Бленда уехала, у нее контракт, а я оставалась в ее квартире, куда приехала по ее вызову на кастинг в модельное агентство. Мама с Кузьмичом оставались дома и живут, душа в душу. Время шло, и я начала понимать, что моя мечта так и может остаться мечтою. Мне пора засучивать рукава и начинать действовать. А жить-то мне предстояло по-новому. Ведь что такое любовь женщины? Сущий пустяк! Инфлюэнция разума.

Сразу куча вопросов: где и на какие деньги жить? Где их заработать?

Поэтому, когда зазвонил телефон и мне в трубку пропел чей-то красивый и спокойный женский голос, я сразу же переключилась и сказала.

– Пожалуйста, приезжайте! Я все для вас сделаю. Простите, как вы сказали, зовут Вас? Хорошо Антонина Ивановна, я жду Вас!

Я пою ее чаем…

– Нет спасибо, но кофе не пьем, это вредно влияет на кожу лица», – поясняет мне Антонина.

Она с первых же минут просит так называть ее – Антониной. Мы сидим с ней, оживленно болтаем, и я вся выжимаю из себя цитаты знаний, только недавно прочитанных книг по искусству и культуре.

Разговор собеседнице нравится, чувствуется, что это ее конек.

– Ах! – искренне, но немного жеманно произношу я, заканчивая очередную заумную фразу.

– Вы хотите сказать, – вставляет она, – что вы увлекаетесь историей этикета? Нет? Простите! Вы ему обучаете?

У меня холодеет спина. Это же мой прокол! Ну и как мне ей ответить?

– Вы знаете, Антонина Ивановна, – она машет рукой, мол, проще давай со мной, – простите, Антонина, – выдавливаю из себя, – но я не современна, я простой обыватель и может быть излишне искренна, но я мечтала всю жизнь овладеть этим тонким и необходимым искусством, – выплескиваю ей такую заумность… У меня даже струится пот по спине, с таким трудом мне удается ей отвечать, осторожно подбирая слова.

Я уже целые полчаса удерживаю ее в этой светской беседе. А почему? Потому что я чувствую, чувствую свой печенкой и всеми своими внутренностями, всеми ниточками нервов: что-то щемящее и несущее мне избавление сосредоточено именно в этой крупной и красивой женщине. Избавление от моих безысходных вопросов о своей дальнейшей судьбе и жизни.

Антонина в беседе все внимательнее сосредотачивается на моей фигуре, лице, особенно долго рассматривает мою косу. Даже просит ее потрогать. И впадает в ступор от моего ответа. А потом я, как бы подвергаюсь натиску ее вопросов и отвечаю примерно следующее.

– Да, это моя.

Естественно.

Все в моем роду женщины носят их до самой глубокой старости.

Да, и мама тоже.

Нет, я не собираюсь, наоборот, коса это моя визитная карточка.

Да, приехала по приглашению на кастинг.

Спасибо. Думаю также, что пройду. Уверена, потому что я говорю и поступаю искренне, от души.

Спасибо.

.На вид ей примерно столько же лет, как и моей маме. Хотя ее лоск и очень молодое лицо прекрасно скрывают ее возраст. Но чуть излишняя полнота, выдает его.

Чувствую, что я ей нравлюсь, но не так, как всегда, а как дочка матери Проболтав еще полчаса, я получаю от нее приглашение встретиться еще. Я опять немногословно ей отвечаю примерно следующее…

– Завтра? Устраивает. Буду.

А как мне одеться. По-спортивному?

Нет. Вот так?

Ну, что вы…

Спасибо…

Потом мы отправляемся в мастерскую. Она хочет увидеть свой фотопортрет, заказанный ранее и исполненный для нее Блендой. Ищем. Я, как бы ненароком, ей подставляю свой портрет и еще несколько своих фотографий большого формата, сделанных Блендой еще в моем общежитии, на фабрике. Она просит у меня одну из фотографий, и я ей щедрой рукой отдаю.

Потом вместе с ней смотрим ее фотопортрет. Он необычайно хорош. Антонина в тяжелом наряде придворной дамы необычайно эффектна. Работа явно удачная, но без рамы. Она взяла портрет и хочет его рассмотреть на свету, шагает к окну и…

Милый и мой дорогой гвоздик, я тебе памятник из чистого золота и в натуральную величину поставлю!

Ее очень дорогая юбка цепляется и разъезжается по шву. Тут наступает переломный момент нашего общения.

Теперь мне, опытной швее-мотористке, приходит на помощь случай, и я могу в полную силу блеснуть своим талантом и мигом исправить не только ее платье, но и всю свою дальнейшую жизнь.

Этому гвоздику я благодарна потом всю жизнь.

Если бы не он – то я вряд ли бы вышла замуж за ее сына.

Если бы не он – то я вряд ли бы стала владелицей модного салона и модельного агентства.

Если бы не он – то я бы не взяла на работу к себе Бленду и свою Наденьку, ту самую. Которая, как и ее мама, окончила медицинский институт и работает у меня консультантом и врачом, обслуживая мою модельную конюшню и меня заодно.

Если бы не он- то я вряд ли бы стала партнершей Антонины, которая стругает из этих сырых и худощавых досок стройных и элегантных моделей. Моделей, которых теперь я выбираю сама и с которым иногда балуюсь в дополнение к хвостику своего вечно занятого делами мужу, моему олигарху. Но сначала я все вам по порядку расскажу, как я отрывалась от реальности своей прежней жизни, как поднималась и выбивалась в люди. Ну что же вы? Слушайте, может и вам когда-нибудь пригодится моя исповедь!

Я ее усадила, а она все никак не могла оправиться от такого конфуза. И я сразу же стала ее успокаивать.

– Ну что вы, не волнуйтесь вы так, Антонина Ивановна! Сейчас я мигом все поправлю.

Прошу ее снять юбку и даже ей в этом помогаю участливо. Хотя, если по правде сказать, то я это делаю умышленно, ведь она же прекрасно сама может ее снять, но я уже включаюсь и начинаю действовать, осуществляя свой коварный замысел…

И пока я соображаю, понимая, что это мой шанс, мозг лихорадочно выстраивает тактический план.

Мысли прыгают, но я включаюсь, хотя голова моя словно раздваивается: одна часть моего растревоженного сознания как бы продолжает меня обслуживать, помогая поддерживать непринужденный светский тон разговора и действовать, а вторая часть уже лихорадочно соображает и прикидывает варианты. При этом я сама за кажущейся легкостью разговоров с ней, которая, кстати, уже не предлагает мне называть ее просто – Антониной, а уже с удовольствием слушает мое стрекотание о ней самой. При этом я вижу, что ей все-таки больше нравится, когда я ее называю почтительно Антониной Ивановной.

– Милочка моя, – и я это ее словечко – милочка, отмечаю как мостик сближения между нами. – Ну, право же, мне неудобно. – Пытается оправдать свое положение и то, что я так настойчиво ухаживаю за ней, по сути, незнакомой мне женщиной. – И потом, я вас своим поведением отвлекаю, обременяю. Простите меня, ради бога!

Тоже мне, извинения! Да знала бы ты,, дорогая дама, что у меня на уме? Поэтому я, как бы прикрывая свои намерения, ей отвечаю излишне приветливо.

– Ну что вы? Вы уж извините меня за откровенность, дорогая Антонина Ивановна, но ведь вам даже не выйти из дома в таком виде, тем более… – говорю, явно подыгрывая ей и ее самолюбию, —… такой импозантной и привлекательной даме.

– Да, милочка, вы правы, – отвечает, сжимая гузкой губочки, нарочито пропуская из виду мои льстивые слова.

– Вот увидите, Антонина Ивановна, я вам еще пригожусь и не только с починкой вашей юбочки. Кстати, а что это за материал такой у вас? – И тут же, не давая ей опомниться, наступаю, пытаясь затянуть ее в орбиту своего обаяния.

– А вам нравится?

– Очень! Только я не пойму, что это? Я бы сказала, что он очень похож на крепдешин.

– Что вы! Что вы! Ну, какой крепдешин? Это, знаете, когда было? Теперь все по-другому. А я вижу, вы и в материалах разбираетесь?

Еще бы! Я что же не вижу, что это крепдешин и подкладка под юбку из тонкого трикотажа, типичная комбинация для летнего фасона женской юбки для полных женщин. Но не отрицаю ее ошибку, наоборот, стараюсь привлечь к своей персоне ее внимание и потому ей:

– Ну как же? Я ведь своего рода профи, как-никак, а закройщица, можно даже сказать, что и модельер женского платья.

– Да что вы?!

– Ну да! Я ведь Антонина Ивановна, несколько лет лучшей была закройщицей и даже конструктором на своей фабрике, обо мне и в газетах писали, и фотографии печатали.

– Это вы о них, – головкой своей величаво на мои фотопортреты кивнула.

Я ей глянула в глаза и, смущаясь вроде головой кивнула, мол, мои портреты.

И хоть я и волнуюсь, да и игла все никак не может ровно и так, как я умею – ловко и быстро почти все стежки как на машинке хотя я вручную работаю, но уже вижу, что и на этот раз я справляюсь. Причем справляюсь отменно. Интересно, что она скажет на этот раз?

– Ну вот, дорогая Антонина Ивановна, я и закончила, давайте примерим.

– Господи! Да вы милочка моя… э….

– Вера, Антонина Ивановна, Верой меня зовут, – подсказываю ей свое имя.

– Верочка! Да вы просто гений! Это надо же, так ловко! И шовчик такой, словно на машинке: прямо заводской и не отличишь даже, – говорит, а сама, я вижу, как она действительно придирчиво рассматривает мое рукоделие по шву с изнанки юбки.

– Ну что вы, не волнуйтесь так, сейчас я мигом все исправлю.

И с снова ей помогаю надеть юбку, кручусь рядом, касаюсь ее бедра, разглаживаю обтягивающую ткань юбки на бедрах, подтягивая ее за подол, а сама про себя шепчу, как бы ей…

Ну, что же ты? Ну, почувствуй меня, мою готовность помочь, услужить и прими, оцени это во мне!

И тут я, словно почувствовала, что дошла до него, до самого верха мольба и молитва моя, потому что она, моя Антонина, довольна и, расплываясь в улыбке, искренне меня целует в щечку.

Ну вот! Наконец-то!

И я, замирая от дальнейшего предложения, в волнении и надеясь на чудо, жду, невольно вопрошаю к ней взглядом.

Она мельком глянула, и вот чудо, оно происходит!

– Верочка! Спасибо вам, милочка! Вы меня выручили самым чудесным образом. Я хочу отблагодарить вас. И прошу вас, ради бога, не отказывать мне, пожалуйста, приезжайте к нам, я хочу видеть вас еще раз у нас на даче, да и со своим сыночком познакомить. Вы ведь свободны?

Свободна ли я? О боже! Тысяча поцелуев тебе! Да свободна я, свободна, что ты спрашиваешь? Ведь я все брошу и к тебе, не упущу свой шанс! Но вместо криков радости скромно и стараясь не выдать себя.

– Спасибо, дорогая Антонина Ивановна…

Даже если бы я и не была свободной, то я бы все бросила и помчалась к ней на ее приглашение, отметая все обязательства и сомнения. А тут? Я и свободная, я и готовая на многое, тем более, если меня приглашают.

А мне и в самом деле пора, надо вживаться, вгрызаться и постараться понравится не только ей, но и ее маменькину сыночку. Почему-то я так сразу о нем подумала, как о маменькином сыночке. И, как оказалась впоследствии я оказалась права.

Была еще одна причина, по которой я принимала ее приглашение.

Оставаться далее в квартире означало для меня продолжение, а может быть усугубление своего положения в столице. Ведь с возвращением Бленды, она опять, на какое-то время затянет меня в этот свой коварно-обольстительный омут страстей, а мне в нем, если я хотела чего-то добиться, уже никак нельзя было находиться. Я ведь уже все просчитала и понимала, что, оставаясь с Блендой, я вытягивала билет в один конец. Рано или поздно, но нашим отношениям наступил бы конец. И что тогда? Опять назад, туда, откуда я только что вырвалась? Нет уж! Я там уже сожгла все мосты за собой. Нет! Только вперед к ним, к этим нереализованным мечтам и планам моим!

А план мой быстро изменился под воздействием обстоятельств.

И если я раньше свое внедрение в столице видела через раздвинутые колени Бленды, то сейчас мне открывались иные перспективы.

Тем более Бленда мне, по большому счету не нравилась, особенно это ее желание грубо овладевать мной с каждым разом все более настойчивее, предлагая на замену от ощущений ее горячих губ, настойчивого и горячего язычка, на жесткие пальцы ее рук. А в перспективе, как она мне говорила – принятие всей ее пятерни в меня.

Такая перспектива меня совсем не устраивала.

Я ее боялась и чувствовала, что после того как осуществятся ее планы у меня забрезжила перспектива пойти по рукам. Сначала ее подруг, а потом… Бр… Только не это и только не в омут.

Потому что я понимала, что не уступить Бленде означало все оборвать и уже тогда точно назад уезжать.

Ведь я даже мысли такой не допускала, что я такая видная, умная и красивая стану кочевать по чужим постелям в столице. И уж тем более, больше всего я боялась попасть так или иначе в зависимость от секса с ее подругами. Знала и чувствовала уже в себе такую наклонность, но не потребность.

Сейчас меня больше всего волновала зависимость от всего.

С ней, этой Блендой, мне надо было решительно заканчивать. План, разработанный мной в общих чертах, начинал выстраиваться, и я приступила к его осуществлению.

Напоследок я, повинуясь какой-то неведомой мне силе при расставании с Антониной, вместо щеки вдруг наклонила голову, и ей пришлось целовать меня прямо в волосы. Но эффект от такого поцелуя сразу же сказался.

– Чудо! Чудо моя дорогая! Мало того, что природа на тебе с удовольствием расписалась и наградила всеми женскими прелестями так еще в придачу и такие шикарные волосы! Интересно, как это ты за ними ухаживаешь, что они такие густые здоровые и пахучие?

Я уже рот открыла, как она перебила.

– Так! Приезжай милочка и мы с тобой, девочка моя, все это обсудим.

Мне осталось только еще раз расспросить ее о пригородной электричке и согласовать детали моего вступления во власть.

А как же иначе? Как можно было назвать то, что я собиралась осуществить по ее приглашению? Тем более такому милому и настойчивому желанию этой любящей мамочке.

Остаток дня я провела как в полусне, и даже звонок Бленды и ее прозрачные намеки на притязания к моему телу не смогли вывести меня из этого состояния.

Она, видимо, почувствовала неладное, потому что стала говорить о том, как ей все тут осточертело и что она меня снова и снова хочет и как, причем я в ее словах услышала для себя самую настоящую сексуальную угрозу.

Даже напоминание ей, что это телефонный разговор и нас могут подслушать, даже тогда не смогла сбить ее с той напористой волны откровения и скабрезностей, которые она все настойчивей обрушила на меня.

Пришлось прекратить развязанный ей беспредел слов о сексе со мной в различных вариациях и интерпретациях, я просто положила трубку и потом, сколько не верещал телефон, я просто не поднимала трубку.

Написала записку, в которой сообщила, что поехала к родственникам и все, ничего больше, пусть, что хочет, так и думает.

Ключ передала соседям и с легким сердцем, подхватив спортивную сумку с вещами, выпорхнула на улицу…

Так, все! С Блендой покончено! Пора позаботится о себе, теперь и сюда мне нет дороги. Теперь только вперед, только решительное наступление и вступление в звание королевы!

К назначенному часу я уже выходила из электрички, и как только ступила на перрон пригородной остановки, так мне навстречу решительными шагами приблизился довольно симпатичный, похожий на голливудского киноартиста мужчина.

– Пойдемте, я провожу вас к машине, – говорит Генадий

Он

– Вы Вера?

– Да.

– Я Геннадий, работаю у Антонины Ивановны и Игоря Петровича. Мне поручили вас встретить. Пойдемте, я провожу вас к машине, – все это говорил голливудский актер завораживающим мужским голосом, а сам, при этом, перехватил у меня из рук спортивную сумку.

Пока идем, я невольно любуюсь моим провожатым.

довольно прилично одет хотя просто: джинсы приличные, чуть свободные и рубашка белая с воротом открытым, но что-то в нем есть такое сильное и решительное. Наверное, эта его манера говорить или вот такие его решительные жесты. Со спины тело его кажется мне довольно крепким и плечистым, он, наверное, еще и охранник, догадываюсь почему-то. А еще мне сразу же нравится его внешность, и волосы, которые темной и непокорной копной спадают ему на лицо. Вот это мужчина! Мечта, да и только!

При других обстоятельствах я бы непременно познакомилась с таким парнем, но сейчас мне этого делать нельзя и я, напуская на себя некоторую важность, сажусь на заднее сиденье в машину, которая уже везет меня к моей заветной мечте.

Минут через пятнадцать и после нескольких моих проверочных вопросов – впечатлений, оставленных о себе, мы приехали.

Машина остановилась перед довольно высоким и глухим забором, которыми в последнее время окружены практически все новостройки новых русских.

Меня тут явно ждали, потому как я увидела, что во всем этом огромном доме и не доме вовсе, а комплексе из домов, вся прислуга постоянно выглядывала и меня разглядывала. Отчего бы это, подумала?

Меня радушно встречает Антонина и даже обнимает на виду у всех. При этом радостно притиснула, прижала к своей пышной груди и поцеловала два раза.

И оттого, что догадалась, у меня в душе сразу же смешались чувства ощутимой значимости и тревоги за свое положение которое мне предстояло занять между всеми ими.

