Читать книгу Вкус жизни и свободы. Сборник рассказов - Зиновий Львович Коган - Страница 1
Лешана абаа
ОглавлениеОт ледяного дождя и ливня снега деревья и люди сошли с ума, и только Москва-река тупо текла подо льдом, огибая Синагогальную горку Китай-города.
Горку еще называют Субботней – по субботам здесь собирались отказники.
– Огонька не найдется? – Лазарь Хейфец, стайер и очкарик, середняк в росте и годах, потянулся к Иосифу, тоже очкарику, изгнанному из «почтового ящика», как только он подал документы в Израиль.
Иосиф Бегун вздрогнул и протянул зажженную сигарету. Где-то эту рожу Иосиф уже видел. Определенно рожа знакомая. В автобусе, магазине, метро. Что-то часто встречался с пыжиковой шапкой…
С тех пор, как коммунальная квартира Иосифа стала клубом для каббалистов, его телефон был на прослушке. Дистанционное обучение? Но топтуны? Это что-то новое. Может, это из-за дружбы его с диссидентами с Пушкинской – они передавали для распространения «Хронику текущих событий», «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, статьи Сахарова, стихи Галича. У Иосифа под кроватью скопился филиал библиотеки на Лубянке.
А Лазарь хотел прикурить. Нервничал. Поднялся в синагогу, ввалился в кабинет раввина Фишмана.
– Готыню! Я сойду с ума!
Размахивал конвертом перед сонным Фишманом.
– Вус махт а-ид? – безобразно зевая, сверкнул стальной челюстью старик.
– Зол зей бренен!
– Шо трапылось?
– Вызов из Израиля.
– Ну.
– Вот моя фамилия, мой адрес.
– Мазлтов.
– Что-о!? Я же на службе, я член партии! Вызов действующему лейтенанту КГБ!
– Вызов на всех?
– В том-то и дело.
– И на жену?
– И на Суру, чтоб она сдохла! И на дочь, и даже на тещу, чтоб она сгорела. Во-о подлянка,
это Сура… я знаю – она меня ревнует к бабам. Но не до такой же степени! Оторву голову.
– Или теща, – подсказал раввин.
– Та она слепая, глухая и на костылях. Ну, кто?
– Дочь замужем?
– Она студентка, ей-то чего не хватает? Выгоню к чертовой матери. Отца позорит!
– Я же не сказал, что она, – развел руками Фишман. – А ты кого пасешь?
– Бегуна пасу. Думаешь, он? Упеку его за Магадан. Ну, Бегун, ну, зараза! Я его уничтожу. Ребе, что делать?
– Кто-то тебе мстит. Может, КГБ это сделало?
– Мне три года осталось до пенсии.
– Сэкономить хотят на тебе.
– Ты мне это брось, Фишман. КГБ – это святое! Понял, хрен бородатый!? Дай пистолет, застрелюсь.
– Только не в субботу, – раввин достал начатую бутылку водки, открытую баночку шпрот и ломтики черного хлеба.
В кабинет вошел подслеповатый служка.
– Ребе, пришли гости, американцы.
– Шо? Ве-ейзмир! Меня нет.
– Шо? – переспросил Лазарь.
– Американцы пришли, ребе.
– Меня здесь нет, понял?
– Чего они хотят? – завелся лейтенант.
– Чтобы ребе подписал обращение к Брежневу по поводу отказников. С американцами пришли наши бабы.
– Кто? – у лейтенанта глаза загорелись.
– Их вейс?! – засмеялся служка.
– Меня нет, – твердо сказал ребе.
– И меня, – кивнул Лазарь.
– А я так завсегда есть, – с обидой в голосе сказал служка, глядя на бутылку и шпроты.
– Ну!
– Вы хотя бы свет погасили.
Как только служка вышел, Лазарь закрыл кабинет.
– Давай выпьем еще по одной и погасим свет.
Теперь они сидели в темноте.
« А с другой стороны, можно познакомиться с миллионерами», – сказал Лазарь.
– Ты что-о, в Америку собрался?
– Типун тебе на язык, ребе. Я просто так.
– Так-так. Лазарь. Ты бутылку видишь? А меня?
– Вижу.
– Давай бутылку. Так ты меня видишь?
– Ребе, главное, чтобы нас никто не видел.
Лазарь подошел к окну, откуда вся Горка как на ладони.
– Ребе, а кто это под дубом агитирует толпу?
– Они мне все на одно лицо.
– Так не сотрудничают. Вот переизберем тебя.
– Это только после моей смерти.
Тем временем у дуба выступал долговязый Володя Альбрехт, математик и местный правозащитник, автор инструкции «Как себя вести на допросе»
Альбрехт зачитывал заявление Иосифа Бегуна:
– «Прошу взять с меня налоги за преподавание иврит», а вот ответ Иосифу: «Черемушкинский райфинотдел сообщает, что преподавание языка «иврит» в программе Министерства высшего, среднего и специального образования СССР не предусмотрено, а поэтому райфинотдел предлагает Вам преподавание указанного языка прекратить». Это приговор. Как только у них освободится место в Бутырке, тебя загребут как тунеядца. Ау-у, люди или как там вас, господа! Это касается всех вас. Я вынужден говорить в таком бедламе. Иосиф, дорогой, бесплатно преподавать иврит – еще куда ни шло.
