – все шотландцы обязательно умнее и главное балгороднее. И еще! Еще – Бёрнс у них эталон! И почему то, Саше захотелось, чтобы так: в красивом костюме, обязательно с тростью. И обязательно разрушителем сердец красавиц – чопорных английских немного доверчивых и почему-то глуповатых красивиц. И это его:

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Пусть будут браниться отец мой и мать,

Ты свистни, – тебя не заставлю я ждать!

Но в оба гляди, пробираясь ко мне.

Найди ты лазейку в садовой стене,

Найди три ступеньки в саду при луне.

Иди, но как будто идешь не ко мне,

Иди, будто вовсе идешь не ко мне.

Козин очнулся. Он в пустой комнате. С решетками на окнах, причем очень грязных и мутных окнах. Когад их мыли в последний раз? Между окон много метрвых мух и пчел. Трупики лежат так умиленно, свернувшись калачиками. Они уснули и умерли. Вот так. А знали ли эти насекомые что они тоже попали в тюрьму. Человеческую тюрьму и вот так тут сгинули. Стали навозом. Трупиками, которые кстати не гниют. Почему? Мумификация? Нет. Просто тут некому есть эти самые трупики. Муравьи сюда не добрались, они, наверное, умные… Бред. Этот человек – Кагэбешник. Но он ведь тоже человек?

Козин вздохнул и сказал:

– Вы знаете, конечно, про вас и ваши методы ходят легенды. И я считал, что в большинстве своём, они надуманы. От страха. От прошлого. Но сейчас с ужасом понял, что я был наивен и ошибался. Все так и есть.

Майор вздернул брови:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду историю вашего существования. И деятельность вашу.

– Это упрек?

– Это констатация фактов.

Майор вздохнул и провел по лицу ладонью, словно вытираясь после умывания:

– Каких еще фактов?!

– Ну, хотя бы фактов, что указаны у Солженицына, в Архипелаге Гулаге.

– Вы читали этот бред? И верите этому иммигранту?

Козин рассмеялся:

– Я так и знал. Но вот я сейчас вас спрошу, а вы не ответите, потому что не знаете. Вы Бёрнса любите? Ну или хотя бы читали его?

Майор сдвинул брови домиком. Вопрос неожиданный и не по теме. Собеседник, что-то задумал не стандартное.

– Ай да молодец! Ай да сукин сын! Не ошибся, – нужно подыграть, майор это почувстовал:

– Бёрнса, причем тут Бёрнс?

–Так и знал, не читали. Да и зачем.

Майор улыбнулся:

– Роберт Бёрнс. Шотландский поэт, умер, по-моему, тысяча семьсот девяносто шестой или седьмой… честно не помню.

– Ого! Поражен. Похвально.

– Хотите еще. Вы, наверное, вспоминая Бёрнса все время в голове крутите эти его:

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Ты свистни – тебя не заставлю я ждать,

Пусть будут браниться отец мой и мать,

Ты свистни, – тебя не заставлю я ждать!

Козин затаил дыхание. Майор вновь улыбнулся:

– Банально Александр Владимирович, банально. А вот это, наверное, не читали!

Голос майор стал тихим и загадочным. Словно артист, он почти пел:

Нет в этой долине

Прекраснее Джинни.

Она хороша и мила, брат.

А вкусом, и нравом,

И разумом здравым

Ровесниц своих превзошла, брат…

Сестра ее Анна

Свежа и румяна.

Вздыхает о ней молодежь, брат.

Нежнее, скромнее,

Прекрасней, стройнее

Ты вряд ли девицу найдешь, брат.

– Я так и думал, так и думал, что вы это не скажите. Похвально! – искрненне удивился Козин. – И зачем это вам?

– Что, зачем?

– Ну, зачем работать вот тут, вернее там, тьфу ты у них или как там у вас?

– Александр Владимирович, вы опять, во враги режима нарываетесь, записываетеь? Вам-то зачем?

Козин прищурился. Так зло и упрямо. Он пошел на прорыв, на пролом:

– Вы знаете, может быть, лет пять назад я бы испугался и соврал. Но сейчас, сейчас я скажу честно – теперь верю.