Видимо, она, Антонина, постаралась и с прислугой побеседовала насчет меня, как я поняла. И оттого, что ждали и что я уже что-то собой представляю, по крайней мере, вызвала небывалый интерес, я поняла, что маятник удачи наконец-то сдвинулся и качнулся в нужную мне сторону. Теперь бы не помешать ему, а, наоборот, еще умело и с силой подтолкнуть!

Все! Теперь собраться, сосредоточиться и, главное, – не допустить малейшей бестактности, да и не переиграть. И я, сдерживая в себе желании подыграть и расшаркаться передней, Антониной, перед всеми, задавила в себе желание улыбаться им всем, а, наоборот – нахмурилась и высоко задрала свой красивенький и нежный подбородок с капризными, требовательными, как бы невинными губками.

Антонина глянула на меня пару раз, а потом, покачав головой, дала понять, что все поняла, отчего я стала такой.

Догадалась? Тревожно мелькнуло. Неужели она догадалась, чего я хочу от нее?

И что, я так плохо скрыла свое желание, что у меня на лице написано, что я уже почувствовала и возомнила себя полноправной хозяйкой в их доме?

Потому на всякий случай неожиданно пригнув голову к ее плечу, шагнула, подхватила Антонину под руку и ей в сердцах.

– Уведите меня скорее отсюда, я теряюсь ей-богу. Мне непривычно видеть на себе столько глаз и чувствовать, как они меня поедают своими взглядами. Прошу вас! —зашептала ей в плечико.

Антонина милостиво улыбнулась из-за плечика.

– А Вы, милочка моя, привыкайте и не подавайте вида, что вам под их взглядами неудобно, смотрите на меня! – Остановилась, повернула меня к себе и взглянула.

– Смотри какая я? Вот и ты так! Головку подняла, глазки, глазки, я прошу тебя милочка, глазки с ними должны быть уверенные и холодные, понятно?

– Такие?

– Нет, нет! Ну, ладно, со временем мы еще вернемся к этому, и я научу тебя как надо с ними. А теперь идем, милочка моя, я с сыном тебя познакомлю.

Потом все как во сне, но все так, как хотела, как замышляла я.

Наконец-то я, снимая внутреннее напряжение, с удовольствием расслабилась, сидя теперь уже у себя в комнате, на мягком диване. Эта комнатка ничего, отмечаю, хотя я за последний час насмотрелась на роскошь в этом доме, но эта комнатка мне понравилась, в самом деле.

Права оказалась Антонина, как я снова стала ее называть по ее просьбе, эта комнатка милая и мне пришлась по вкусу.

Сижу и вспоминаю, что же еще мне пришлось по вкусу? При этом я сама с собой разговариваю про себя, иначе нельзя:

Что? Неужели все? Что и он тоже?

А что? Импозантный, немного наглый, но тот, что мне нужен!

Неужели тебе нужен именно такой?

А какой? С кем бы ты хотела? Я ведь признаюсь честно, очень переживала и боялась того что увижу вдруг какого-то другого мужчину.

Какого другого?

Ну, настоящего, что ли, такого от которого глаз не оторвать. И потом, ну такого…

Наверное, такого как Геннадий, что тебе понравился?

Не знаю? А, впрочем, наверное, да! И, между прочим, не все с ним потеряно. Геннадий-это тоже неплохой вариант, но только на случай моего провала. А я все сделаю для того чтобы его не было!

Ага! Вспомни, как ты чуть не прокололась за столом? Вспомнила? И как тебе?

Ну что тут скажешь? Откуда же мне было знать, что эта вилочка для фруктов предназначалась? Где я, по-твоему, могла видеть такое, что и фрукты, оказывается, кушают с помощью вилочки этой. Будь она неладная!

Ну, хорошо, хорошо! А салфетку ты как положила? Ведь надо было ее сложить по нескольку раз, а ты распустила ее как для обеда. Ну, понятно, что на колени, хорошо, что хоть не за воротничок и догадалась сложить пополам. Кстати, что там о твоем платье Антонина сказала? Что оно ей как?

Да понравилось, понравилось! Сказала, что такого покроя не встречала. И еще, между прочим, меня похвалила за выточку эту и за фасон.

Ну и что ты в итоге хочешь сказать? Что ты справилась? Что ты своего добиваешься? Надеешься на приз, выигрыш счастливого билета на бал для Золушки?

Ну а как же? Ты что же, не видишь где я?

Это, между прочим, гостевая комнатка и она вовсе не твоя.

Как это не моя? Она сама мне сказала, вот мол, живи, обустраивайся и комнатку эту мне показала. Между прочим, так и сказала, что она теперь в моем полном распоряжении. Вот так-то!

Ага! Денечка через два она тебя попросит отсюда.

Не попросит! Я все сделаю, чтобы она во мне нуждалась и чтобы ее сыночек во мне души не чаял.

Как это? Да он же почти с тобой не разговаривал! Сразу только когда знакомились, он присутствовал несколько минут, а потом вышел. И это ты называешь близким знакомством?

Да! Антонина ведь сама сказала, что такое с ним, ее сынком впервые. До сих пор он и минуты ни с кем из девушек в доме не общался, а сразу же уходил, а тут…

Ну а тебе он как?

Да обычный новый русский, ничего путного. Сразу видно, деньги одни на уме и если бы не мать его Антонина, ему бы никакого дела не было до всех нас и в том числе до таких, как я – красивых женщин. Для таких дельцов единственные женщины любимые – их бабки! И не с женщинами они любовью занимаются, а с бабками, и все у них за бабки! Вот им что надо!

Ну что ты хотела? Они же эти бабки делают!

Лучше бы они детей делали! А то я даже не знаю, как к нему подлезть между этими его бабками? Но думаю, что все так сделаю и уже через месяц, а может быть, раньше, он мне предложение сделает.

Что, что? Ты в своем уме? Как это он такой крутой и деловой и с такой как ты, и потом, у него же отец такой был перец в правительстве? Он же ведь учился не в Жмеринке, как ты, а заграницей. И потом у него такие манеры и…

Ну, о его манерах давай не будем. Я видела, как он меня раздевал своим взглядом. Я что же, по-твоему – дура? Уж поверь, я-то вижу, когда мужик так смотрит на женщину, то знаю, о чем он думает и что ему надо.

Что-то я не пойму? Ты же про бабки говорила, а тут о том что он и на баб не прочь поглядеть и потом, не только у него эти бабки на уме, но и другие бабы тоже от того он как мужик на тебя смотрел. Он что же, по-твоему, хотел с тобой того?

Ну, дай им только волю и позволь так… И не будем загадывать, думаю, что он как раз то, что мне надо и отлично вписывается в мой план. А то, что его под меня подставляет Антонина, я понимаю, понимаю ее как женщина. Она видит, что время идет, а ее сынок все никак от своего бизнеса не оторвется. Она же понимает, что у него уже возникают мужские желания, а он все за ее подол цепляется. А так как она его любит безумно, то все никак не отрывает от себя окончательно. Жалко ей своего сыночка! А ведь ей же хочется для него счастья! И потом, ей и с внуками хочется потятешкаться. Потому она, видно, не в первый раз поступает так и привозит к нему девчонок на смотрины, но, видно, все те его не устраивали, а вот со мной…

Погоди! Кто-то ко мне стучится, я сейчас!

– Вера… Не знаю, как вас по отчеству? Ну, хорошо! Верочка, Вас Антонина Ивановна попросила прийти. Она вам еще что-то хочет сказать и меня послала.

– Хорошо, спасибо Геннадий.

А он уже хотел повернуться и уйти, но вижу, как ему хочется еще побыть со мной рядом, да и мне тоже хочется продлить удовольствие и пообщаться с таким красивым.

– Пройдите, пожалуйста, в комнату. А то я не найду к Антонине дорогу без вас. Я сейчас переоденусь, подождите, прошу вас!

– Да я пойду, спасибо, мне не…

– Да нет дорогой мой! Так не пойдет. Со мной вы, пожалуйста не так, как со всеми. Согласны? Тем более, как я поняла, у нас с Вами взаимный интерес. Так? Вы, кажется, это хотели во мне видеть? Так, Геннадий?

И пока я переодеваюсь за дверью, специально стоя так перед зеркалом и понимая, что он, быть может, видит всю меня в отражении из комнаты, я, стараясь не упустить свой шанс вербовки нужного мне тут человека, потому, продевая чрез голову платье, оборачиваясь в его сторону и добавляю:

– И вы мне тоже с первого раза понравились. А я как вам, тоже понравилась?

– Да!

Вышла, вижу его восхищенный искренний взгляд и то, как он краснеет под моим пытливым взглядом. Потому говорю, приближаясь почти вплотную к нему.

– А раз так, то у нас с вами, кажется, взаимные симпатии, а потому, давайте договоримся сразу… Мы с вами как, будем дружить? Вы мне поможете?

Протягиваю свою руку и вижу, как он с радостью и довольно ловко подхватывает ее и пожимает непривычно крепко.

– С удовольствием, Верочка! Я для вас все, что попросите! И не по службе, нет. Простите за откровенность, но такую девушку я вижу впервые. Поэтому во всем вы можете положиться на меня. – Кладет ладонь другой руки сверху на мою зажатую ручку и добавляет с тоской и надеждой в голосе. – А если…

– Нет, Геночка! Для тебя без вариантов. Вот если ты мне станешь помогать, то тогда…

И потянула назад, вытянула свою ручку из-под его лап. При этом он спокойно и, как мне показалось, даже с радостью, проглотил мое к нему обращение на «ты».

– Я согласен, Вера. Только скажи мне, я все для тебя сделаю. – И опять успевает схватить мою руку и сжать ее крепко.

Я секунду сопротивляюсь слабо, оценивая его мужской потенциал, а затем.

– Для начала, давай договоримся Геночка, что ты ни при каких обстоятельствах не встреваешь, и мне не мешаешь, а только помогаешь, пока я не… Ну, ты сам понимаешь чего мне надо в этом доме. И вот, если я стану которой хочу, тогда и тебе найдется и может обломиться что-то, но, топотом. А пока мне надо взойти на трон! Ты понимаешь, о чем это я? – И теперь уже второй рукой накрыла его большую и сильную руку.

А потом, словно спохватившись, а это такой приемчик между прочим, вербовки воздыхателя, руку свою вытянула, помогая второй рукой как бы неохотно отталкивая.

Но он, вместо того чтобы отпустить, наоборот, сразу двумя руками сжимает меня с двух сторон, не давая даже пошевелиться.

– Да Верочка! Прости, но ты ведь и так королева. Тебе надо получить королевство, я это понял, а вот если я помогу тебе в этом, то, что же мне ожидать?

Я стою перед ним, смотрю прямо в его глаза и медленно, стараясь не торопиться с чувствами.

– Посмотрим, милый Геннадий, давай не будем забегать наперед, но то, что я не забуду, и обязательно именно ты будешь рядом со мной, я тебе обещаю. А сейчас, дай мне клятву, что только дружба и больше ничего между нами, и что ты будешь меня оберегать, как мой рыцарь. Согласен?

– Согласен, моя королева! – Отпустил наконец-то мои руки, освободил и даже ладонь поднес, словно поклялся, как президент американский, приложив руку ладонью к груди.

– А раз согласен, то помогай! Ну и что хочет от меня Антонина? Подсказывай, как тут до меня другие девчонки прокалывались и вылетали? Мне, знаешь, отсюда некуда! Мне можно только так, по-королевски, только на трон и на нем восседать в этом доме, другого места у меня нет на земле. Ну и что она хочет еще от меня?

Он берет меня за руку, увлекает меня за собой, словно маленькую девчонку, ведет за собой по дому.

Мне приятно до чертиков шагать за ним следом, ощущая доверительное отношение к себе, от такого мужчины, и я бы, наверное, так бы и плелась за ним хвостиком по жизни, если бы…

Эх, опять это проклятое наследие!

Нет, как раз наоборот, отсутствие всякого наследия, а только того, что имею, что сама смогу создать. Это я понимаю и потому с сожалением руку свою безвольно вытягиваю и теперь уже следом за ним, за его широкой спиной, навстречу неведомым мне испытаниям шагаю по неведомой мне лестнице и ступенькам судьбы.

Шагаю, полагая, что я иду вверх, а вот куда приведут меня эти ступеньки судьбы – не знаю: вверх или вниз? Вверх или вниз…

– Звали, Антонина Ивановна?

– Да, заходи, присаживайся.

Что-то не нравится мне ее учтивость. Ну да ладно, посмотрим, что последует дальше. На всякий случай собралась.

Минуту сидим и молчим. Я уже теряюсь в догадках, почему такая мхатовская пауза…

– Знаешь, милочка, я с тобой хочу поговорить по душам. По -моему наступил такой момент, и я тебя хочу кое о чем расспросить.

Интересно, что она хочет? Надо ей как-то ответить с любезностью… Потому ей учтиво:

– Спрашивайте Антонина Ивановна, спрашивайте, я вам как на духу отвечу.

– Ну а если я такие вопросы начну задавать что они тебе не очень-то и понравятся, что тогда?

О чем это она? Неужели о девственности? Но мне все равно надо с ней любезно, потому я смиренно отвечаю.

– Все равно спрашивайте, что посчитаете нужным. Только вы и мне оставьте, пожалуйста, выбор с ответами, может, действительно, я не отвечу, или вы такое спросите, что я своим ответом могу Вас обидеть или разочаровать.

– Ну, меня милочка, ты вряд ли разочаруешь меня. Я хоть и замужем была, считай за министром по должности, но кое-что в жизни повидала, и сначала как ты, все сама пробивалась своим умом и трудом. Вот так же как ты пришла в этот дом, создала семью, родила сына, и вот теперь уже хочу для тебя такой же судьбы, потому считаю, что имею на то право так тебя расспрашивать и потом… – Посидела, потеребила зачем-то в руках салфетку на столе, а следом неожиданно, как выпад.

– Вот скажи мне девочка, что тебя связывает с Кирюхиной?

Ничего себе?! Еле оправилась и вся внутри сжалась прежде, чем ответить.

– Ничего не связывает, я, вообще, такую не знаю и впервые такую фамилию слышу.

– Что ты мне хочешь сказать, что в столице ты оказалась случайно, случайно жила у незнакомой тебя женщины, которой даже фамилии не знаешь, спала в ее квартире, случайно меня встретила. Что ты у нее или, уж прости за откровение, что у тебя с Кирюхиной было?

Что она хочет, куда подталкивает?

Что, что? Мне надо сообразить, но нет времени, потому включаю дурочку.

– Вы о Бленде?

– Да! Интересно, знаешь ли, ты ее прошлое?

Ах, вот как! Эх, как она круто забирает! Но что же, за этим? Что? Неужели о том, что я с Блендой…

– Нет! Я ее, вообще, мало знаю.

– А я, милочка, так не думаю!

Наступает тяжелая для меня пауза…

От ее слов кровь ударяет в голову, и я начинаю лихорадочно соображать, что же она на самом деле знает о моих отношениях с Блендой. Неужели ей кто-то уже доложил? Нет, быть такого не может! Я ведь с Блендой даже нигде в столице не появлялась. Тогда откуда она может что-то об этом знать? Догадывается, наверное, и меня хочет спровоцировать на откровенный разговор? Ну что же, буду поумней и сама сделаю ей навстречу первый шажок.

– Вы Антонина Ивановна можете думать, что хотите, но я с Блендой…

– Стоп, стоп милочка! Посиди и помолчи, не торопи события. Ты можешь подождать немножечко?

Чего подождать? Что за манера такая? Начать разговор, завести меня и бросить на полуслове! Злюсь, но мне, надо совладать, и я ей, стараясь как можно спокойнее и рассудительно.

– Простите меня Антонина Ивановна, но я вас не понимаю? Вы что-то хотите спросить, намекаете на какие-то особые мои отношения с Блендой, а потом, когда я теряюсь в догадках, то вы просите молчать. Почему?

– Потому что она сама сейчас должна ко мне приехать.

Что?! Почти кричу! и чуть не заорала во весь голос. Вот тебе и приехали!

Весь мой план после ее слов превратился в несостоявшуюся мечту, и я почувствовала, что еще минут пять, и я вылетаю отсюда, как общипанная курица – на все четыре стороны, как все иные авантюристки до меня.

И, видимо, я так осунулась на лицо, что она меня даже переспросила.

– Что с тобой милочка? Как ты себя чувствуешь? Тебе нехорошо?

Она что, издевается? Но, пытаясь взять себя в руки, специально отрешенно и как будто рассеянно.

– Ничего, ничего Антонина Ивановна, сейчас все пройдет, иногда у меня так бывает, особенно когда я волнуюсь.

– Ну вот, милочка, волнуешься, значит, есть повод для волнений!

Еще бы? Да ты меня своими сюрпризами чуть до инфаркта не довела! Неужели она устроит мне очную ставку с Блендой? Но она же в командировке! И как она с ней связалась, как она так все устроила? Что-то все не так и непросто? Мысли лихорадочно пронеслись в голове.

Да, она блефует и берет меня на понты! Никакой Бленды не будет, никто не приедет!

Ну и как она меня подловила эта искушенная лиса? Недаром сказала, что кое-что повидала, наверняка и у нее тоже были какие-то темные истории и дела. Ну, Антонина! Вот это да! Так мягко постелила, да меня чуть не свалила, и я чуть, глупая, не провалилась. Потому я уже думала, что я ей как-то намекну или еще как-то, что мол, она Бленда пристала сама или еще что-то в таком роде. Вот бы я посмотрела на ее лицо после того, как я бы призналась, чем с Блендой вдвоем занималась!