– Я преподаю бесплатно.
– Иосиф бесплатно преподает иврит, который для властей не существует. Иосиф прикрылся справкой, что он ассистент профессора Лернера, платит пять рублей налог и все шито-крыто. Верят ему или нет – вопрос времени. Важно: он обманывает. Но, господа. Отказник должен быть чист как слеза.
– Я только женщин обманываю.
– Не забывайте, господа: окружение не только враждебно, но и агрессивно. И в один черный день они накажут за то, что вы живете нахлебниками их врагов. Помощь из-за границы предназначена для голодающих. Но при этом нельзя ничего делать. Иначе слово «помощь» заменится на слово «финансирование».
– А любовницу содержать можно.
– Но только одну.
– В еврейской традиции помогать друг другу, – сказал молодой раввин Эссас. – Мы работаем на нас.
– Ты прав, – кивнул Альбрехт. – Но когда вас спрашивают: «На что вы живете?», вы почему-то краснеете и молчите. Та самая работа «на нас» – это шоу. Самиздатовские журналы «Евреи в СССР», «Тарбут» в этой толпе никто не видел. Американцы в библиотеках читают. Самиздат возник у демократов и был предназначен для внутренних нужд. Они ведь не собираются уезжать. Как можно возрождать национальную культуру с чемоданами в руках?
– Демократы слиняют, но попозже.
– Я вам верю, – засмеялся Альбрехт. – Но тем не менее, все что можно делать с чемоданами в руках, так это уносить ноги. Тут все зависит от темперамента. Русским это хорошо понятно. А вот как преподавать иврит на вечной мерзлоте? Фокусы хороши в цирке.
– Володя, ты еврей?
– Я немец. Это моя слабость перед вами. Но я тоже отказник.
Между тем у железных ворот синагоги американцы раздавали талиты, тфилин, сидуры.
Маленький хасид Розенштейн столкнулся с Аней Эссас.
– А-Аня-а.
– Ну не вздыхай так. Я замужняя женщина. Ты моего Илью не видел?
– А ты откуда такая загорелая?
– Из Сухуми. Там лето.
– По Илье не сказать.
– Он не загорал. Он стал датишник.
На Горку поднялись Слепак – весь в дыму – курчавая голова и кольца дыма из неизменной трубки, лысый Щаранский и долговязый Престин.
Американцы тотчас окружили их фотографироваться.
«–Мы в понедельник пойдем в Приемную Президиума Верховного Совета и передадим вот это письмо», – сказал Щаранский американцам.
«…евреи СССР, устремившиеся на Родину, мы обращаемся сегодня к руководству страны, полные недоумения и горечи…»
– Я предлагаю всем подписать Заявление, чтобы американцы его взяли с собой.
– Но сегодня суббота, – развел руки Илья Эсасс. – Разве нет другого дня?
– Другого дня нет, Илья. «Не хуже меня знаешь», – сказал Слепак. – Пусть ортодоксы не подписывают. Ждите своего мессию.
– А кто в понедельник примет нас в Президиуме?
– Если нас не примут, мы устроим скандал, – заявила маленькая чернявая Ида Нудель. – И пригласим зарубежных корреспондентов.
– Престин, что скажешь?
– Можно прямо в Лефортово устроить скандал, а можно погулять по Москве перед посадкой, но ведь сыро и холодно.
– Здравствуй, жопа, Новый год! – Слепак выбил табак из трубки. – Греться будешь в Хайфе, и будет море впечатлений. А в понедельник идем скандалить, кровь из носа. С плакатом «Шеллах эт ами»! Гриша Розенштейн напишет плакат. Напишешь, Гриша?
– Уже было, Володя.
– Да, после Моисея никто лучше не придумал.
– Теплые вещи брать с собой?
– А ты что-о, голый пойдешь?
« Мы идем на посадку», – сказал Щаранский. – Так что приготовьтесь.
– Не могу привыкнуть к арестам, – вздохнул Престин.
– Это как к новой любовнице, – засмеялся Бегун. – Никогда не знаешь, чем это для тебя закончится.
– Так что, господа, шаббат шалом.
В кабинете ребе Лазарь легкомысленно жевал бутерброд.
– А как будет по-еврейски имя Андропова?
– Иуда Бен Зеев.
– Кошмар. Никому это больше не говори. Понял? А Ленина?
– Зеев Бен Элиягу.
– Брежнев?
– Арье Бен Элиягу.
– Элиягу-Элиягу. Ужас. Я тебя, Фишман, должен арестовать. Или расстрелять.
– А ты и по-русски Лазарь и по-еврейски Лазарь. И вызов у тебя уже есть, капитан.
– Лейтенант, но обещают повышение. Давай выпьем.
Понедельник. Ноябрь семьдесят шестого года. У лужи подьезда президиума Верховного Совета СССР остановилась белая «Волга» Семена Липавского.