–Так что на счет Солженицына? Считаете – врал? Вранье? А я читал! И говорю это смело! И верю!

Майор пожал плечами. Он понял, эту тему не стоит затрагивать. Она на руку собеседнику. И он тут имеет слабые позиции:

– А почему вдруг сейчас вы решили признаться? Что-то изменилось?

– Конечно. В стране все изменилось. И вы это тоже чувствуете.

– А что изменилось? Как вы считаете?

– Народ просто устал от вранья, от бредовых лозунгов. Народ устал сам себе врать и самого себя обманывать.

– И почему это вдруг он устал?

– Потому что устали даже вы, и ваше руководство.

– Странная позиция, нет логики.

– Считайте, как хотите, – Козин махнул рукой.

Устало и медленно осмотрелся по сторонам, как будто пытаясь найти взглядом что-то новое в этой полупустой комнате. Майор невольно повторил его визуальный осмотр, тоже посмотрел по сторонам.

– Александр Владимирович, вы же образованный умный человек. Зачем вам все это? Строить крепость из мнимых принципов, заявлений, ведь в душе вы все прекрасно понимаете, как все просто в этом мире, и как устроен человек. Наш человек.

– И как же? Мне долгое время твердили, что наш советский человек самый честный и порядочный. Формация такая есть, если мне не изменяет память. Формация такая – высоконравственная – советский человек. И вдруг мне сотрудник ка-гэ-бэ говорит немного другое.

– Ай, да бросьте. Я не для протокола вам все это говорю и не пытаюсь читать вам морали. Я вам говорю то, о чем вы знаете, и более того соглашаетесь. Вы прекрасно все понимаете.

– И что же я понимаю?

– Вы прекрасно понимаете, что если бы вам не дали эту возможность, вы бы так не говорили. Все ваши принципы зависят от уровня разрешения вам так думать. Если этот уровень будет меньше, вы и думать будите по-другому.

Козин насупился:

– Зря вы так за меня решаете. Я думать буду, так как я хочу. Ведь, надеюсь, думать, вы мне не запретите? Говорить, может и да, но думать… Или вы уже придумали какой-то дьявольский прибор, который и думы контролировать будет?

Ветров рассмеялся. Он искренне вдруг испытал симпатию к собеседнику, такое с ним бывало редко:

– Вы демонизируете нас. И зря. Хотя честно признаюсь, я скептически отношусь к нашей интеллигенции – она фальшива и труслива. И то, о чем я говорю – правда. Разрешили тявкать, тявкают. Чуть прижмут и все, рот на замок. А так анекдоты по кухням, по кухням.

– Наша интеллигенция такая, какую вы сами ее и создали. И нечего на неё чего-то там примерять. Мне неприятно об этом говорить, тем более с вами. И вообще, я так и не понял, что вам от меня надо. Посудачить о моих убеждениях? Или вы все-таки ведете какое-то дело, расследуете какие-то нарушения. Говорите о деле, нечего меня прощупывать на благонадежность. Или это так вербовать вы меня пытаетесь? Если да, то зря.

Козину вдруг вноь вспомнилась школа. Когда он, Козин – родился, как говорит этот кагэбэшник, как Козин – интеллигент?

Тогда, в 1957 году?

Когда, он не смог написать сочинение про Маяковского?

Так рождалась присловутая «вшивая советская интеллигенция»?

Вот так, в сознании, что она может все и в тоже время, не могла написать сочинение про «пролетарского поэта»? А мог ли он действительно написать – это чертово сочинение?

Мог? Или нет?!!!

Он не любил Маяковского, но за что?!!! Не понимал?! Считал его «подпевалой власти», или просто не хватало юношеского ума, осознать, что кроме «глашатая революции» – это действительно еще и был выдающийся поэт? Русский поэт! Нет, не советский, а русский! Но надо ли было ему тогда понимать? Нет. Нет, конечно, на кой черт семнадцатилетнему пареньку это самое:

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше слово,

товарищ маузер.

Довольно жить законом,

данным Адамом и Евой.

Клячу истории загоним.

Левой!