Я представляю за сколько бы минут я вылетела из моего воздушного и заоблачного замка после моих признаний.

Ну, что-то все равно надо ей говорить. А что? Что такое придумать? Соврать? Нет, по себе знаю, что как начнешь врать, так обязательно запутаешься и о себе неизгладимое впечатление оставишь, как о вруше. Нет! Мне так нельзя, потому я ей начала издалека.

– Пока не пришла Бленда, я хотела бы рассказать, как я попала сюда. Это можно?

Антонина откинулась и, оценивая меня взглядом, кивает в знак согласия…

Потом я начинаю ей все о себе по порядку: и о том, как попала на конкурс, и как потом меня Бленда фотографировала, как переживала и боялась, что мои фотографии, так и останутся без внимания, и как она меня вызвала в столицу на кастинг. При этом я удачно выбрала тактику, когда я, словно убаюкивая ее своим ровным и спокойным голосом, о себе рассказываю, приближая, делая ее невольной соучастницей.

О том, что Бленда приезжала ко мне вторично, я упомянула вскользь, но вот же она, хитрющая лиса, сразу же уцепилась за этот факт и потребовала подробностей.

И я ей сказала, что встречу ей назначила в бане.

– Где, где? Зачем же там? – рассмеялась и все переспрашивала, почему там, а не в гостинице?

Мои доводы ей очень понравились!

Еще бы, ну кто бы мог подумать, что так умно можно показаться фотографу для справедливой оценки своего образа и тела? И этим добиться приглашения на кастинг в столицу!

Я с удовольствием отметила, что мой рассказ и поступок ей оценен достойно, и явно пришелся по вкусу!

Конечно же, я ни словом, о том, что мы после бани с Блендой и уже в гостинице… Нельзя мне было, даже словом лишним об этом обмолвится. Поняла, что я за это поплачусь мгновенно всей своей дальнейшей жизнью.

Теперь, пользуясь случаем и тем, что понравилась и расположила ее к себе, мне надо было сбить ее с этого следа, запутать, но так, чтобы она ничего не заподозрила.

Поэтому тут же рассказываю ей о банщице, моей подруге бабе Вале. Да еще несколько раз, как она о нас с мамкой отзывалась, как называла всех и даже осмелилась, и матюгом, слово в слово, как баба Валя говорила.

Вижу, что ей все, что говорю, очень нравится, и она даже переспрашивает:

– И что? Она так всех? Так, и называет…. И что, так вас с мамочкой вашей и перед всеми, так им всем и говорит, что вы ….

Ой! Умора, ей-богу! Хоть и грешно подумать, но как же она права!

Вот я, интеллигентная дама, а должна сказать тебе, что русским простым языком можно так сказать, что в самую серединку попасть. Вот бы мне у той банщицы побывать и попариться?

– А давайте к ней съездим! – предлагаю счастливо, потому что вижу, как мой рассказ отпускает напряжение и все подозрения в нашем непростом разговоре.

– Ну что ты, милочка? Ну, куда там? Лучше ты ее к нам попроси, и я для нее в нашем доме такую парную устрою!

– А что, у вас есть и парная?

– А как же? Знаешь, что милочка, я так думаю, нам надо вместе сходить и попариться! Ты как, согласна?

– Согласна, только у меня…

– Не волнуйся, я все устрою и веники березовые, и пар, все как у этой твоей банщицы, да, кстати, а как ее бабы между собой прозвали…

Потом она оживилась и снова, как и раньше ко мне.

Я поняла, что я самым чудесным образом, интуитивно, умело сама нашла дорогу к ней, и выхожу из нашего разговора, словно с минного поля.

– Ты не будешь возражать, если я к нам на парок еще пару своих знакомых девочек приглашу?

– Ну что Вы? Пожалуйста! А когда мы будем?

– Вечером, я думаю. Да, кстати, насчет Кирюхиной?

– Антонина Ивановна! Ну, давайте же закончим на сегодня! А Вы говорили, что она должна была приехать? Не получилось у нее что – ли?

– Не знаю? Все выяснится, я думаю и очень скоро.

И на меня так внимательно посмотрела.

А потом, расставаясь, когда я уже хотела просто выскользнуть от нее и перевести дух, она сама встала, обняла и прижала мою голову к своей груди.

– Не обижайся, моя девочка. Ты умница, и я в этом еще раз убедилась! Иди и отдыхай, не держи на меня зла, и не подумай, чего плохого, просто мне надо было, понимаешь, еще раз убедиться, что ты настолько хорошая и невинная…

Оторвала внезапно, двумя пальцами требовательно и жестко приподняла мой подбородок и смотря прямо в глаза.

– Ты ведь девочка? Невинная и хорошая?

Это самый трудный момент в разговоре, но я, окрыленная своей временной удачей и победой в беседе, себе сама тут же установку такую поставила, что я невинная… И зашептала, пока она мне в глаза смотрела.

– Невинная я, невинная девочка, я еще девочка, девочка я, правда, правда, сущая правда, перед Богом клянусь…

А потом, пока я шла к себе, то этот ее вопрошающий и чуть насмешливый взгляд у меня все время перед глазами.

Между лопаток все еще струится пот, мое лицо просто пылает… Ничего себе вопросики, вот как тут разговаривают? Но что же она хотела? Неужели все знала и проверяла? Ну и что теперь?

И опять перед глазами всплыли счастливые и радостные глаза Бленды, которые я не раз видела у себя между ног, когда она у меня целовала и язычком там старалась, а сама все смотрела оттуда в глаза мне.

Бр…! Вот же черт! Опять Бленда, Бленда…

Почему я о ней все время? Ну что же, постараюсь вам все объяснить.

Дело в том, что я родом из таких мест, где уже от рождения мне предначертано было где жить, с кем и как дальше расти, и чем пропитать в дальнейшей жизни. И все вокруг, такие же, как и я, все словно в одной упряжке. А что для нас фабричных деток приготовила судьба? Да то же, что и для наших родителей – работа, робота и еще много раз, и все работа! А как же мы, дети? А как у нас?

Все сама, маме некогда: попку сама подотри, да и сопли вытирай сама, хорошо, что мамочка платок положила в кармашек, а нет, так рукой и пошла, и затопала.

У всех нормальных деток мама – мамочка родненькая, любимая и советчица первая, а у нас?

– Что надо, потом! Видишь, матери некогда, отец с работы голодный пришел?

Какие там вопросы? Все на потом. Главное – накормлена, сыта, не болею и хорошо, а вот с нашей душой как быть? Ждали праздника, думали, что хоть на них будем вместе всей семьей? Куда там!

Вообще заброшены, хорошо, если успеешь хоть что-то стянуть со стола, а то…

– Так, ну дочка, как успехи?

Или перед пьяными гостями.

– А ну-ка дочка, расскажи нам стишок!

И вот так, все между пьянками их, мамкиным и папкиным, мы и росли. А как же качели и карусели, а как же наше счастливое детство?

Нет, мы и рады, свобода у нас! Ведь родители целый день на работах, а мы?

Лето, ура! И куда вся детвора? На речку и давай там купаться!

А рядом уже эти, наши будущие сожители, и, вполне может быть, что и наши мужья. Расселись и пьют, как взрослые, и все с матюгами глядя на нас, комментируют, какими растем костлявыми да верткими.

Итак, годика два, а потом уже, чуть ты округлилась и подросла, слышишь, зовут и тебя…

Сначала подойди к ним, а не подойти ведь нельзя! Потом перед ними повернись туда-сюда. И что интересно, стоишь перед ними, а уже в голове что-то запретное вызревает и в животе словно вакуум образуется, особенно от их похвалы в твой адрес или их запредельной просьбы. А что у них на уме? Ну, то же, что уже у тебя самой! И тут выпадает тебе шанс! Все поставлено на поверку!

Если ты согласна, то приседаешь, а дальше… и пошла, и понеслась… Смотришь, а ей-то всего только двенадцать, а уже щкандыбает пьяная на каблуках и с сигаретой в зубах, да рядом идет с ним, взрослым и наглым.

Но если набралась смелости и отвергла, шарахнулась от их унизительного предложения показать им ее…., то тогда непременно жди неприятностей.

Потом в школе, во дворе тебя начнут доставать, цеплять, издеваться. А куда тебе деваться? Ведь ты рядом с ними все время и не дай бог – в одной компании! Ну, о таких что говорить? Те совсем пропали.

Но что интересно, они так не думали, наоборот, важничали, задирали нос! И хотя мать ей, слышишь, орет вдогонку, что она глядь, а она эту метку ее, как медаль, себе на чуть выступающую и уже начинающую полнеть грудь. Раз и прицепит, а потом, когда уж все кругом пошло, все, отчего голова и пьяная сама и кругом, и что уже всю ее перепахали и уже куда-то подвозят, заводят и все то, что уже не лезет туда, тогда сюда и еще, и еще… Вот от того она и орет, уже хватит! Хватит ей этого и всего! Но, какой там!

Вот тогда я одна единственная из всех, кто все отвергала и какую все пытались достать, склонить, зажать, изнасиловать, я и только одна, вырываясь от них, вижу, что я тогда в своем выборе оказалась права!

И я поступала, как меня воспитали урывками, то мама, то книги. Потому не далась, не пошла по рукам и в их компанию не попала, а избегала их как черт ладана!

Вот тогда начинается моя первая, изнурительно долгая и первая хитрющая игра за мое выживание в этой клоаке.

Особенно мне туго пришлось, когда остались наедине только с матерью.

Не скажу, что я паинькой была, но в сознание мое, хотела я того или нет, как гвоздь вбивался все тот же предмет, этот их знаменитый, это тот, что у них всех в голове словно гвоздь сидел, а где-то и торчал, и все чаще срывался в матюгах с языка. И уже все я знала и слышала с детства не музыку классическую, а классический мат и слова уже знала про них всех и мужских, и женских, и все на несколько букв и по всюду: мать, мать, мать…

Ну и как? Как в таком окружающем мире порядочной девочке выживать? А?

– Ну, милочка моя, подставляй спинку и свою премилую попочку. Вот так! Еще? – это Антонина меня веничком березовым обмахивает и легонечко, нежно пришлепывает.

Мы уже час в парилке, попеременно выбегая обмыться, отлежаться и отдышаться от нестерпимой жары. При этом, как только я сяду отдышаться, то обязательно рядом со мной, под простыней или просто так нагишом кто-то присядет. И снова с просьбой что-то о себе рассказать. Мне это все уже изрядно надоело и потом эта жара, просто плавит мозги. Это почище, того пекла будет, подумала, что днем она мне устроила. Их ведь теперь трое на меня одну!

Но все красивые, стройные и даже она, которая скоро для меня должна будет стать такой близкой, как мамой. Это я так, забегая наперед, говорю, а вот как будет на самом деле, не знаю?

Она хоть и в годах, но так же, как эти ее подруги, все так же, ухожена, правда, с брюшком небольшим, но не с мешками, а ровными, гладкими мышцами. И фигурка ее до сих пор хороша. То же, можно сказать, о ее подругах.

Одна – Людмила, высокая и худощавая, но с отвислой и большой грудью, с сосками оттянутыми, а там – гладковыбритая. И вторая- Нинель, как ее представили также стройная, но невысокая и немного надменная баба, сорока пяти лет. Но с фигуркой, загаром по всему телу и там, где у меня полоски и белые пятна, а у нее все ровно покрыто хорошим и ровным загаром. Интересно мне, как это и, самое главное, где так можно и с кем так загорают в таком возрасте. И потом, такое нелепое на правой груди, на соске колечко. Это что? Окольцована она кем или за что?

Поначалу мы встретились и меня Антонина представила им. Я, как могла, приветливо с ними обеими и ровно. Обратила внимание на то, как они были одеты.

На Людмиле был прекрасный полушерстяной костюмчик и такого кроя, которого я никогда не видела. Удачно все в нем, и карманчики накладные с клапанами и двойная строчка, причем цветная, не в тон, но все настолько аккуратно, что мне даже не зацепиться глазом. А на ногах чудесные туфельки на низком каблуке в тон и сумочка маленькая, но в тех же тонах. Конечно, прическа от классного мастера и маникюр. И во всем ее виде так и сквозил достаток и роскошь.

Зато вторая, Нинель, безобразно одета в брюки широкие, мужскую рубашку навыпуск и в полукедах на босу ногу и с таким нелепым легким шарфиком, прикрывающим складки шеи. И какая там прическа, стрижка настолько короткая, что видно кожу на голове. Стрижка под мальчика и сама она угловатая, словно мальчишка, но подвижная и быстрая.

А меня они беспощадно и, можно сказать, нагло, разглядывали, пока Антонина им обо мне. Но ни звука, ни оценок, все молча, спокойными взглядами своих умных глаз.

А о том, что они обе умные, тут и гадать не надо, особенно после того, как мне за чашкой чая Антонина о каждой кратко. С ума можно сойти, куда я попала!

Оказывается, Нинель – профессор, каких-то наук, а Людмила – медик, причем по женской части и доцент. А кто это, да черт его знает, но тоже как профессор я так поняла. И осознание того, что я перед ними сейчас всеми буду голой, меня привело в волненье и трепет.

По правде сказать, я отчего-то переживала и корила себя за то, что так легкомысленно согласилась и надо сказать, что перспектива оказаться рядом с тремя немолодыми тетками и при этом самой быть в том же виде, в котором и они, меня где-то даже смущала. Одно дело в бане, где можно скрыться за всеми такими же телами, а другое – когда на виду, и вроде бы деться некуда. Но когда я соглашалась, то не задумывалась, потому что всеми силами старалась свести тот трудный и опасный для меня разговор на любую иную тему. Но сейчас я оробела.

Не за себя и свое тело, нет, я была абсолютно уверена и мне даже хотелось перед ними предстать и доказать им, что моя красота – она не только на лице, но и тело мое, оно настолько же совершенно! Оробела, что придется какое-то время находиться рядом с чужими и голыми, и при этом вести разговоры, и участвовать в их беседе. Одну тему я заготовила заранее. Это, конечно же, тема о моей природной красе и косе. Волосы мои, как и у моей мамки, бабушки и прабабушки, у всех в нашем роду женщин были, что называется, прекрасными. Но я ухаживала за ними так, как меня научила мама, а ее бабушка и потом всех так. Это же наш секрет, и я его не собиралась кому-то рассказывать. Так в общих чертах. К тому же я беспокоилась о том, что не могла в жаре находиться с открытыми волосами. Мне обязательно надо было укутать голову и спрятать от жары волосы.

После чашки чая мы потянулись следом за нашей хозяйкой куда-то за хозяйственные постройки, причем часть пути прошли по двору, а затем уже попали в баню.

Ну что в баню, значит, ни о чем не сказать, так как то великолепие из досок и дерева что окружало нас и мрамор, бассейны с горячей и прохладной водой, все сразу же подняло мое настроение. Антонина, как хлопотливая и заботливая хозяйка, все сама проверила и довольная, обращаясь ко всем:

– Ну, девки! С Богом! Раздеваемся и поехали!

Они раздевались, а я, немного смущаясь, стараясь на них не смотреть, постаралась следом за ними.

– Ну, красавица! Для тебя ведь старались, вот и венички приготовили, ну что ты копаешься, давай, открывай сезон.

Я только мельком увидела, как они втроем, потрясая голыми телами, скрылись за дверью парной. Я следом. Быстро скинула одежду и принялась искать себе что-то наголову. К счастью, нашлась фетровая шляпа и не одна. Выбрала для себя ту, что побольше, раскрутила косу, уложила под самый верх и, натянув шляпу на голову до самых ушей, шагнула к ним. И сразу попала на диспут. Диспут среди голых тел.

Но я все же, сейчас отмечаю, что этими банными процедурами я уравняла свои шансы в соревновании с ними, ведь они пришли расслабляться, а я, наоборот: я словно пружина сжалась, себя так завела и взвинтила, чтобы не уступить, а, вернее еще – чтобы какую-то не допустить в разговоре оплошность. В таком напряжении вхожу, и сразу же включаюсь на полную, потому что мне тут же вопрос задают на засыпку.

– А, давайте, спросим у нашей красавицы, – говорит Людмила, как только я вхожу и сразу же приседаю от жара.

– Вот, нужны ли нам однополые браки?

– Нет!

– Что, прямо так сразу и нет?

– Нет, не нужны.

– Это отчего же так? Выслушаем мнение молодого эксперта.

– Я считаю, что мешать им нельзя, а вот вступать в брак им разрешать не надо.

– Ну, брак он же для детей, для женщины, чтобы защитить себя и своих деток, чем-то обеспечить, что вместе с мужем нажить, что имеют, создают. Квартиру или что-то еще. Потому и брак этот им нужен. А вот тем, им же этого не надо раз нет деток. Пусть так живут. Я, например, так думаю.

– А, давайте спросим у нашей красавицы, – говорит Антонина

– Браво! Что вам сказать? Отлично моя дорогая. Вот это анализ! В два счета все по местам расставлено и без вопросов! Вот мои дорогие как надо рассуждать. От деток, как от печки, а вы? Что, да как она, он, они? Ну что же, прекрасный, исчерпывающий ответ достойный похвалы! —все это говорит Нинель, моя защитница профессорша.

– Ну а что по поводу осуждения обществом? Что скажете по этому поводу? —снова пристает Людмила с отвислой и большой грудью.

– А что сказать? Все, тоже. Это надо подальше от деток и поменьше об этом говорить, а то, знаете, какие девчонки бывают? —говорю всем им.

– И какими же?

– Такие любопытные им во все нос свой любопытный надо всунуть, а это знаете…

– А мальчишкам, парням, разве не так?