Выпустил из машины двух коротышек: старого академика Лернера и его молодого товарища Щаранского.
Липавскому демарш в Верховный Совет казался бессмысленным.
– Я предатель, – повторял он самому себе. – Я предатель.
Он сотрудничал с КГБ четыре года ради спасения своего отца, которого пять лет назад суд Ташкента… богатого и солнечного Ташкента, где им бы жить и жить, приговорили к расстрелу. Отец Семена возглавлял строительный трест, пока его не обвинили в хищениях. Приговор отца к расстрелу – это все равно, что приговорили и Семена.
Талантливый молодой хирург был согласен на все, чтобы спасти отца… и он согласился сотрудничать с КГБ. Это было его жертвоприношение, так он думал.
А год назад отец умер в Магаданском лагере. Подлая жизнь, подлая-подлая.
Евреи-москвичи радовались Семену, его щедрости и смелости, а он был холоден как зеркало.
В приемной Президиума новоприбывших встретила толпа отказников с авоськами теплых вещей.
– А где Розенштейн с плакатом?
– Его привезет американский корреспондент Патрик.
– Будем ждать.
Тем временем у лужи столкнулись физики Азбель и Брайловский.
Они дружили со студенческой скамьи.
– Прошвырнемся? – Азбель взял под руку друга. – Очень ранний снегопад в этом году.
– Обещали ливневый снег. Я даже зонтик взял. Подарок капиталистов.
И он достал из портфеля складной зонт. Щелк – и зонт весело распахнулся над ними.
– Витя, что же мы мокли до сих пор!
– Но все мокли, Марк.
– Ты демократ, Витя. Когда евреи соглашаются жить по законам других народов, они непроизвольно относятся к этим законам по-своему.
– Кого ты конкретно имеешь в виду, датишников с их чадами?
В это мгновение сверкнула молния, над Манежем раздался оглушительный гром. Снег и град обрушились на зонт и тротуар.
– Артобстрел, – засмеялся Азбель. – Надо быть поосторожнее с критикой Господа.
– Он же нам послал зонтик.
– Хочешь сказать, что это всего лишь учения? Я, Витя, не имел в виду датишников. Они-то как раз остаются самими собой.
Навстречу физикам хлюпал по лужам Илья Эссас.
– Уже все закончилось? – обрадовался Илья; на кончике носа дрожала капля дождя, как серьга.
– Тебя встречаем. Долго молитесь, ребе.
– Сколько положено.
– И это гарантирует успех?
– Смотря что понимать под этим, – тонкие губы Ильи уползли в красную бороду.
Корреспондент «Рейтер» Патрик привез на своем желтом «Опеле» Розенштейна с плакатом «Шелах эт ами». Гриша написал его тушью на ватмане, плакат был спрятан в полиэтиленовый чехол.
– Эй, хаверим! – позвал он троицу.
Азбель, Брайловский и Эссас уже готовы стать под плакат, но Гриша захотел, чтобы вышли из Приемной отказники. Это опасно, а вдруг не впустят обратно? Вышли лишь несколько человек. Развернули плакат. Сфотографировались и уже гурьбой ввалились в Приемную.
Лазарь, мокрая курица, докладывал из телефонной будки.
– Хасида Розенштейна проморгали, развернул плакат «Шелах эт ами».
– «Аллах»?
– Господь с тобою, «шеллах».
– Лазарь, говори по-русски и выплюнь жвачку, сука!
Капица, помощник Подгорного, повел отказников за собой в холл, где в молчании сохли другие «ходоки». И вдруг стало шумно, многоголосо и тесно.
« Ну вот», – сказал Капица корреспонденту «Рейтер» Патрику. – По мне так хоть сейчас забирайте их всех в Израиль. Эти люди нам не нужны.
– Так вы их отпускаете?
– По крайней мере, из Приемной.
Слепак вручил Капице письмо.
– Для Председателя.
– Не для меня же, – усмехнулся Капица.
– Когда будет ответ?
– По закону у нас есть тридцать дней.
– Сейчас. Мы обьявляем голодовку.
– Я вызову охрану. Голодать можете в тюрьме.
Отказникам выходить под ливневый снег не хотелось. Они запели:
О-осе шалом бимромав
– Что делать, господа евреи? – спосил Слепак.
– Мы никуда не уйдем, пока не получим ответ, – упорствовала Нудель. – Такая прекрасная возможность нагадить им.
– Мать, почему ты за всех говоришь? Давай проголосуем.
«Через пять минут я вызываю охрану», – сказал Капица.
Иду Нудель поддержали Щаранский, Бегун и Розенштейн.
Через час отказники покинули Приемную.
Сквозь снежный ливень едва проглядывал Манеж.
– Тебе обидно? – приставал Азбель к Брайловскому.
– Что не арестовали?
– Что все труды наших предков за двести лет в России пошли прахом.
– Оставайся и трудись дальше.
– Зря мы ушли, – Бегун догнал их. – Надо было устроить скандал.
«Невозможно препятствовать садиться в тюрьму тем, кто этого хочет», – сказал Азбель, – но не следует создавать ситуацию, при которой попадут в тюрьму те, кто этого не желает.