Мог ли тогда, Саша Козин, знать другого Маяковского?! Нет навероное, если б он знал хотя бы вот это:

Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

А если, знал бы и все может быть, пошло по-другому?! Но такого Маяковского, Саша Козин, не знал.

Да и не хотел.

Он просто любил играть в волейбол и шахматы. Был капитаном команды. Саша Козин, был просто советским мальчишкой, которого готовили в интеллигенты. Это было тогда, или это он озознал сейчас?

Нет, наверное, сейчас!

И вообще, Александр Владимирович Козин, не мог разобраться с собой. С внутренним собой, почему он вообще вдруг решил, что он советский интеллигент? Зачем это ему? Он так решил, что решали все вокруг, что такие вот выпускники медицинского института, как Саша Козин, автоматически причисляются к касте советской интеллигенции. И он подддался этому коллективному решению. Просто поддался решению большинства, решению толпы – общества, называвшего себя пафосно – «великим советским народом». И гордившимся тем, что оно могло вот так, просто, присвоить непонятный титул человеку лишь за то, что он выполнил ряд условий этого самого общества, а именно, получив диплом в медицинском институте. Но правильно ли это? Правильно или нет? Александр Козин все время мучился от противоречий. С одной строны быть советским интеллигентом – это некая ответственность, перед другими. Ведь в это понятие закладывается опредлеленная база, в которую входят такие понятия как: образованность, порядочность, совестливость, тревога за общий результат и переживание за свое дело. Но Александр Козин понимал, что все эти красивые понятия в принципе не выполняет, ни один из людей в этой стране, называющийся – советским интеллигентом. Ведь с обратной стороны – практически все интеллигенты знающие, что власть врет – соглашались с этим, лишь бы власть позволяла им сохранять свой статус. Все они, в том числе и он, шли на согласие со своей совестью – понимая, что в случаи бунта они потеряют все эти привелегии. Дачи, квартиры, хлебные места. Профессорские и специальные пайки, спецобслуживание. Да, что там это, они могли потерять свободу и даже жизнь, в крайнем случае! И они, в том числе и он – Александр Козин, послушно молчали, принимая варварские правила игры, придуманные этой властью, кстати, брезгливо называющую саму себя: «народной, пролетарской», но никак не инлеллигентской, словно специально давая понять этой самой интеллигенции, что они даже если и «часть народа», то очень ущербная и какая-то странная. Нет, были конечно настоящие интеллигенты, которые вступали в открытую борьбы за эти самые «постулаты честности и порядочности». Были, но единицы. И что с ними стало? Вот поэтому, Александр Козин, и не любил это дурацкое понятие – «советская интеллигнция», и сейчас тут в тюрьме, ему было крайне противно и больно, что этот вот образорваный и начитаннй кагэбешник, который в принципе сам должен был считать себя «интеллигентом», таковым себя и не считал.

Александр Козин это понимал. Понимал, и ему было грустно, и печально.

Тогда, в 1957, он написал сочинение «на тройку». Обидно и стыдно! Везде «пятерки», золотая медаль на носу и хороший средний бал, но «тройка»! «Тройка» «по Маяковскому»! И вообще – почему мальчишка должен был любить этого Маяковского? Что он ему мог дать? А вот «труд» – как школьный предмет, он любил. Любил занятия и любил учиться работать на токарном станке. Казалось бы, зачем будущему интеллигенту, советскому интеллигенту – навыки умения работы на токарном станке?!

Фи!

Уже тогда его дядя, родной дядя, готовил его, Сашу Козина, в доктора. Когда это было? По-поему в шестом классе. Козин точно не вспомнил. Но его дядя – родной, настырно и нудно, твердил и твердил, уговаривал пойти после школы в медицинский институт! В его родной новосибирский медицинский институт.

Легко сказать пойти?! Семнадцать, а то и двадцать человек на место! Но зато, это лифт, социальный лифт в советской империи. Настоящий врач – это настоящая советская элита! Но юноша – Саша Козин, тогда это точно не понимал.

Причем дядя тогда пообещал:

– Поступишь в медицинский институт, подарю тебе ружье и дорогие часы!