– Ну, этим все посмотреть, да своими руками. А девчонкам так, чтобы с чувствами и, чтобы все непременно до самого конца разузнать. Хотя о себе ничего практически не знают.

– Что, к примеру?

– Ну, как у нас все там устроено. Я, стыдно признаться, не знала даже откуда я струйками брызгаю. Ой, простите за откровенность.

– Ну, тут все не маленькие дети и я, например, понимаю, сама так. А ты, Людочка, как?

– Нет, дорогие, вы от темы не отклоняйтесь, ближе к сути. Так что же, по-вашему, куда с этим деваться, что как раньше, не замечать? А вот за рубежом так не считают и нам в том же предлагают разобраться, взять и легализовать. А вы как, как наша молодежь, думаете?

– Никак мы не думаем. Живем себе, как получается. Но я для начала разобралась бы с другой проблемой и профессией.

– Это Вы о проституции?

– Ну да! А то, знаете, насмотрелась с детства таких выкрутасов… Ведь, если бы им, ну таким, все как другим, это чтобы с учетом их интересов, то не было бы у нас таких случаев диких и убийств, издевательств над ними.

– Это вы правильно заметили. Давно пора этим заняться и все в рамках закона, а то получается, что все профессии представлены, оговорены правила сторон, а вот сними, как будто их и нет. Мы, как дети малые, ручками прикрыли глазки, и нет нас. Так и сними, не замечаем, и как будто нет проблем, да и их нет, и потом, раз так, то и к ним такое отношение. Раз нет отношений официальных, то и нет правил, а раз таких не написано, то можно все: и сутенерство, а, по сути, рабовладение и где? Прямо у нас под окнами в наших городах, при всем обществе. Это что, правильно? Я думаю, что властям выгодно это. Так ведь, раз не признаем, то и никакой ответственности у нее нет перед обществом. А это что за власть такая?

– Ну что такое, как что, так власть виновата! А само общество что? Где его зрелое понимания проблемы, где гражданская позиция?

– Так, девочки! Давайте сменим тему. А то мы так как все, не сможем решить ничего и так здесь и сваримся. Времени для решения у нас не хватит. Если не ошибаюсь, проект такого закона вносили на рассмотрение и что?

– Как что? Так, как всегда! То, что обществу требуется, отложим, а вот что нам для бизнеса, то самое важное. Все как всегда!

– Нет, там с этим все не так пошло. Никакого закона не рассматривали, его даже не выносили на обсуждение, потому что никакого закона, кажется, в комиссиях даже не рассматривали. Все сразу же застряло на этапе разработки таких документов. Мне даже приходилось знакомиться с экспертными оценками на самой ранней стадии таких разработок. И что вы думаете? Все провалили сразу и с треском! Взять хотя бы возраст. С какого, по вашему мнению, возраста, можно разрешать, а с кого не разрешать? И потом, если, к примеру, женщина всю жизнь этим промыслом занимается, то можно ли ей разрешать этой бабушке, развращать молодых и неопытных? Это, знаете ли, статья закона! А потом пошло и поехало. К примеру, что считать групповым сексом? Сколько это? Две пары, три, десять. Где критерий? А тут свинги, а там сообщества нудистов. И еще хуже с однополыми отношениями. Их-то ведь также придется узаконивать, а тут само общество не готово, и пошло, и поехало. И как всегда у нас, простых решений принять нельзя, потому, что не тридцать седьмой год, а сложных, лучше не принимать потому, что тогда все, вообще, надо менять. И не только статьи уголовного, но и все понятия и представления в нашем сегодня, вышедшего из бывшего социалистического общества. Ведь сегодня, по сути, мы живем все в тех же оценках и критериях что и раньше, при социализме…

– И что в этом плохого?

– А то, что усидеть сразу на двух стульях не получается. Надо признавать реалии современной жизни, капиталистического, или какого-то там уклада и оформлять их законами. И начинать надо с отношения человека не к собственности, а человека к человеку! Отсюда начать и далее, отношения между обществом и человеком, между самими сообществами. При этом нельзя забывать, что права человека они должны быть превыше всякого общества и его интересов!

– Стоп, стоп! Девочки, мои дорогие! Куда вы полезли? Нам ли таким тепленьким и красивеньким надо об этом? Ну и шут сними, этими законами, давайте лучше ближе к телу, так, по-моему, один из героев говорил?

Они еще в том же духе, а я уже не хочу спорить. Вот и легла, а Антонина ко мне с веничком и колдует надомной. И мне приятно осознавать, что я получила и на этот раз положительную оценку своим рассуждениям и об этом могу судить даже спиной, потому как Антонина меня непросто веником обхаживает, а очень все ласково и с душой! Ну и хорошо! Вот лежу и думаю блаженно, что у меня все будет получаться и дальше, что скоро вернется ее сыночек из командировки, и все у меня с ним завертится, а завершиться должно так, как я рассчитываю. И вдруг в голову, словно вскриком совести: ну, а насчет любви как? Да! А как же насчет чувств, как же с этим быть? Вот что надо обсуждать, а не всяких там красавиц с ногами, разведенными!

Когда мы, распаренные, легли на специально подготовленные для этого деревянные и широкие лавки в предбаннике, то я первая заговорила об этом.

– Вы простите меня, что вас отвлекаю. Но как быть, к примеру, с таким понятием, как любовь и семья, любовь и замужество?

– Ого, куда девочка забирает! Ничего себе тему подбросила?

– А что? Очень даже неплохая тема и как мне кажется – актуальная для некоторых.

– Это вы меня имеете ввиду? – Спрашиваю с замиранием сердца.

– Да милочка моя, тебя! – Слышу из-под махровой простыни голос Антонины.

– А что я?

– Да что? Ну и сама представь нам свои воззрения. Я, например, думаю, что…

– Так, профессорша, помолчи, пожалуйста! Дай мне мою красавицу послушать. С тобой и так все ясно!

– А что значит ясно? Что я не замужем и у меня любовники молодые?

– Ну, что я говорила? – Замечает Людмила. – Она опять на своего конька села и сейчас о своих возможностях в университете…

– Да не на конька она села, а на…

– Девки, девки… Ну и несерьезные вы какие-то. Что у вас на уме? Ну, дайте же вы нашей красавице высказаться!

– А что я должна говорить?

– Знаешь, неправду лучше не надо, только о себе все представление испортишь, ты лучше наберись мужества и скажи все, что думаешь.

– Хорошо. Спасибо за поддержку профессор. Или правильно надо говорить, что вы про…

– Да она джигит! Самая настоящая наездница на их…

– Ну, хватит, хватит, дай те же ей высказаться. Говори милая, мы тебя слушаем. Так, что там ты насчет любви?

– Нет! Это похоже на расстрел! Так нельзя! Я, например, как профессор, хочу выступить в ее защиту!

– Да никакая ты не профессор!

– Как это? Да я…

– Я не о том, я, что хочу сказать? Что в этих вопросах я самая сведущая среди вас и, можно сказать, что в этом я уж точно профессор! И да, как ни печально, но любовь – это не то, что мы думаем и о чем мечтаем, а это, простите за прозу, временное эмоциональное состояние индивидуума и связано оно с получением информации и выработкой к определенному моменту своего развития…

– Ну, началось! Хватит, даже слушать такое противно! Ты, Людка, в своем институте совсем сбрендила на этих своих гормонах да флюидах! Не знаю, кого вы там исследуете? Но точно не таких молодых и красивеньких, как эта прелестная девочка!

– Спасибо вам! – негромко профессорше.

– Девочки, ну что вы? Пожалуйста, не надо задираться. Лучше послушаем, как ты там сказала, прелестную девочку?

– А что? Разве не прелестную? И что? В самом деле, девочку?

– Ну что вы за народ такой беспардонный? Вот я сейчас возьму и спрошу у тебя, кто это тебе прицепил на сиську побрякушку эту и…

– И что? Я отвечу, запросто! Это я в Испании, после семинара и мы с…

– Так! Опять по коням! Первая конная в наступлении, а впереди на вороном коне профессорша, и она…

– Ну, как тут не поругаться? Скажи ты ей, Антонина, что если ей завидно без… ну, мальчиков, то пусть она бросает свой научный институт и переходит на учебную кафедру в медицинский. Уж там таких коников можно будет оседлать и столько, что мама не горюй!

– Ну, правильно! Тебе своих не хватает и ты готова на медицинские кадры покуситься! У тебя что, Нинель, бешенство матки? Я думаю, тебе надо провериться, и ты ко мне…

– С удовольствием, ты знаешь, послужу науке. Ты только скажи, как ты будешь эти опыты со мной проводить? Бешенство, это когда, сколько за день, пять, десять или…

– Так! Тоня, мы имеем дело с типичной маньячкой и психопаткой на почве секса. Я требую ее…

– Ну что вы за народ такой? Как только вместе, так обязательно ругаться? У вас что, неприязнь между собой? Что вы все время делите между собой и все никак не можете успокоиться? Теперь я понимаю, почему в академии наук одних стариков берут.

– Как это? Почему только одних стариков?

– Да очень просто! Потому что в том возрасте они уже не дееспособные и все функции с воспроизводством у них угасли, потому им, кроме науки, нечем хвастаться, а не то, что вам!

Потом они еще переругиваются какое-то время, но уже не так, а по- мирному успокаиваясь. И вот я уже слышу, что в разговоре паузы наступают и все продолжительней и все, потом ничего уже не слышу. И только мысль промелькнула.

А ведь хорошо, что профессорша за меня заступилась и своими разговорами отвлекла их, а то бы мне пришлось отдуваться перед Антониной и признаться вслух, что я и ее сын, мы ведь, по сути, еще друг дружку даже не оценили, не то, что у нас любовь с ним. Ну, какая же это любовь? Когда мне от него что-то надо, а ему во мне. Разве же это любовь?

Любовь, это когда каждый только и думает, как бы ему отдать все что имеет и себя самого всего и до самой капельки! И уже засыпая, я поняла, что этими мыслями я сама ответила на свой вопрос.

Дальше началось мое восхождение.

Игорь приехал и вопреки всем уверениям сразу же ко мне. Причем с таким букетом!

Ну и закрутилось. Предложение обязательно с венчанием, так настаивала Антонина. А я и не против! И что примечательно? Меня словно какой-то волной живой окатило, и я забарахталась в приготовлениях и суете.

Профессорша чуть ли не первая меня поздравила. А мне даже неудобно стало, когда она мне.

– Знаешь, что принцесса, – теперь все меня так называли и даже Антонина так ко мне, – я хочу тебе преподнести подарок до свадьбы.

– Ну, Вы, Нинель, как всегда, оригинальны! Только я не слышала еще, чтобы так кто-то дарил до свадьбы.

– А я такая! Я тебя сразу заметила, и ты мне понравилась, прямо как дочка стала. У меня, ты знаешь, детей своих нет, впрочем, как и стоящих мужиков, а ну их всех! Так что денег у меня столько, что я прямо не знаю, на кого мне их тратить.

– Да потратьте Вы их на родственников, что Вы в самом-то деле.

– Перебьются! Я и так, только и делаю, что им всем помогаю и подарки. А вот что же я, не могу подарок сделать такому человечку которого я люблю? Ну, ну? Только не задавайся, пожалуйста, сразу и меня не забывай. А, знаешь, что я решила?

– Понятия не имею! Только Вы, пожалуйста, скромненько все и со вкусом.

– Вот то-то и оно! Потому вот что мы сделаем? Собирайся, и со мной поедем в одно место. Тебе там точно понравиться, но мне не очень и потом, я в этом барахле бабском не очень-то разбираюсь.

– Ну, что вы задумали? Какое такое еще барахло? У меня все есть! И платье, и костюмчик и даже на выход, вот смотрите?

– Знаешь, что? А впрочем… Давай, примерь что-то, а я посмотрю для затравки.

И я при ней быстренько скидываю платье и уже хочу натянуть свой любимый костюмчик, который сама придумала и пошила, перед самым отъездом, но тут она…

– Стоп, стоп, стоп! Замри! Замри и не дыши, я сказала!

– Что, что случилось?

– А вот то, о чем я хотела тебе сказать, но знала, что пока тебя носом не ткну, ты мне не дашься и не согласишься на мой подарок.

– Ну и что это? Что вы меня так придирчиво рассматриваете? Вы что?

– Ага! Еще скажи мне, что я вешалка старая к тебе как любовнице пристаю?

– Что? Ну, что вы? Что вы меня щупаете? Ну, я даже не знаю, что у вас на уме? Если Вы и, правда, что-то…

– И что? А если я, как ты говоришь и, правда, то что? Ну и… Где же продолжение банкета? Что ты молчишь? Я что же не поняла, почему ты так быстро с ответами справлялась в бане? Раз, два и готово! А вот я скажу тебе, что я сразу же поняла, что Антонина тебя заподозрила в шашнях с бабами и потому я тебе на выручку…

– Я это поняла и благодарна вам, а вот насчет того, о чем вы…

– Знаешь, что, принцесса, мне врать не надо! Я все вижу, потому что я профессор! Я что, по-твоему, не вижу тебя? Насквозь вижу и даже могу сказать тебе, что у тебя на уме! Хочешь услышать? Вот так-то! Так что стой и молчи, пока тетя тебя потрогает и облапает. Ну что ты? Что?

А я ей, со слезами на глазах.

– Лифчик мне тоже снимать, или вы сама? – говорю и дрожащими руками скидываю бретельки, откидывая чашечки лифчика на руки,, поворачиваюсь к ней…

– Сама, сама, красавица! Ну, что я говорила! Я же им говорила, что восемьдесят четыре Д, значит, восемьдесят пять надо, а они мне, нет, нет!

– Что «Д»? Какое такое «Д»?

– Ну вот! Я же им говорила, что надо восемьдесят пять Д…

– А ты что подумала? Что я тебя лапаю за сиськи, потому что я… Ой, не могу! Это надо же, что ребенок обо мне подумал? Ну, я даю, ну я… Ха, ха, ха! – залилась открытым смехом…

– Да лифчик, бюстгальтер тебе надо и комплект трусиков, белья женского. Ты же ведь таким вот бельем испугаешь молодца своего на всю оставшуюся жизнь! Потому я и упросила Антонину, что я сама тебе все, какое надо белье куплю к свадьбе! А ты что? Ой, не могу? Ха, ха, ха!!! – снова залилась…

– И, говоришь, ты или я, кто из нас твой бюстик снимать будет… Ой, уморила, ой, мамочки! Ну, ты, принцесса, даешь! Себя окончательно раскрыла! Теперь вот что? Никому, слышишь, особенно Антонине! Она и так до сих пор вся в сомнениях, а тут если узнает что ты спрашивала, то она… Ой, не могу, смешно мне, а ты меня рассмешила! До слез, рассмешила! Так, сейчас некогда, потом как-нибудь мне о своих подругах расскажешь! Теперь все! Поняла? Я могила! Давай собирайся, лесбиянка со стажем.. Ну ладно тебе, пошутила я, пошутила… Ты уж прости меня старую вешалку, само как-то так получилось! И на меня можешь во всем положиться! Я, знаешь, чего о многих знаю? Потому и профессор, между прочим, в тридцать пять лет ей стала! И мне, знаешь, какие предложения делали, закачаешься! И мужчины и, между прочим, и женщины тоже! Что, не веришь? Ну ладно тебе, было то и прошло, и слава богу!

Давай одевайся и свои кремлевские башни прикрывай, а то видишь, как сверкают, только звезд рубиновых на них не хватает! Но, то уже не моя забота, то пусть твой Игорек расстарается… На такую грудь я бы и алмазов не пожалела! Ну, что же ты? А то я их, правда, лапать начну! Смотри ты, какие красивые отрастила? Прямо так бы тебе и ходить! А ну, пройдись, пройдись, а я посмотрю как они….

Ну, все, принцесса! Больше не буду! Все, денег с собой не надо, я угощаю. А ты меня и так таким зрелищем порадовала и так рассмешила, что я за тебя с удовольствием расплачусь! Так, где там наш телефон и поехали, поехали….

Ну, что рассказывать? Я, конечно, хотела бы вам о том, в каком я раю побывала и как в столице умеют, а главное – это сколько тут прекрасных вещей и каких! Но я хочу о другом, хоть меня разрывает от желания вам рассказать, что значит белье Итальянское – Амбра или из Парижа от Дим?

Все прекрасно, но я все время в раздумьях о том, правильно ли я поступаю? Ведь пока мы все в этом изумительном и головокружительном ворохе изысков мировых брендов и дизайнеров я все время думаю о том, а как же любовь? Как же я так выхожу замуж, а как же любовь?

Профессорша – тонкий психолог и поняла мое настроение, уточнила пару раз, а потом, когда мы уже с ней в ресторане обедали, она мне начала говорить…

– Ты не рада? Нет полноты ощущений? Привыкай, девочка! У тебя наступает такая пора, когда ты все будешь сама. Сама спать, да, да! Сама покупать. Нет, с такими, как я, или другими бзигнутыми женами миллионеров ты обязательно будешь на шопингах где-то в Париже или в Риме, но… Все время ты будешь одна хотя вокруг тебя будет море соблазнов, толпы помощников, прихлебателей и псевдо подруг, а также прислуги всякой, но ты при этом все время будешь без него. Так что привыкай к этому.

В жизни, как ты сама догадалась, за все надо платить. Во всякой радости есть оборотная сторона медали и у тебя она в том состоит, что ты вроде бы замужем будешь, но будешь жить без него. По крайней мере, в его голове ты будешь присутствовать реже, чем скажем в голове у нашего водителя.

А все оттого, что у него свой бизнес. Бизнес – он ведь в его крови, в мыслях, поступках, и он им живет день и ночь хотя он рядом и даже может быть на тебе верхом, но все равно о своих зеленых он только и будет думать!

Ну а ты, ты для него как бонус, выигрыш, непременный антураж ко всем проявлениям удачи, успеха в его жизни. Он так и будет, вскоре о тебе думать потом, что это ты ему удачу приносишь! И он будет, к тебе относится, как будто ты его талисман, но…

Вот как ты? Что с тобой? О чем ты думаешь и все то, что ощущает влюбленная женщина, оно все будет где-то и рядом, но от него так далеко! И ты все оставшееся время будешь тратить на то, чтобы…

Да, кстати? На что ты его будешь тратить? Ты как себе представляешь работу? Ты намерена что-то делать сама или как?

– Ну, Вы, Нелли, и вопросы мне задаете? Откуда же я знаю, что я буду делать в таком огромном доме? Думаю, что у меня там хватит забот и работы…

– Э нет, дорогая! Это ты думаешь, что если будешь готовить, шить, убирать, или стирать, то ты работаешь? Как бы не так! Он никогда тебя об этом не спросит! Для него все это не работа! Запомни, что я тебе говорю! Работа, это, то для него, что приносит доход! Тебе это понятно? А это все…

– Понятно. Ну и что! Пусть он занимается своим бизнесом, а я буду своими делами по дому и потом, будут же ведь и дети!

– А ты думаешь, для чего тебя такую девочку взяли в этот дом? А как же? Ты даже не думай, сразу же под него и давай беременей! На все про все тебе Антонина не даст и полгода! У нее же ты знаешь, свой план! Как у ее сыночка! Они все такие в их семье, чокнутые! Поверь, я-то уж Антонину знаю! А потом, смотря кто, у тебя будет? Если сын, то ты, как ни крути, а его только ты и увидишь!

– Как это? Что вы такое говорите? Они что же, его отнимут у меня?

– Нет! Отдашь сама.

– Нет! Не отдам! Никому не отдам и никогда!

– Ну, я в том смысле, что сын твой, это ведь и его сын, и самое главное, он для них с Тонькой, это продолжение их рода и дел! Потому, ты сама увидишь, что они сразу же в нем начнут воспитывать бизнесмена!

– Ну и что в этом плохого? Папа и сын? И оба…

– Нет! Я не говорю, что все будет так плохо, но он, твой сын, как только начнет ножками топать, так только в элитные учреждения. А это что означает? Они оттого и элитные, что недоступные и не только для посторонних, но и для родителей, как это ни странно. Потом школа какая-нибудь в Англии и Гарвард или еще что-то подобное. Ну и где ты его потом будешь каждый день видеть? Кого ты будешь по утрам целовать?

Его, который с тобой не спит, а где-то мотается в Гонконге или Сингапуре или сына, который в Англии? И вот что тогда у тебя остается? Дом? А кому он такой нужен?

Я ее слушаю, и сама растерялась. А ведь такое и в самом деле вполне возможно. И что же мне делать?

Она рядом, откинулась на кресле и тянет сигаретку, любуясь собой и эффектом того, что мне рассказала.

– Ну и где там ты?

– Я?

– Да, ты? Чем ты намерена заняться?

Сижу и думаю, но только несколько секунд, а все потому, что у меня на самом-то деле уже давно есть свой план, но я до сих пор о нем никому, а тут, видимо, время пришло, и я ей.

– Не знаю даже. Но я думаю, что вам я могу довериться почему-то. Даже не знаю почему?

– Может, потому, что я о тебе больше чем все!

– Что больше? О чем это вы?

– Ну, я о продолжении старой темы и дискуссии и потом о том, как ты себя выдала с головой…

– Да! Ну, если уж Вы такая догадливая и все, как Вы говорите, Вы обо мне знаете, то почему же Вы так со мной, а не с Антониной и меня взашей! Раз и пошла на фиг!

– А потому что девочка моя, это я сама ей такой план разработала и предложила!

– Какой такой план? Я что, по-вашему, из Вашей головы придумана?

– Да, не переживай девочка моя. Все нормально. Вот выпей это прекрасное итальянское вино и успокойся, остынь.

У меня даже бокал мелко задребезжал на зубах, пока я, стараясь не вскочить и уйти, делаю, как она мне велит, глоток вина. Потом еще и еще.

– А вино и, правда, прекрасное! – говорю, потому, что я умная и как разведчица в тылу у врага, среди немцев!

– Ты знаешь! Я тобой просто очаровалась и восхищаюсь! – Что это она? Опять что-то на счет…

– Нет, нет! Вы посмотрите на нее! Я ей такое говорю, прямо в лоб ей, что я ее расколола, а она спокойно себе сидит и потягивает вино! Ну и ну! Ну, ты умница, ну ты меня покоряешь с каждым разом все больше, и больше и я еще так с тобой и сама, наверное, брошу всех мужиков и уйду в лесбиянки!

– Ну, что вы кричите такое? Смотрите, на нас уже смотрят?

– Ну и что? Пусть смотрят и думают, что мы с тобой…

– Да ладно вам, тетя Нэлли, перестаньте! Ну какая же вы… Ну, вы поняли или какая я вам…

– Да, ты права! Я уж точно, мне не светит, потому что я предпочитаю твердый и мощный, любой мягкой и вкусной! А вот ты?

– А что я? Что я могу сказать, когда я того, что вы так цените еще некогда и нигде! Интересно мне, Вы уж простите, что это, в самом деле, именно так? Что Вы именно такое блюдо все время едите или…

– Ну и лиса, ты? Ну и мастер! Так! Все, я решила тебя сдать!

– Как это? Зачем это сдать?

– Да не кому, а куда! Есть у меня дела с разведкой, так вот, я им тебя предложу, а ты мне скажи, ты пойдешь туда?

– Ну, тетя Нэлли? Ну, Вы опять уходите от ответа. При чем тут ваша разведка? Я что, по-вашему, с такой русской косой и буду как Кэт, радисткой?

– Ну, ты снова напрашиваешься на комплимент! Ай да дивчина! Ай да мастер интриг! Нет! Я точно о тебе им все расскажу, особенно про твою косу. Ведь если ее особым образом заплетать и ходить, то по такой косе можно запросто судить, что там надо делать разведчику или записки, шифровки в нее закладывать? Что еще ты с ней делаешь, расскажи? На кого ты работаешь, Кэт?

– Ни на кого, на себя.

– Молодец! Дай я тебя расцелую. Да не стесняйся ты, пусть видят, и что хотят то и думают? Или ты несогласна? Тогда пошли в дамскую комнату, и ты меня сама, как ты там делаешь с этой, как ее там, ну, этой…

– Тетя Нэлли! Вам уже надо на воздух, а в дамскую комнату вы уже сама идите, пока я вас не послала – к черту! Тоже мне, резидент разведки, который проводит вербовку! Идите вы…

Встаю и чувствую, а вино-то подействовало! Еще бы, думаю? Мы с ней вдвоем бутылку такого вина прикончили! Вот мы даем! Зря она, конечно, у официанта, забрала эту бутылку и сама разливала, уж лучше бы он нам наливал, как и положено, и тогда бы я, нет, мы, да, черт побери!…О, господи! Да я же пьяная! А она? А вот и она, красавица моя, поднимается…

– Так! Все! Рассчитываемся! Официант! Счет!

– Где это вас так? – вскидывается Генка, выскакивая из передней и открывая нам заднюю дверь машины.

– Угораздило? Это ты хочешь сказать?

– А пошли ты его… – это Нинель из-под моей руки, потому что я буквально ее заталкиваю в машину.

– Куда, домой? – услужливо спрашивает Генка.

– Как скажешь, дурашка! По мальчикам давай! В стрип-бар!

– Нет, Генка! Нам домой в таком виде нельзя и мальчиков надо отложить. Нам лучше сейчас на природу. Полежать на травке, а лучше всего искупаться, освежиться. Вези на речку!

– Да, знаешь ли, ты Принцесса, как далеко надо ехать? Потому что вас я не могу ближе и в таком виде к людям. Сразу же доложат. Так, куда же нам поехать?

– А это долго, туда ехать?

– Туда, где вода чистая и теплая долго, не меньше часа, а вот…

– Вот туда и давай! – опять командует профессорша.

– Ну, туда, так туда. Но сразу предупреждаю, там никто не купается хотя вода кристальная, но холоднючая… Бр..!

– Вот нам такую и надо! Правда, Лапуся? – это она мне и уже лезла ко мне целоваться.

Я ее слегка отталкиваю, ведь обидеть ее никак нельзя. Потому что я хоть и пьяная, но голова соображает! Мне надо у нее выведать, что это за план насчет меня и то, что я по этому плану, где и кому должна? Потому позволяю ей меня обхватить за шею и наклонить куда-то к ее ногам, а сама она при этом рукой уже у меня в разрезе платья. Ну и пусть, думаю. Мне надо свою линию гнуть, а вот такие профессорши мне в этом плане как раз пригодятся. Но когда она, изрядно помяв мой бюст, перешла ниже и пыталась мне между ног засунуть свою горячую руку, я ее не допустила к себе.

– Все, все! Остынь, Профессорша, так мы с тобой никуда не доедем. А ты, Генка, больше на дорогу, нечего баб пьяных рассматривать. Мало ли что может произойти? Потому давай в оба и скорее уже, нам надо, понятно?

– Вот именно! Девочкам надо! – солидарно замечает профессорша, а потом громко так и развязно…

– Девочкам надо и все такое, и секса им тоже надо. Правда, моя Лапуся? – И на меня своими довольно нетрезвыми вопрошающими смотрит глазами. – Что не так? Я неправа, разве?

– Да, так, так! Только не надо тетя Нелли об этом…

– Никакая я тебе не тетя! Ты что?! Не смей так никогда больше обо мне! Ты знаешь, меня какими именами мои любимые называют? – Я мотаю отрицательно головой. Не дай боже сейчас она начнет вслух вспоминать. И она, видимо, это осознает, потому и не продолжает…

– Вот, так-то! Понятно? – Это она, наверное, у себя в голове все свои имена прокрутила и на том ей спасибо.

– Ну и ты, не ленись, придумай что-то оригинальное для меня. Только не надо это такое банальное и избитое, что я Котик, Мурка, Нюнок или еще как-то так… Нет, я во всем люблю оригинальность! Кстати, как вы, молодой человек? Как вы нашу многоуважаемую… – еле ведь выговорила, отмечаю, – Антонину Ивановну, между собой величаете? Небось она у вас Мымра или Хозяйка, сто пудов даю, что вы ее между собой обязательно прозвали! А ну-ка, скажите молодой человек?

– Леди, не отвлекайте водителя своими светскими разговорами! – встреваю ревниво.

– Во как?! А ну, как ты меня назвала, повтори? Ты во мне Леди признала? Вот это точно, вот удружила! А что? Очень даже, похоже, как вы считаете, мистер кэбмэн?

Она еще минут десять так все и отвлекала Генку от маршрута, но тут мы свернули и куда-то по лесной дороге, вглубь леса, минут пять. Раз и приехали. И тишина, даже в ушах стоит звон.

– Вот и приехали, леди! Выходите. Вот там за кустами ключ и бассейн небольшой, но глубокий, там вы и располагайтесь.

– А ты?

– А я,..я, вообще, мне дело найдется. Соображу что-то насчет горячего чая.

Мы с ней выбрались, а я вперед и сразу же за кустиком присела. Пока сам процесс идет, вижу, как Генка глянул на меня и сразу же отвернулся, дурашка! Так его, по-моему, профессорша наша обозвала? А что? Не дурашка ли, разве же? Да я бы на его месте, да с двумя пьяными бабами да еще в одиночестве, черт знает где?

Эх, ну почему мужики такие скромные? Что им все не так в нас? Не подходят, потому что мы трезвые, не берут нас, когда мы пьяные… Что им и как подавать? А вот если я вот так?

И я, срывая с себя все и разбрасывая по сторонам, бегу вперед туда, где вижу прозрачный и довольно уютный, глубокий бассейн, аккуратно уложенный по краям крупными камнями, и я в него раз – и с головой. Бац! Вода глухо хлопнулась, и в ушах рокот, все…, больше ничего не помню!

– Очнулась? Ну, как ты? Ты ничего себе, как, голова не болит? А сердце? – это надо мной лицо его и Профессорши. Оба склонились, а я лежу почему-то у их ног, но не голая, какой я была, а закутанная в какие-то тряпки.

– Что? – даже удивилась своему слабому и глухому, тихому голосу. – Что со мной было? Что произошло? Ничего не помню!

– А то, что ты дуреха от ледяной воды чуть не умерла от шока. Хорошо, что Генка наш, с тебя глаз не сводил, и когда ты не вынырнула, то он за тобой и бегом. Так, Геночка? Ну, что ты молчишь, герой! Так, говорю, было дело?

Я смотрю на него, моего спасителя. Волосы его, такие темные и копной, сейчас висят прямо над глазами, до сих пор мокрые. Я еле руку подняла и, с усилием, тронула лицо и ему тихо.

– Спасибо! Я никогда не забуду…

Потом мы еще часа два на месте. И мне так приятно было почти как дома в детстве…

Над головой шумят деревья зелеными кронами, трава, тишина и только рядом глухие голоса ее и его. Они разговаривают, но я даже не задумываюсь, мне приятно и хорошо, сплю я.

Удивительнее всего то, что когда я проснулась, то сразу не сообразила даже где это я. Но воздух уже прохладный и влажный, а в нос ударили запахи костра, все, я открываю глаза. Голову повернула и вижу, как Генка возится с костром, а над огнем что-то такое аппетитное, потому поняла, что голодная. Ну, кто, кто же он мне?

Голову приподняла и тут же встретилась с ним взглядом. И хоть уже сумерки и от костра отблески света, но я все равно вижу в его глазах столько нежного и доверчивого взгляда.

А что? Может махнуть на все это рукой и с ним! А ведь ты представляешь, как с ним хорошо! Даже не с ним, а за ним, за его спиной, за его добротой и таким отношением ко мне.

И что? – тут же во мне противный такой голос. Ну и? Что? Что же дальше с ним?

А что? Как у всех!

Ага! Еще скажи, что ты готова все бросить и с ним укатить. Кстати, куда – это ты с ним собралась? Где это он живет? Небось, и мать его в какой-то древне и вот ты туда и что?

Что, что? Как все!

Ну а ты, ты, такая как все? Ты так считаешь? А как же твоя стать и коса? Тело твое такое, от которого все без ума и даже Профессорша к тебе лезет, и она за твои телеса… И ты хочешь, чтобы только он с тобой и в тебе?

Не знаю. Но ведь с ним мне так хорошо и спокойно и потом, он за меня и в воду, а надо так и в огонь пойдет, и я это чувствую, знаю!

Конечно! Еще бы! Он же ведь уже немолод и ему лет тридцать пять, а, может, и сорок, а тебе? Неужели тебе в такие-то годы не хочется еще и еще, и взять да попробовать от всего по кусочку!

Хочется, это точно! И потом, я ведь себя знаю, мне простых радостей наверное уже мало, мне подавай изыски!

Да, это точно! Особенно когда разговор и все что связано с сексом. Ты что же думаешь, что у него этот, ну его, этот его мальчик, что он так может шалить в тебе, как какой-то умелый и смелый, тем более чужой и наглый столичный мальчик? Или что, ты так и будешь, в классической позе лежать под ним много лет и до самого того момента, пока у него не получится уже с тобой ничего? Или ты сама ему что-то такое, что уже знаешь, предложишь? Ага! Посмотри на него. Он что же, похож на того, кто в тебе способен вызвать бурю? Тебе же, я знаю твой темперамент, именно ее, бурю сексуальную и надо! Ну, что же, смотри, смотри на него! Ну а с другой стороны, что без толку смотреть, надо действовать, давай, вставай и смелей!

Потом поднимаюсь и вижу, что пока профессорша спит я Генку за собой поманила. Отошли недалеко, за кустами не видно ничего, ни машины, ни костра. Я повернулась и к нему…

Присели на поваренное дерево и он меня целует и ему всего мало и мало.

– Нет дорогой! Ты и так получил от меня целых пятнадцать, ну ладно, а ты, что же уже посчитал, ну ладно пусть будет одиннадцать поцелуев. И если так дальше пойдет, то твоя королева, прежде чем сесть на трон, проколется, и ты сам понимаешь на чем. На чем, на чем? Ты еще спрашиваешь меня, Геракл? А кто мне в ногу упирается уже который раз? —говорю ему, пытаясь разглядеть глаза.

– Нет, дорогой, ты и так получил с меня уже пятнадцать поцелуев.

– Что, что? Ой, не могу! Вот насмешил! Скипетр, ой не могу, что, что, какой такой, как ты сказал, посох? А он что у тебя именно такой? Какой, какой? Ну, как посох! – спрашиваю его, обмирая от своего неожиданного откровения и ощущаю при этом как у меня между ног…

– Ну и дурачина же ты Генка! Сам ты дрын! Между прочим, девушкам надо не дрын, как ты говоришь, а юркий и ловкий. Что, что? – отвернулась, пытаясь освободиться из его объятий… Но он надежно удерживает и не отпускает…

– Нет, милый мой! Ты меня точно провалишь! Ты этого добиваешься? Ты этого хочешь? —спросила и снова ищу в темноте его завораживающие глаза. Но вижу только и то, расплывчато, овал лица и темноту на месте его прекрасных манящих глаз. Хотя…

А ведь я без его помощи сегодня уже не жила бы, а там и дня не продержалась бы в их доме. Потом, я так и говорю себе каждый раз, после того как получаю от него то, чего мне так необходимо знать. А мне знать надо все и обо всех в этом доме.