Тогда это были настоящее состояние. Для мужика тем более. Ружье! Часы! Дорогие золотые часы – статус! Но, как ни странно Сашу, это не сильно вдохновило. Стимулом это не стало. Да, приятно, но ружье, зачем оно? На охоту он не пойдет, просто потому что ему не нравиться убивать животных. Знал бы тогда мальчик, Саша Козин, сколько ему за свою жизнь придется загубить невинных зверьков?

Почему, почему он все это вспоминает сейчас, гляда на этого странного кагэбешника. Скорее всего, важную птицу. Не простую, и не из родного Новосибирска и тем более – не из Красноярска. А из Москвы! Неужели, этот холеный оператвиник из Москвы, прилетел ради него?

Что он сделал советской власти? Он опасен?

Опять стало страшно. Ты стоишь перед бездной. Пропастью неизвестности. Тревожной, может даже страшной неизвестности.

И опять на глаза попались дохлые мухи, лежащие между стекол. Трупики, которые никому не нужны. В трудные минуты человек потенциально хочет стать философом. А ведь, что ему мешает быть им – философом в течение обычной повседневной жизни?

Ан, нет! Именно сейчас! На допросе!

В тюрьме!

Захотелось пить. Козин облизнул пересохшие губы. Майор кивнул – увидев его жест.

– Потерпите, сейчас принесут чай.

– Вы, меня вербуете? Вот так. Странно. Вербовать меня?! Я невыездной. Не ездил за границу. И контактов у меня с иностранцами по минимуму.

Ветров вновь рассмеялся:

– Вербовка дело серьезное. Да вы правы. Мы отвлеклись. Главная тема конечно – насколько много вы передали сведений за границу, и смогут ли они позволить заграничным коллегам применять ваш метод?

– Применять метод, странно все это? С каких это пор ка-гэ-бэ интересуется иммунологией? У нас в инстутуте даже ваших кураторов на нашей кафедре, насколько я знаю, нет. Это тема вам в принципе не интересна. Хот я конечно может я и ошибаюсь. Зачем вам это – ведь это сугубо мирный процесс? И направлен он в первую очередь, на то, чтобы помогать людям, лечить или избавляться от очень серьезных заболеваний, против которых сейчас медицина бессильна.

Ветров задумался. И затем словно встрепенувшись, спросил:

– Вот с этого места, подробней, пожалуйста.

Козин пожал плечами:

– Странно. Все это вы можете прочитать в документации или поручить разобраться вашим специалистам. Подозреваю, у вас есть и специалисты, которые кое-что понимают и в медицине.

Майор нахмурился и сказал фразу, которая очень удивили Козина:

– Есть, вы правы. Но пока рано их привлекать. Да и тема, о которой мы беседуем, в данный момент, не требует огласки. Даже в нашем ведомстве. Поэтому я и хочу, что бы вы просто были откровенны со мной.

Козин замолчал. Как будто воды в рот набрал. Сидел и дулся. Он думал. Такое с ним бывало. Причем тогда, когда его мозг осмысливал серьезные темы. Или в момент принятия важных решений. Вот, как отрежет все. Хочется молчать. Да и вообще – лучше в эту минуту никого не видеть. Ветров это понял и не торопил его. Он вдруг хлопнул в ладоши и крикнул:

– Старшина! Зайдите в кабинет!

Сичкин появился в помещении слово джин из сказки. Виновато улыбаясь, он сначала засунул голову в щель между дверью и косяком, а лишь потом медленно втянул свое тело. Услужливость, вперемешку с любопытством, мучали мускулы его физиономии. Сичкин успел за короткое время внимательно рассмотреть Козина. Майор это понял и прикрикнул на любопытного старшину:

– Чай, если можно, с бутербродами сделайте. И пожалуйста, сахар не забудьте. Можете организовать бутерброды?

Сичкин заулыбался и, виновато пожав плечами, затараторил:

– Постараюсь. Сделаю. Схожу в буфет при нашей столовой. Схожу. Мигом. Чё не сходить то.

– Нет. Товарищ старшина, как договаривались. Стоите у входа и никого что б, не пускать. Даже старшие чины. А в буфет, пожалуйста, отправьте, кого – нибудь из коллег, – майор посмотрел на Козина и добавил: – Вы ведь не будете, Александр Владимирович, против чая и легкого перекуса. Я вижу, вы проголодались, да и я, впрочем, тоже.