Так, я узнала, что понравилась сыну и ей, разумеется, Антонине. И вовремя узнала, что она мне готовит смотрины рядом со своим сыном. Она такое придумала, просто ужас? Ведь если бы я заранее не приобрела для себя материал и не просила бы Антонину помочь с платьем, то, считайте и на этом бы испытании прогорела, как не состоявшаяся артистка. А так, вместо того чтобы с ним рядом краснеть, я не только его, но и всех покорила собой в таком великолепном вечернем платье макси и с открытой спиной, и к тому же, с косой.

И в который уже раз, опять сразила наповал прямо его дорогую мамочку, Антонину. Поэтому сразу же после смотрин мои котировки в этом доме достигли неведомых для других женщин высот!

И вот, я уже в ожидании, потому что он, ее сынок, сказал мне, глупо и как-то стесняясь, чтобы я ожидала от него приглашения на раут, который мне вскоре предстоит пройти вместе с ним. Спросила об этом у моего верного рыцаря, а тот, вместо того, чтобы меня успокоить, растрогал почти до слез. Сказал, что на рауте мне объявят о помолвке, а потом добавил, что о том сожалеет, что не отговорил меня и не увез отсюда куда подальше. Я даже переспросила его, куда? А он мне признался в любви и сказал, что спрятал бы меня у своей мамочки в деревне. И пусть, говорит, они потом тебя ищут везде. А я ему.

– А ты? Ты бы потом что, как бы ты поступал?

– Я бы женился на тебе. И никому на всем белом свете не отдавал!

– Да, но тебя бы нашли все равно, а потом…

– Ну, я бы тебя спрятал, а сам бы еще некоторое время вроде бы искал тебя вместе со всеми, а уже потом бы ушел от них. Так бы я смог знать все их планы и тебя, если надо, перепрятал бы вовремя.

– Нет, – говорю, – мне такая перспектива не нужна, милый мой рыцарь! Я и деревня, плохо сочетаемся. А потом, – говорю ему, – ты бы смог мне дать то, чего я хочу? Ну, что бы ты мне смог дать, своей королеве? Терем деревянный, коровник да лопату и грабли? Неужели ты думаешь, что я об этом мечтаю? Ну, что ты замолчал?

Он еще мне что-то о том же и о детях. Но я уже не хочу всего этого вздора и говорю ему…

– Все, пора мне на свою каторгу. А жаль!

С ним мне намного приятнее и я бы с удовольствием так бы и целовалась, оставаясь с ним, моим Генкой. Но к сожалению, отмечаю, не такая я, мне даже с милым таким в шалаше – не рай. Мне большего надо. Вот, так – то мальчик мой!

Знайте, что для красивых таких как я, особенно лучшим девочкам одного шалаша мало! Нам дворцы подавай и, чтобы там все полными чашами!

Жаль, конечно! Но я так поступаю еще оттого, что только так я смогу всего, что хочу, достигнуть, поэтому мне надо сейчас его отвергнуть.

И вот я с ним? Как бы не веря себе еще раз глянула на него, моего мальчика, что рядом. Он и красив, и такой, что просто рядом с ним дух захватывает, особенно когда вспомнила, какой он мужчина!

Но я не для таких!

Я не для простых и красивых, но – бедных! Я для других, богатых и для тех, у кого возможностей столько, что я потом всех этих красивых смогу для себя уж если не влюбить, то отобрать и купить! Вот как я думала и решила!

Потому и мы по разным сторонам.

Потому неохотно отделяясь от его тела и рук, я ему говорю…

– Ну вот что мой рыцарь, тебе остается только терпеть и ждать удобного случая, и потом я насчет тебя имею другие планы. Но сначала мне надо! Понимаешь ли ты? Мне надо выбиться в люди! И я, что бы со мной ни случилось и на какие бы жертвы ни пошла, я своего добьюсь! Ты понял? Я ведь к твоему сведению Бест! А Бест – это лучшая! И я лучшей стану обязательно! Но кое-что я уже поняла. Невозможно быть лучшей без денег! А красота и деньги это, ты знаешь, страшная сила! И я хочу ее всю до самого края выпить, вырвать из рук судьбы! Потому и замуж за олигарха выйду и стану ей! Королевой по имени Бест!

Сидим и смотрим на огонь, который все никак не догорает хотя уже давно не даем ему съесть очередную порцию сухих наломанных палок. Я уже отошла от всего, а вот самочувствие не очень, но терпимо. А Нинель она вообще молодцом, оказывается, она осторожно после меня искупалась и на ней даже следа похмелья не осталось. Ну а Генка, он мой не только спаситель и рыцарь, он мой… И я, с сожалением отмечаю, что этот дурацкий голос, что во мне вселился уже давно, что меня гложет и тешит мое самолюбие, уже давно он может быть прав, как никогда! И я как я уже это делаю всегда, все беру и ломаю!

– Нам пора! Пора ехать, Геннадий. И, эй, профессорша наша, Леди, нет Миледи. Вставайте! Я понимаю, что вы пригрелись в объятиях у кэбмэна, но он не только вам, а всем нам еще нужен. Я права Геннадий?

И уже в машине. По дороге назад она мне.

– И что? Ты ему за свое спасение даже ни поцелуя? И ничего?

– Ничего, – отчаянно вру ей, отмечая, что хорошо, что она проспала меня и его.

– Да, черт, побери! Ты что? Также нельзя! Тем более он, сама видишь, он глаз не спускает с тебя, и ты слышишь, ты должна…

– Ничего и никому я не должна! Понятно! Особенно тому, кто с меня глаз не спускает. Не дам я ему до свадьбы ничего, а потом… Потом посмотрим, кому и что раздавать стану или не стану…

– Ну, дорогая девочка, ты кремень! Ты меня поражаешь с каждым разом! Нет, тебе точно надо с такими понятиями и нервами в разведку! Ты как хочешь, но я обязательно о тебе переговорю с кем надо!

– Идите вы… Миледи со своей разведкой.

А потом уже чтобы слышали все и громко.

– Вы лучше подготовьте объяснения для Антонины. Но в любом случае давайте не говорить обо мне и этом случае. Вы меня поняли, вы претенденты?

– Претенденты? Какие на что? Ах, это на то, что после свадьбы! Ну, ты и бестия, Милочка! Ой, и бестия!

– И не бестия, а меня с детства все так и прозвали Бест! Просто Бест!

– Ну, хорошо Бест! Значит, просто Бест!

– Игорь, ну что ты от нее хочешь? Девочка она, понимаешь? Девочка! А ты ее со своими волками и прямо в самую стаю. – Это Антонина с ним разбирается после нашей совместной с ним первой вылазки в люди. Или как Игорь сказал, что пора нам к волкам показаться, а то и не признают, обидятся и еще, чего доброго, покусают.

И покусали бы, конечно же. Правда – не волки, а эти, ну эти их шавки, что с ними, и на каблуках, словно те, что на улице, только с таким амбре! Мамочка моя! Я и не думала, что они все такие? Я ведь как к ним вошла в клуб, так они все на меня сразу обернулись и уставились, словно я голой пришла.

А я чем-то походила на голую, так как на мне ведь было такое платье! Мамочка родная! Я о таком всю жизнь мечтала да еще в новых туфлях и на каблуках! Отпад, да и только!

А когда я голову к нему, моему витязю, и прислонилась специально так к его руке. Вот тогда бы я, наверное, услышала их вой! Это те их болонки сразу все и в один голос! Ух!

А что? На мне платье бальное макси с вырезом до самого копчика и даже неприлично как-то, а о том, что не привычно я и говорить не буду. Спиной чувствовала, ведь голая она. Совсем голая спина и хоть бы лямочкой какой прикрыться нет, только спинка и все. В корсете грудь, словно в бетоне зажата со всех сторон, но все это меркнет от такого, какой я им всем нанесла урон! Особенно когда я к нему головой резко так, чтобы моя великолепная коса!

Ну как вам? Такого ведь сочетания никогда и нигде, голая спина и коса! И я ей как мотнула!

Вот это была реакция! Все замерли!

И мы с Игорьком моим! Да теперь именно так! С моим Игорьком! Прямо к самому главному среди них. Подошли, считай, что в полной тишине и Игорь ему, а получилось, что слышали все!

– Знакомьтесь! Это моя невеста, лучшая девочка во всей столице и потому зовут ее…

А я не удержалась и возьми да ляпни – Бест.

С того все и пошло, только и слышала потом как все: Бест, Бест и Бест…

Игорь еще на меня так посмотрел, прямо в глаза, но ничего не сказал.

А потом уже когда к нам, то один, то парами подходили для знакомства и я им всем.

– Бест, – Бест и Бест…

Он меня потом спросил, когда мы с ним немного отошли от всеобщего внимания, и я его попросила меня проводить. То он мне.

– А почему Бест?

– А ты что, против? Я что не такая? Разве твоя невеста не бест?

– Нет, ты лучшая и спору тут нет, тем более сейчас начнут тебя со всех сторон. Но почему ты так сказала?

– Прости милый! Мне тебе надо было с самого начала сказать, что меня так все время звали. И потому вырвалось у меня случайно, прости! Особенно когда ты сказал, что я лучшая. А что, ты так на самом деле думаешь? Я лучшая?

– Ну а какая же ты? Если ты Бест! Это и, значит, что лучшая. Так что давай уже привыкай, что и тут тебя теперь только и будут Бест и Бест! Вот постой тихо и прислушайся? Слышишь?

Ага, вот тут и там и все только и слышу как все Бест, Бест, Бест… – Вот ты какая! Дай я тебя поцелую! – Мама! Караул… Ой, ой, ой! Приятно-то как!

Нет, такого поцелуя у меня еще никогда и ни с кем!

Он прямо на глазах меня обнял и в губы! При всех! Ой, мамочки! Голова моя! И коса, коса! Словно до пола!

Он прямо на глазах меня обнял и в губы! При всех! Ой, мамочки! Голова моя! И коса, коса! Словно до пола!

Потом мне рассказывали, что вот тогда мне и ему все страшной завистью позавидовали! И моя коса у них всех, как потом они говорили, висела перед глазами у этих общипанных куриц, словно змея роковая и как бы им всем: смотрите я какая! А?

И только уже дома.

– Ах, спасибо тебе милый! За все, за все! За то, что со мной и так себя вел, что не бросил и ни на секунду меня не оставил. Не дал им всем на меня налететь! Я же все видела и все понимала. Но и я, согласись, пришлась тебе по душе? Я же старалась! Боже как я старалась! И только чтобы и тебе было приятно со мной, и чтобы ты почувствовал во мне ту, о которой они все…

– А почему, Бест? – и так посмотрел в глаза, что я…

– Бест, Бест! Иди ко мне….

Ну и? Спросите вы. И что?

А то! Понятно вам!

Что не все мне вам надо растолковывать и разжевывать! Так что потом, на другой день, я уже стала до свадьбы ею! Понятно кем? Повторяю для всех вас! Или ладно, не надо! Вам и так все понятно!

Ну а Игорь? О, мой мальчик, мой мужчина! Я и не знала и даже не могла себе даже представить, что он на меня такое окажет влияние? Да что там на какие-то органы женщины, на всю и потом на всю мою оставшуюся жизнь! А какую, узнаете дальше! Читайте!

О свадьбе не буду, потому что у вас неправильное сложится обо мне мнение. Поэтому сразу же о нашем с ним свадебном путешествии в Париж!

А что? Он сказал мне: ты теперь моя, куда ты хочешь? Ну, это я так. На самом-то деле и билеты, и виза – все заранее. Но сразу же после свадьбы, сразу. Понятно!

Я только платье, а он фрак, и мы прыг и на самолет, и вот уже вместе летим! Боже, как я люблю Аэрофлот! А в Париже…

Там сняли небольшой двухэтажный домик с выходом

в маленький садик. И все так мило, так чистенько и все так красиво.

Но среди всех красот он! Мой Игорек!

И неправда, что говорят о банкирах что, мол, они черствы и даже на свадьбе все деньги считают. Нет! И не деньги мой Игорек считал, а родинки: и на спине, и на груди, а потом…

Ну а потом нам и Париж тот совсем был не нужен, но я потом еще долго вспоминала ту восемнадцатого столетия кровать с таким пологом над нами, как во дворце, который я наблюдала, когда он был во мне.

Еще успела подумать, что не одна я такая видала его, а и все те дамы, что также до меня тут лежали и на него изумленно взирали. Лежала и гадала, а сколько же он повидал за то время, пока к нему обращали глаза, что в агонии и наслаждениях тут пребывали? И зачем он был нужен тогда?

Это потом я узнала, что их тогда делали для того, чтобы их ночью недоставали, не мужики, не вампиры, а… клопы.

Ну а тогда когда мы с ним, пропуская все маршруты и все посещения всяких соборов, всяких там матерей, мы с ним все искали и искали во мне что-то такое, отчего я потом раз и вот!

А ведь как жалко! Хоть бы месячные вовремя пошли! Ан нет, не пошли…

Ему не сказала, и он меня так и продолжал тискать чуть ли, не до самой смерти! Все искал, во мне что-то такое, отчего потом нам пришлось заплатить за испорченное постельное белье и еще за все то, где мы и на чем, и все время как безумные… Совсем-совсем!

И даже вместе пошли на представление в знаменитую ресторацию, ну ту, что мельницей называется у них и с варьете – Мулен Руж.

И нам обоим понравилось, и я ему потом такое варьете и фуэте, и еще такое накрутила в постели, что он взвыл, мой милый под балдахином восемнадцатого столетия!

А ты что же любимый хотел?

Чтобы они его, значит, возбуждали, а я бы, его законная жена, и я такая да эдакая, да я бы, да своего любимого и не смогла?

Ничего, потом как оказалось, все пригодилось: и мельница та, и варьете, и кровать Людовика семнадцатого, налюбленная как икона за века. Все помогло!

Ну а Парижу что?

Как стоял, так и стоит! И только по ночам французы, да и мы с ними поднимали им дух, услаждали им воздух и слух, и все то, отчего не случайно французы по праву самая сексуальна нация считается на Земле!

Не верите? Спросите у любого! Хотя бы у нас?

Это когда в утренний час только и слышишь, как весь Париж вздыхает и стонет от сотен и тысяч тел, соединенных в горячих объятиях. И уже не только французских, но и нас, русских!

И я не знаю даже в чем дело, наверное, так тут со всеми? Во всем виноват, видно, сам имидж, ведь это же Париж!

У них по утрам секс семейный, а по ночам они, парижанки не только вино и пиво пьют, но вечно забавный и такой сосуд, из которого поколениями французские женщины пьют. И что-то такое в себе оставляют, отчего потом у них до самой глубокой старости такой веселый характер и привлекательный, аппетитный вид и, простите за точность, очень уж соблазнительный сексуальный образ остается до самой березки.

Ну и мы им во всем помогали. Правда, были с нами несколько инцидентов. Это когда мы с милым гуляли, а к нам французы все приставали. Коса им моя, видите – ли, сильно понравилась, да и я сама. И мне потом не раз предлагали у них пройти кастинг в агентство модельное. Я каждый раз Игорьку.

– Ну что? Что скажешь мой господин, мне пойти?

– А ну его или их! Лучше я их все пошлю к нашей матери! Нет? Тебе что сказали?

И мне было так интересно видеть, как за меня он, мой муженек, впервые, как петушок ревновал и распылялся! Потом я ему сказала, что вот видишь, будешь себя плохо вести, то я с ними и на кастинг, ты понял? И ты меня только и будешь на подиумах видеть!

Но что интересно, что мы так с ним и попали на просмотр кутюрье одного. Причем он мне баснословно дорогие билеты, и мы с ним в первом ряду.

Я сижу и не верю себе и своим глазам. Я такая простая и я где? В Париже! На представлении, не на показе, то неправильные слова, потому что мы видели все своими глазами – это же представление! Образы, мода, покрой, ткани и музыка, и девочки на дефиле, и все-все отчего я чуть не сошла с ума!

И потом он меня, мой милый, я даже не знаю, как это ему удалось, но мы за кулисы куда-то туда к ним, к тем феям и тому кутюрье, среди всех этих модных фасонов, девиц.

Я и не думала, что на меня обратили внимание у кутюрье.

И вот уже ко мне подходить стали. А Игорь мой растерялся и им, мол, да что вы? Да она же, это моя жена! Видела я, как он испугался сначала, а потом ничего – возгордился даже. И было ведь от чего!

И нам тот кутюрье продал сразу такое платье мне! Ой, мамочка!

Я надела его, а оно словно пошито на меня. Хотя слегка полноватая, да и грудь немножечко не та.

Но он потом меня элегантно взял за руку и повел за собой, и только крикнул кому-то туда в зал.

И вот я вышла на подиум одна: свет вспыхнул, и под музыку началось мое дефиле в Париже!

Такая счастливая пошла сначала с ним, а потом сама! И я, как и они, все те их красавицы, пошла, заплетая ножку за ножку. И вот, когда я дошла до конца, а потом обернулась, чтобы назад, тут вспыхнули вспышки. Фотоаппараты и вслед мне затем аплодисменты!

Рукоплескали мне все они! Просто отпад! И все это мне!

Ну а потом шампанское!

Но не такое как у нас, у них кислое брют, они такое пьют.

И тот кутюрье мне приглашение сделал, а Игорь ему от моего имени: нет, говорит, не приглашение, а предложение и в двух словах, но все на английском языке. Он-то ведь мой Игорек, на нем, как на родном! А вот я пока, только как маленькая девочка лепечу отдельные слова, да и те невпопад.

А потом мы расставались тепло. Он платье тут же передал кому-то с указаниями, как подогнать его под меня, ну, а потом на прощание у них принято целовать в щечку, и я с ним, тем кутюрье, а он меня, и непросто ведь поцеловал, но и что-то шепнул на ушко!

А вот что? До сих пор не пойму я, вся просто теряюсь в догадках, так что же он мне тогда нашептал?

От этого всего я своему любимому со слезами на глазах.

– Боже мой – Игорь! Ты даже не представляешь, что ты для меня сейчас сделал!

Вышла и от счастья как заплачу!

Я ведь знаю, что так, как я, не плакали из женщин никогда, ведь я никаких макияжей от роду, потому плачу счастливо! Иду и радостно реву! Сразил меня Париж! Навзничь упала я у его ног!

Я-то упала, а вот мой Игорек уже не мог, бизнес у него и дела! Он мне – оставайся, посиди пока дома день два, пока к тебе кого-то не пришлю из дома.

– Оставайся и пользуйся всем в Париже…

Я ему стала возражать. Потому что у меня сразу же закружилась голова, как подумала я, а вдруг он сюда пришлет для меня охранника его? Ведь мне сейчас после всего, того вовсе не надо!

Разволновалась даже вспоминая свои обещания ему, тому охраннику дома. А он меня успокоил. Оказывается, он просто волновался за меня!

– Тебе без языка будет трудно. А потом вот тебе чековая книжка на твой счет. Пользуйся всем!

А я ему, да как это, да что? А потом, когда он все объяснил, то я его спрашиваю: а сколько же там денег? Он как сказал, так мне дурно!

– Сколько, сколько и что, все это мне?

– Да тебе, моей жене!

Ночь всю не спала. И вовсе не оттого, что я с мужем миловалась всю ночь, нет! Только глаза закрою, и снова я на подиуме иду.…

Итак до самого утра: то он во мне, то я сама иду на подиуме, то снова мы, то я, словно звезда иду по подиуму, то опять он во мне, и так до самого расставания с ним, телом любимым моим…

Утром он уехал, а я одна, одна осталась в Париже!

Впервые мне так! Хоть и привыкла я одна, но мне непривычно тут и даже немного страшно. Полежала- встала, опять легла, стучат.

– Мадам! – и что-то такое говорит прислуга мне сначала на английском языке. Но я не поняла ничего, только сообразила, что мне предлагают завтрак. А вот что? А потом она на французском языке поясняет. Но, то я не поняла ничего, а только сказала ей.

– Да, можно! – а она так смешно, в нос себе повторяет.

– Мошно? Та?

– Да несите вы поскорей! Можно да, можно, давай скорей! – проголодалась, как зверь! А она.

– Мошно? Тафай? Нет! Не мошно, нет тафай!

Что это думаю, она? То можно завтрак, то не можно, это еще почему?

Я ей говорю, что я заплачу! И пальцами так ей показываю и говорю, мол, смотри.

– Мани, мани есть! Есть да! Давай, можно мне, надо мне!

А она головой мотает все, мол, нет и вышла. Потом снова стукнула пару раз и зашла. Опять что-то говорит по-французски мне, причем, как мне кажется все как-то не очень по-доброму, осуждающее.

Надоела уже и я ей:

– Да хватит уже, давай несите завтрак! Ну, мне яйцо, – говорю, – курица, петушок.

И ей как-то так показала двусмысленно на пальцах.

– Вот такое яйцо! Можно, давай уже!

Потом лежу, жду. Устала уже ждать. Стук в дверь.

Входит она же, а за ней какой-то парень. Такой красивый, и смелый, как вошел так сразу же ко мне и руку целует. А я ей:

– А это кто?

– Бой!

– Вижу что бой, не надо, – говорю, – никакого боя! Неудобно мне, надо чтобы со мной была женщина, вумен! – говорю ей, – потому, что мне надо помочь с косой.

– Давай мадам! – и еще так показала руками, мол, нужна дама с грудью такой.

Она его за руку, вывела из комнаты, потом слышу, как они о чем-то громко спорят за дверьми.

Потом она снова заходит и говорит что, мол, надо мани. Я ее спросила сколько, а она как назвала, так я и не поняла сколько, тогда она показала на пальцах. Ничего себе думаю у них тут завтраки? О-го-го!

Но делать нечего я поискала и дала им купюрами. Она мне еще сдачу. А я ей как барыня: нет, говорю, сдачи не надо!

Она хорошо, хорошо. Все, мол, теперь мигом.

Ну, все думаю, я сейчас уже наверняка съем и быка, какое там яйцо, такая голодная стала, что просто ужас!

Слышу, опять идут и не одна: зашла она же, а с ней мадам, красивая такая девка и молодая, молодая.

И опять, она сразу ко мне подошла и залезла с ногами на кровать. И как тот кутюрье в щечку целует меня. Это, думаю, тут у них везде так принято.

Ну и я ее тоже пока я в постели вожусь, готовлюсь для завтрака, подушку взбиваю, одеяло поправляю, смотрю, а та девица ко мне! Что-то с себя снимает и лезет ко мне в постель, и все мне улыбается, и что-то такое бормочет насчет ля мур!

Ну, думаю, я и попала? А что делать? Пусть, думаю, лезет, только что же ей надо от меня? Только подумала, как она с меня сорочку снимает.

Думаю, переодевает, и так у них тут принято, когда надо завтрак в постели принимать. Терплю пока, но сама заподозрила что-то такое неладное, а тут звонок слышу, а потом ко мне с телефоном врывается горничная и такая красная вся, лопочет по-своему и мне телефонную трубку подает.

– Хасбент, хасбент! – Ну, это я уже знаю, это мой муж

– Привет милый? Ты как? А вот я… – и начинаю ему все по порядку рассказывать.

Он сначала молчал, а потом слышу, кому-то сказал что-то и потом мне говорит:

– А ну-ка, предай трубку той, что с тобой в одной постели, а потом горничной.

Ну, я потом так смеялась, чуть не обмочилась, честное слово!

Ой-ой-ой!

Вы уже поняли, что горничная все не так понимала и думала, что мне надо с утра то мальчика, то девочку.

Ведь я ей о деньгах сказала, так она девицу вызвала к русской, какой-то такой чудной, которой не поймешь, что ей надо: то ли мальчика, то ли девочку. Капризе такой!

А все оттого, что тут раньше все время новые русские останавливались и все их учили, что если надо, так надо! И можно, это когда кого-то хотели к себе в постель уложить, тогда можно!

Вот она и решила что русский тот вовсе не муж, а я девочка на эскорте, и теперь он уехал, деньги мне оставил, и я уже сама гуляю!

А я вспомнила, как я ей про яйцо, и какое ей показала. Вот думаю, что я того парня зря прогнала, наверное, ведь интересно, она мне такого же округлого нашла, как я ей на пальцах своих показала?

Потом все Игорю. А он потом не смеялся, а ржал вот и все мне перезванивал, спрашивал, уточнял детали и снова, прямо уже задрал.

Сказала ему и он мне, знаешь, что, говорит, посиди-ка ты дома, посмотри телевизор, но из дома, ни на шаг. Потому что тебе и минуты нельзя будет одной, ты на улице и пяти минут не останешься. И тебя…

А мне того и надо, так ему в сердцах от обиды сказала, обидела его сдуру.

Он потом уже не звонил, но новый камердинер ко мне все до самой ночи стучался в закрытую дверь и все спрашивал.

– Мадам, хорошо?

– Хорошо, хорошо! – А потом, через час снова…

Легла, а не спится еще оттого, что все мысли там с ним. Как у него, что у него и что там со всеми?

– Хоть бы он мне приснился! – Шепчу счастливо, представляя себе, как снова встречусь с ним хотя бы во сне.

Утром вскакиваю. Сердце тревожно стучит, а все оттого, что не он милый мой, а опять она! Ну почему она? Почему? Почему не он, о ком думаю, кого с нетерпением хочу! Снова она во сне и такое что снилось уже. Да что же это такое, в конце концов! Она и она!

– Да когда же уже ты отцепишься от меня, Бленда! – говорю в сердцах.

И понимая, что все эти сны мне неспроста, что я виновата перед всеми сама, и перед ней в том числе, я злюсь. Во-первых, на себя, а следом на все: на этот долбанный Париж, на эту горничную тупую, которая меня вчера так подставила. Злюсь и тут понимаю, что мне надо самой что-то менять, ну хотя бы попробовать выйти из дома.

А почему бы и нет? Я что, маленькая девочка? А ну-ка, я сейчас, как ее там?

– Мишель, Мари! Горничная эй, сонная принцесса, отзовись!

– Да Мадам?

– Я вот тебе сейчас дам Мадам! Ну не корова разве же ты? Ну, что ты стоишь и молчишь? Завтрак давай! Ну? Брекфаст, живо!

Потом туалет, завтрак и снова зову ее. А потом как могу, объясняю, что мне нужен драйвер, шофер который по-русски мог бы со мной говорить.

– А, драйвер? Э руссия мать!

– Какая еще мать? Ну, что тут такого я сказала, и показываю ей жестами, как рулю, потом на часы, восемь часов, потом ей опять.

– Драйвер, чтобы он мог по-русски! Ты поняла? Ну, по-русски, смотри! – и показала язык.

Через минуты стук. Входит горничная, а за ней следом какой-то болгарин или румын?

– Вы кто? Вы по-русски разговаривать со мной сможете?

– О да, мадмуазель, я могу. Я все понял! Пожалуйста, что Вам надо куда? Я отвезу.

– А Вы?

– Я серб, зовут меня… и мы тут с женой, с семьей, и дочь тоже она здесь учится в Сорбонне на бакалавра и также по-русски и по-французски прекрасно говорит. Язык знает, потому что у меня была большая практика, я русский знаю, учился в Союзе, а потом война в Сербии, и мы уехали сюда.

– Ну, слава богу! Вот и хорошо! Вы мне сможете помочь? Мне надо…

И дальше ему сую визитку кутюрье, поясняя, что мне надо к нему, но…

– О мадмуазель я все понял, Мари, моя дочь, Вам поможет во всем! Она, знаете, может многое и она…

И вот мы едем уже за ней.

Я с удовольствием сижу в машине и глазею по сторонам. А он мой славянин, брат, серб, видит меня в зеркале и все поясняет, а потом мы заезжаем к нему домой, и он говорит, что он сейчас мигом.

Потом вижу девицу, типичную парижанку, она садится в машину.

– Мари, можно Маша, как Вам будет угодно. – Знакомимся, и я ей говорю, что мне надо помочь, что я…

– Так, не волнуйтесь, я с Вами мадмуазель! Ах, Вы замужем и когда? Да что Вы? Поздравляю! А ведь французы говорят, что любовь – единственная болезнь, от которой не хочется избавляться.

Мы смеемся. А потом вижу, что все искренне и от сердца.

– Мари, можно просто – Маша, как вам, мадам, будет удобно.

Потому говорю:

– Я рада Мари, ей-богу! Теперь мне помогай, сможешь? Вот и хорошо, только я точно не знаю насколько мне надо все это от Вас, но я думаю, что неделю это точно, а может быть, больше. А Вы готовы со мной поработать?

– О да! Но…

– Ну да! А сколько Вам и отцу надо за неделю, только скажите мне честно, я все оплачу?

Они уже на французском. Я не смотрю, пусть, думаю, сами между собой сговорятся.

– Да! Я сказала, хорошо! Только вот еще что? Вы, Мари, со мной всю неделю и в городе, и потом в доме, где я живу, есть еще маленький номер на одного, и я Вам его сниму. Вы как, согласны?

А она хороша эта Мари! И сразу ко мне с объятиями и целоваться! А ее отец пока мы едем куда-то, уже поет во весь голос и мы все вместе с ним:

– Расцветали яблони и груши!…

Потом все пошло как по маслу, и мне с ними так здорово, и так хорошо, а, главное, что весело на душе и легко!

Мари мне все больше и больше нравится, и я смотрю на нее – славянка, а ведь сама, как типичная парижанка.

Глазки живые и крупные, как угольки, скулы славянские, волосы под мальчишку с челкой, брючки бриджи, туфельки легкие спортивные, полосатый облегающий ее мальчишескую фигурку трикотажный свитерок. И такой, что ее грудь типичной парижанки, которая слегка выступает, тот свитерок ее за размытой и цветной полосой почти полностью скрывает. Руки красивые, пальчики девочки, все в ней молодо и изящно.

А еще узнаю, что студентка учится, между прочим, на бакалавра по специальности моделинг женского платья.

Кстати, с удивлением узнаю от Мари, что плата за обучение в высшем учебном заведении Франции не превышает шестисот евро за год. Представляете, по пятьдесят евро в месяц, можно ведь каждому тут учится!

Потом с ней сразу же полезли в такие дебри! И даже уже на салфетке чертим силуэты, обсуждаем детали того, что сейчас в моде в Париже.

А мы сидим вместе в бистро, пьем маленькими глотками горячий и пахучий кофе с круассанами прямо на углу улицы за столом, и мы говорим, и говорим с ней, и хохочем довольные всем!

Ну не всем, может быть, а тем, что в их лице я нашла для себя своих первых помощников и нужных людей.

На второй день утром ко мне заходит Мари. Личико светлое, глазки слегка подведены и лицо свежо, открыто навстречу мило улыбается. Одета простенько: джинсы и свитерок, только светлей чем вчера и потому я вижу, как у нее отчетливее, чем вчера, выступает из-под него немного приподнятая, небольшая девичья грудь. На ногах спортивные туфли, полукеды и носочки светлые, и вся она из себя лучезарная, смотрит на меня.

– Здравствуйте, Мадам. Что-то не так?

– Да. Теперь не надо тебе ко мне обращаться на Вы, просто я не люблю, и к тому же мне почти столько же лет сколько и тебе, так что прошу тебя без церемоний. Ты уже завтракала?

– Да Мадам, а Вы… простите, прости.. ты..

– Я нет. Давай куда-нибудь сходим, я хочу перекусить.

– Ты хочешь посидеть, поговорить и кушать?

– Нет, извини, я так проголодалась, что я хочу жрать!

– А что это за такое слово, я такого не знаю, это, надеюсь, не русский мат?

– Веди меня поскорее куда-нибудь, где есть еда, я ведь весь день вчера ни крошки хлеба, только спала и я покажу тебе, что значит жрать, – кричу, торопливо натягивая платье.

И пока мы идем, она говорит, что не беда, потому что, как тут говорят: кто спит, тот обедает, главное, это чтобы был аппетит. А когда тут едят, то им желают и говорят: Бон аппети! И еще она говорит о том, что потом мне надо будет купить из одежды, а то я, по ее мнению, слишком броско одета, и тем себя выдаю, сразу же видно, что иностранка.

Но я так спешу, потому что так голодна и ей все да, да, хорошо, только бы поскорей мне добраться до тарелки.

– О боги! Вот это еда! – откинулась на спинку кресла довольная и наконец-то сытно накормленная.

Она с изумлением смотрела, как я поглощала еду и все время мне:

– Может, тебе уже хватит, это много, ты кушай, не волнуйся у них еще много еды.

Что ты хочешь еще, говори? Это и это? Но это же… – я только мычу с полным ртом, кивая, мол, пойдет, потом бурчу, чтобы тащили еще.

Мари уже не на шутку встревожилась и заерзала, особенно оттого, что заметила, как неудобно ей оттого, что на меня, скрывая улыбки, глазела прислуга кафе.

Наконец-то, спустя полчаса, я успокоилась, съев столько еды, что наверное объела, это кафе и даже думала, что в Париже такое чревоугодие уж точно, принимают за обжорство женщин.

– Уф! – говорю счастливо. – Обожралась я!

– А, теперь я поняла, что это такое жрать по-русски, это есть как Гаргантюа!

– Кто, кто? Такого не знаю, а кто это? – Она в ответ засмеялась, беззлобно и понимая, что я всего не могу знать, а вот насчет еды, как оказалось, она напрасно так волновалась.

Потом уже, спустя время я так не срывалась с едой, к тому же оказалось, что в Париже масса кафе, ресторанов и даже будок на колесах, где всегда можно вкусно перекусить, посидеть и поговорить.

И еще я отметила, что французы – гурманы. Это потому видно, что только они очень долго и кропотливо расспрашивают о еде прежде чем ее заказать и отведать, при этом помногу переспрашивают, уточняют у гарсона, которые терпеливо им поясняют из чего и как приготовлены блюда, и что им лучше поесть сегодня.

Потом еще я нигде не видела ресторанных журналов о еде и специальных значков на входных дверях заведений которыми отмечали гурманы, облюбленные ими кафе и рестораны. Кроме того, у французов всегда к блюду подают соус, подливку по-нашему, но вот из чего?

О, это сказка: то с грибами и луком тушеным в вине, то, со сметаной, со специями и креветками, то с какой-то неведомой мне травой и со всякой иной мне даже неведомой приправой.

А еще у них все время сыры и вино. И последнего так много, что во всех заведениях специальная винная карта, в которой все о видах и типах вина в погребе данного заведения.

Ну и гарсон вам расскажет все о вине в таком заведении как сомелье.

Особенно ценится ими вино определенного года и сорт винограда, и все они уже знают, что в такой-то год и такой виноград был самый лучший для вина по их вкусу. А вот их вкус к вину меня разочаровал.

Я с Мари пару раз пила такое вино, которое нам рекомендовали знатоки, но, то не вино, в моем понимании, а винный и кислый спиртосодержащий напиток, потому я не могла бы его отнести к отличному вину, я такое сухое пить не привыкла, а им ничего, именно такое пьют и им хорошо.

А оно у них везде и всегда.