Он вспомнил Солженицына. «Архипелаг ГУЛАГ». Ужас, ужас с которым читал роман. Читал его ночью, запоем. Закрывшись в ванной. Ночь напролет. Козин вспомнил, как он, дочитав до того момента, когда речь пошла о пытках голодом, ему вспомнился отец. Его папа. Тогда, в той ванной комнате, читая Солженицына, он вспомил папу!

Это был март пятьдесят третьего года. Не просто март, а пятое марта! Пацан Саша Козин, тринадцать лет, сидит и трясется. Трясется от напряжения. Трясутся, как казалось Саше – все в квартире. Мама, его брат, дядя. Шутка ли! Сегодня в школе ученик Саша Козин чуть не попал в ранг «врагов народ»! Он умудрился в этот печальный и трагический день на перемене подраться с одноклассником! А его учительница – любимый классный руководитель неожиданно для всех, чуть не предала простой мальчишечьей потасовке – привкус «политический акции»! Ужас! Как тогда все это удалось замять? Просто чудом! Саша Козин запомнил это на всю жизнь! Этот страх! Страх и бессилие! Тряслись все! Все, кроме отца. Отец спокоен, выдержан и строг. Почтителен. Лишних слов не говорит. Он ходит от окна к окну. Медленно, временами заглядывает в серое от мартовских облаков и почерневшего снега окно. Холодно там, снаружи. А тут тепло. Грустно и страшно. Но отец спокоен. На улице, где-то на железной дороге, то и дело надрывно гудят паровозы. Они прощаются с богом! «Бог» – умер! Тогда в марте пятьдесят третьего. Горе свалилось на огромную страну! На могучую империю! На оплот всего человечества! И прощаются все!

Как погибшие от бессилья грифы – висят черно-красные траурные флаги на фронтонах и стенах домов. Угрюмые прохожие. Март.

И спокойный отец. Он смотрит в окно.

И вдруг, вдуг идет к кухонному буфету, скрипя створкой, достает графинчик с водкой. Такой пузатый, прозрачный графинчик со стеклянной шишкой-пробкой, которая похожа на бочку, или шапку на голове у боярина из сказки Пушкина. Прозрачная, маленькая стеклянная шапка. Она, звеня, слетает с плеч графина. Папа наливает в рюмку водку. Молча пьет и, не закусывая, и словно опомнившись, произносит:

– Выпьем за кончину!

Затем вновь наливает водку и вновь пьет. Просто, как воду!

А ведь его отец практически не пил. Саша никогда не видел его напившимся. Его отец для него был загадкой!

Саша ничего и тогда не понял. И лишь, потом, читая Солженицына через много лет, в ванной, он осознал смысл слов папы. Его отец и его родной брат. Брат – просто герой, один из тысяч миллионов героев, этого антисоветского романа Александра Исаевича. Брат папы – дядя Степан, Степан Александрович Козин погиб, сгинул в трясине сталинского болота.

Почему погиб? Его убили. Бесчеловечно и хладнокровно обвинив в: «Измене Родине», просто расстреляли на одном из безымянных полигонов под Новосибирском. Подошли сзади и возможно элементарно выстрелили в затылок. А может и не в затылок, а в лоб. Кто теперь знает, как казнили тысячи невинных в то время?! Без могилы и памятника. А его папа? Он все эти долгие годы хранил эту боль!

Подумать только! Ходить на службу (отец работал на железной дороге, и занимал он ответственный пост – был главным бухгалтером учебных заведений), слушал всякие пафосные хвалебные речи в адрес вождя и …. Терпел,… терпел,… терпел, знал, что на самом деле происходит со страной и терпел! Ради жены! Ради сына и дочерей! И смог немного расслабится лишь тогда в марте пятьдесят третьего, когда сказал сухую фразу:

– Выпьем за кончину!

А его сын – Саша Козин, осознал все это – лишь когда, читал втихоря, запрещенный роман ночью!

Не сразу узнал Саша Козин, что пережила его мама в 1937?! Это был настолько страшный год, о котором мама, даже через много лет рассказывала с трясущимися губами. После ареста брата отца, маме пришлось ходить к папе на работу, каждый день! Зачем? Работать? Нет! Она ходила к отцу на службу, чтобы удостовериться, что его не арестовали. И у них, словно у настоящих разведчиков в подполье, был свой условный знак – шляпа. Папа приходил в кабинет и вешал ее на гвоздь. В течение дня ему приходилось отлучаться по службе из кабинета. А к дому, где работал отец временами подъезжали «черные воронки» – увозя очередную жертву сталинской мясорубки. И вот именно шляпа была сигналом, что отец пока не арестован. Если она висит на гвозде – значит, он свободен и просто отлучился по делам. А вот если ее нет… то тогда, он, уходя под конвоем энкавэдешников, прихватит ее. И мама будет знать – отец больше не вернется домой. Он в тюрьме. Страшно, страшно себе это представить. С каким ужасом мама приходила в кабинет и с облегчение смотрела на эту чертову шляпу тогда в 1937?!

И вот сейчас племянник расстрелянного Степана Козина, через много лет, возможно, как и его дядя, тоже в тюрьме.

Круг замкнулся. А может, он должен был замкнуться?!

Майор заметил смятение Козина. Ему сейчас было не выгодно, чтобы Александр Владимирович, остался один на один с мыслями. Вообще, по правилам оперативной работы, есть два фактора когда – с одной стороны: очень выгодно, что бы потенциальный узник подумал все и осознал плачевность своего положения, и второй: когда не нужно давать время человеку, находящемуся на краю пропасти – все переосмыслить. Взвесить и принять обдуманное решение. Ведь иногда, оно, может быть верным. Сейчас был именно второй случай.

– Александр Владимирович, а может, вы хотите выпить? Коньяка. Я знаю. Вы любите коньяк.

Козин встряхнулся и удивленно посмотрел на Ветрова:

– Выпить? Вы, что, правда?! Мы, что, сюда приехали распивать, как два приятеля?

– Хм, почему нет? Может мы после определенного времени, мы ими станем? Ведь пути господни неисповедлимы? Правильно?

– Вы хотите сказать, что верите в бога? И сейчас спросите – верю ли в него я?

– Вы сами себе задаете этот вопрос. Как в том фильме, заметьте, я этого не говорил, – Ветров пожал плечами.

Козин задумался и грустно улыбнулся:

– Ловко, ловко, вы все делаете, действительно, руками самих ваших подопечных. Заставляете их врать, оговаривать и потом, вот так, пожимаете плечами, говоря, то они сами виноваты.

– Так они ведь сами виноваты. Это ведь факт, это результат, вывод. Если вы вниматено читали Архипелаг Гулаг – Солженицын там пришел к этому выводу. Он спросил сам себя, вернее читателя – почему, они, обреченные на смерть жертвы репрессий и бесчеловечных пыток, не бросались на своих палачей и мучителей? И заметьте – не нашел ответа. Потому как, сам был таким. Сам признал себя таковым, как и большинство из тех миллионов. Так что…. И, еще Александр Владимирович, вы ведь ученый, а ученый верит только в факты и результаты опытов. Считайте, что это были опыты. Просто опыты. Вы ведь не жалеете своих крыс? Вернее, вам их жалко, но где-то в глубине души, вы понимаете, что не ставь вы над ними кошмарных в человеческом понятии, опытов, вы не пришли бы к нужным, жизненнонеобходимым для всех результатам. Так уж получается, Александр Сергеевич, в этой вечной игре добра и зла – кто-то ученый, а кто-то крыса. И тут все жестко. Но это жизнь. И это нужно осознать, переварить и принять, как факт. Да и что бы вам было легче, я вам скажу одну фразу. Ее бросил один из людей, которые считают себя диссидентами, вообще я не люблю это слово. Я вообще не люблю непонятные слова. Но да ладно. Так вот, этот диссидент сказал правильную фразу, которая мне запомнилась: Сталин – палач? Я понимаю. Но не понимаю лишь одно – кто тогда написал четыре миллиона кляуз и доносов?