Даже работяги, я сама это видела, как в обед они усядутся в в круг, вытащат по огромному бутерброду и по литру вина, и вот так среди бела дня, можно сказать, на работе, сидят и пьют.

Кстати у них перерыв на обед не сорок пять минут, как у нас, а два часа! Вот что значит забота о своем народе – гурмане!

И не только мужчины, но и дамы, те тоже все время за бокалом вина сидят и болтают в кафе, в ресторане или за столиками уличного кафе. Но всегда у них на все случаи жизни вино, как вода, или чай у нас. Пьют все и всегда, но никогда не бывают пьяны. Вот такая у них культура питья!

Но и это еще не все, потому что в Париже есть такие магазины с погребами под ними, куда можно спуститься и пить, слушая все о вине, с чем его подавать и как.

Но это всего лишь капля того, чем меня угощала Мари.

Ну а теперь расскажу о своих соблазнениях к женскому белью. Ведь, правда, как это так быть в Париже и не купить белья?

Это же преступление, потому после кафе я с Мари окунаюсь в волшебство линжерии.

Линжерие – французское слово и означает женское белье, ну это все знают и о том, что такое белье именно тут в Париже изобретено, то не будем спорить. Ведь где еще, когда увидишь такие трусики, бюстгальтеры, корсеты, боди, комбинации, пояса для чулок и прочие сокровища для женщин, и все они мировых брендов: Шанталле, Принцесса Там, Шармель, Пассионата, Емприенте, Имплисити, Аубаде, Лоу, Лиз, Барбара, Ле Габи и еще многих других, о которых я даже не слышала, но знаю, что тут все для женского тела сработано просто великолепно!

Великолепно от их умения, мастерства, дизайна, инновации, блеска, люкса, соблазна и секса! А иначе как? Ведь все это для любимых женщин!

А, ведь всем нам женщинам надо отдать должное мастерству французских умельцев, ублажающих женщин. Потому что ими впервые придуман бюстгальтер-лифчик для женской груди, умное, утягивающее белье из волокна Лайкры и многое из того, что нами любимо, так как мы уже даже не представляем как жить и выглядеть красиво без него, и особенно сексуально в этих нарядах перед своим любимым.

Перед выходом Мари читает мне целую лекцию о белье.

До этого я думала, что я, будущая кутюрье, многое знаю о белье, но оказалось, что я знаю только все понаслышке, остальное узнаю от Мари.

У них даже в университете читают специальные лекции о женском белье! Вот и Мари о том же и мне.

– Прежде всего, скажи, какое на тебе белье, чьей марки оно? Ага, я так и знала, что ты только поверхностно знаешь все о себе, потому мы разберем все о твоем белье.

Мне неудобно и непривычно, ведь до сих пор я так еще ни с кем не разговаривала о трусах и бюстгальтере, что на мне.

Она, видя, что я до сих пор в смущении, все равно начинает со мной лекцию о белье.

– Мы помним, что белье ближе всего к телу, потому оно должно быть безопасным, позволять коже дышать и быть удобным.

Немного натянула свитерок на своей груди и продолжает рассказывать мне, показывая на себе.

– Это мой бюстгальтер и он, как ты видишь, почти невидим, потому я расскажу о нем, потому что трусы, они хоть и не менее важны, но, знаешь, не очень-то о них и расскажешь.

Кстати, именно французы изобрели…

– А знаю я, и колготки тоже они…

– А вовсе и нет! Ну, может быть, только, отчасти, потому что как ни странно покажется, но их впервые стали носить …мужчины!

– Как это? Колготки и мужчины?

– А вот так! Хотя из-за стремительного подъема юбки, когда незакрытое пространство между чулками и трусиками надо было закрыть, то, соединив их, между собой, ими заполнили именно колготки.

В современном виде они появились в Италии. Кто же не знает колготки Леванте, Сиси или Голден Леди?

Однако изобретение колготок принадлежит все-таки не современным итальянцам, а римским воинам, легионерам, которые скопировали высокие чулки у германцев. Уже потом, какой-то находчивый легионер догадался чулки привязывать к коротким штанам, что было особенно ценным для армии, а то получалось в строю у кого как. Представляешь, что за вид у солдат, когда они вряд стоят со спущенными чулками?

Потом только в восьмидесятых годах двадцатого столетия вслед за подъемом юбки, у нас появились колготки.

Так что спасибо скажем опять же мужчинам за то, что нас приодели когда-то, а мы им за это ножки свои показали в сексуальных колготках.

– Ну а панталоны? Разве же не французы впервые надели? Ведь название-то французское.

– Нет, конечно же, снова мужчины и вовсе не французы! Хоть слово трусы происходит именно от французского кюлотте троуссее, что означает – короткие штаны на голое тело.

И что комично, что мы, женщины, все время предпочитали ходить без трусов! Только длинная рубаха шемиз и все. Вспомни граждан Кале в скульптуре месье Огюст Родена, они все идут в длинных рубахах шемез. И если у древних египтян была хотя бы набедренная повязка, то греки и римляне совсем обходились без трусов. И так все.

Первые трусы появились только в тысяче сто пятнадцатом году сначала из хлопковой ткани, а потом из льняной. Льняные трусы четырнадцатого века чем-то напоминают длинные и семейные, а уже в пятнадцатом веке запечатлены трусы, мало чем отличающиеся от современных мужских плавок.

– А, помню, это такие очень аппетитные мешочки между ног у мужчин, что одеты были как у Ромео или Монтекки.

– Ты имеешь в виду гульфиками, которыми с пятнадцатого века модники дополнили длинный или короткий дублет. Под ним была рубаха, и цельные штаны с отверстием в верхней части, которое прикрывали гульфиками.

– А что, очень даже фактурная была мужская одежда, по крайней мере, издалека можно было видеть какой это колоритный мужчина, стоило только туда посмотреть и…

– Но мы о чем говорим, о трусах? А раз так, то только в конце шестнадцатого века трусы из Италии попали во Францию и дальше распространились по всей Европе. Но это всё были мужские трусы, а женские, по утверждению специалистов, начали приживаться только в конце восемнадцатого века.

– Вот мы какими, оказываемся и всегда были готовы как пионерки…

– Что ты там бурчишь? Лучше послушай дальше.

Первыми надели трусы англичанки, хотя некоторые ученые утверждают, что трусов, в современном понимании этого слова, не существовало до конца девятнадцатого века.

Мужчины ограничивались ношением подштанников, а дамы, даже знатные, и вовсе обходились пока без трусов. В Европе же, как ни странно, церковь была категорически против трусов, хотя сама же осуждала наготу. Все попытки создать нижнее бельё ей тотчас же пресекались.

Например, кардинал Мазарини своими эдиктами, категорически запрещал изготовление этой дьявольской безделицы. И только в начале двадцатого века дамы высшего света стали носить трусы, а крестьянки ещё долгое время ходили без трусов.

– Вот какие оказываемся, все мы были голопопые! Вот теперь я понимаю, откуда была такая прибыль населения…

– В девятнадцатом веке носили свободные трусы изо льна, хлопка или шерсти, которые внизу были стянуты в оборки. Такие модели панталон напоминали собой юбки, защеплённые между ног.

А потом их так и шили из двух половин с прорезью посередине, а иначе было нельзя, ведь когда нам было надо, то можно всего лишь подтянуть с двух сторон подол и присесть с разведенными ногами.

– Я видела такие панталончики с разрезом посредине между ног, между прочим, очень даже сексуальным разрезом.

– Позже, для красоты на панталонах стали вышивать, отделывать кружевами, украшать лентами, бантиками, воланами и рюшами.

По мере изменения образа жизни трусы старались сделать более удобными, не стесняющими движений, приспособленными для повседневной жизни.

Вслед за тем, как стали стремительно укорачиваться дамские юбки, трусикам тоже пришлось подтянуться. Они становятся всё более короткими, и теперь ты знаешь, что классические трусы женские так и называются кюлот и носят их миллионы женщин.

Вот тебе и ответ на твой вопрос о том, что же в женских трусах – французского.

– Спасибо тебе, дорогая учительница трусов, теперь уже можно отправляться за покупками. Мне не терпится накупить этих самых кюлот, танга, стрингов, слипов, шортиков и как ты говоришь, панталонов французских! Хотя я сейчас и жалею, что все таки мы женщины соблазнились в какое-то время и не прислушались к кардиналу Мазарини, а зря! Вот ты представляешь, как бы нам было приятно, когда там ветерок поддувает, да что нам, а мужчинам как было бы им приятно, ты представляешь! Ведь стоило только подтянуть подол и….

Мы обе смеемся счастливо. Нам хорошо вдвоем, и потом тема такая приятная и пикантная.

Но Мари и не думает уходить из кафе, а наоборот заказывает себе следующую чашечку кофе и тем меня соблазняет.

Пока пьем, она продолжает рассказывать, но теперь уже о другом, именно женском аксессуаре, который мужчинам уж точно был недоступен.

– Нет? Почему нет? Спроси, – это я так Мари прошу переводить. – Он что, занят? А ты скажи, что он мне обещал!

Так, думаю, что-то не так, а вот что не пойму? Говорю об этом ей, а она пожимает растерянно плечиками.

Мы ведь и ехали сюда потому, что накануне она с ним от моего имени говорила и он, этот кутюрье дал согласие на встречу.

А еще он сказал, что хорошо помнит меня, особенно он запомнил мою косу. Он так и передал, что, мол, помню хорошо: Руссо-мадам, трессе блонде. Мадам с русой косой.

И вот сейчас мы с ней стоим в его мастерской, среди таких занятых мастеров, и я чувствую, что еще одни мой неверный шаг и все о чем мечтала, и что думала как в сказке, чть это все возьмет и рухнет!

Это поняла Мари, потому я вижу, как она растерянно ищет в моем взгляде действий, ищет во мне поддержку, понимая, что если я сейчас развернусь и выйду, то и ей с отцом не будет спокойствия и достатка.

Ну и что же мне делать?

Секунду отчаяние как снежный ком свалился, придавил, приплюснул. И то, о чем давно и втайне мечтала, особенно сейчас, после такой материальной поддержки моего мужа, медленно накренилось от спокойных слов этого заносчивого кутюрье и вот-вот сейчас, и прямо на моих глазах, завалится и рухнет, как небоскреб в Нью-Йорке.

А как же то, что я сама могу, хочу этим заняться? А как же моя мечта? Я и мои модели белья, женского платья, в которые я мечтала одевать их, милых, красивых и некрасивых дома, и может быть, даже тут? Как с этим быть?

Неужели все то, к чему шла, огрызаясь, страдая, в желании выжить, самой на ноги встать, что все это в одночасье стало таким ненужным?

Я, кто пятнадцать лет потратила на то, чтобы уйти от нищеты! И что? Эй, кутюрье? Ты опять меня тянешь назад?

Нет! Этому не бывать!

И потом, у меня же прекрасно получалось самой, я, можно сказать, в совершенстве овладела мастерством раскроя и пошива на фабрике. А иначе бы, зачем же тогда я туда шла? Ведь это была моя мечта – самой стать дизайнером женской одежды, а еще лучше и кутюрье.

Нет! Я не для того сюда ехала, чтобы смотреть варьете и на кровати с любимым мной мужчиной кувыркаться.

Мне надо дело делать! Открывать свое дело!

А теперь, когда я от своего мужа такую получила во всем подпитку то, как же я могу отступить от задуманного? Что мне делать потом со своей мечтой?

Наверное, я так выглядела тогда, что меня не заметить не смогла Халида.

– Мадам-Руссо, – переводит Мари, – она спрашивает, Вам нехорошо?

– Кто? Кто спросил, она, которая отошла? А это кто? Кто? Как зовут, Халида? И она, ты говоришь, его девушка и как, как? Да не прима нет, тогда лучше скажи, что она мое спасение и путеводная звезда. От чего, да от этого всего! -быстро говорю Мари.

– Так Мари, ну что ты замерла, стоишь как тот манекен, за мной, следом давай, скорей! Ну что же ты копаешься, Мари? Лучше скажи, куда Халида пошла? Туда?

Я сразу толкнула дверь и зашла, а там полураздетая Халида, и на ней портная с помощницей примеряют какой-то наряд, только наметанный, сшитый, можно сказать на живую нитку, как и мои дела.

– Мари переводи! – И дальше я, вся выворачиваясь из себя, вся расплылась в лести, чтоб сдохнуть мне на месте! И говорю, словно заведенная, к тому же я, развязано так и по-наглому, оттолкнула портного и, уже приседая, тяну выше, задирая на ней край платья.

– Нет! Такие ноги нельзя скрывать! – Мари быстрей, поспевай, переводи скорей! – Это же ноги Лолабриджиды, Софии Лорен – и уже видя, что она, не понимая, наверняка о них даже не знает, я, в отчаянии добавляю.

– Это же ноги эроса, самые сексуальные в Париже ножки!

– Она говорит, что впервые такое слышит от женщины. И говорит, это правда что Мадам-Руссо так считает?

– Ну да! Скажи ей еще, что она бы смогла и в Москве с такими красивыми, длинными ножками как у газели.– Что? Ну, скажи тогда, как у горной козы, что ты застряла, сообрази, мать твою! – Скажи, что я поговорю, и она сможет приехать в Москву на просмотр. Нет, скажи на показ! Да так и скажи! Напоказ к Зайцеву!

И уже слышу, хотя Мари все еще переводит, как эта Габриель, эта восточная, сухопарая развратница переспрашивает, смотря с изумлением на меня.

– О, Маскава? Месье Затсав!

– Да, да! Скажи, что я согласна с ней встретиться еще и все обговорить! Пусть скажет, где, когда? А лучше уж пусть скажет мне, покажет такое, что я Мадам-Руссо не смогу нигде, а только увидеть с ней в Париже? И еще скажи, что с ней все в порядке будет, я все оплачу!

Ну, Мари? Да, да так и скажи! Пусть выбирает, пусть все будет, как захочет она сама! – Мари раскрывает вопросительно свои невинные глазки, но все переводит.

– Да и еще скажи, что я секс-символ Москвы, что я секс-бомба России и что я с ней хочу, как это тут говорят, хочу покутить, оторваться, посидеть и что мне безумно нравятся ее красивые ноги!

Слышу, Мари переводит.

Смотрю на Халиду и вижу, как она колеблется, но уже улыбается мне и тогда я ей на колени свою руку кладу, и веду вверх по бедру, а потом раз! Прямо в коленку ее костлявую и быстро ее коснулась губами и тут же выпрямилась перед ней.

Ну? Что тебе еще надо? Куда тебя еще целовать?

Ну что? Куда тебя, развратница Халида, еще поцеловать…

Она платье и то место прикрыла, а потом мне что-то такое быстро, но с чувствами, глаза растопырив.

Мари не успевает, но то, что она лопочет, меня вполне устраивает! Ну, все! Слава богу!

– Иди же ко мне Холида! Дай я тебя поцелую как делает это секс-звезда, с такими красивыми женщинами у себя в России…

И не дожидаясь конца перевода, я ее руками прижала к своей груди и чувствую…

Ой, мама! А, может, хватит и этого вовсе не надо было?

Но все равно. Поцелуй принят! Еще бы! Ведь я в него всю себя вложила с отчаяния и сумасшедшим напором.

Она словно меня обожгла? Нет, честное слово! Стоит, улыбается и уже как-то не так говорит, за руку взяла, вот теперь сама прижала, обняла. Вот так-то милая! То ли еще я тебе устрою? Ты еще долго будешь помнить меня – лучшую в твоей жизни Мадам из России!

– Да и вот еще! Скажи ей Мари, что я за нас заплачу наперед. Триста долларов, хватит?

Потом едем домой.

– Ты что? – смущает меня Мари своими вопросами. – Ты что, в самом деле, решила с ней? А как же муж твой Игорь?

И мне ей приходится долго и нудно все объяснять, что я… И все о том, что я все для того сделаю, чтобы этот упрямый кутюрье пошел навстречу мне, а что касается Халиды, то пусть не беспокоится! Она только кратчайший путь к нему, если, конечно, ты мне сказала о ней правду. Ну а если не так?

– Так, так все Мадам! Я вчера все узнала у Пьера!

– А Пьер – это кто?

– Он мой друг, мой бойфренд и я ему вчера рассказала, и сама попросила помочь, особенно после того как ты мне и отцу предложила с тобой…

– Ну и он что? Откуда он знает?

– О, Пьер знает все! Он же работает журналистом при журнале Фашион-мода. И ему обо всех, и у него свои люди везде, и у того Кутюрье тоже. Так что Бест, если можно и его, если что, то к себе, он ведь старается тоже.

– Это почему же?

– Ну, я сказала ему, что ты из Москвы и что с мужем решили в Париже заняться высокой модой, и что, прости меня, сказала ему, что ты миллионерша, нет, что твой муж! Прости, что не надо было так?

– Насчет высокой моды не знаю, думаю, скорей всего возьмусь за трусы!

– Что за белье, кюлот, пантье? Прости, что такое трусы, это что же, нижнее белье женщин?

– Ну да! Есть у меня одна задумка, но пока давай завтра или когда она тебе сказала?

– Да Мадам, завтра в четыре часа по полудню позвонит, но вот когда и где, даже не знаю, куда она вас поведет?

– Нет, дорогая не меня, а нас поведет с собой, и ты вместе со мной!

– Ну, я не знаю, а если это куда-то… Ты знаешь, ведь Халида манекенщица, и у нее, знаешь, такие могут быть мысли на этот счет? Потому что у них принято с девушками дружить. Только бы не в Ле Пулп!

– Ле Пулп? А это что?

– О, Ле Пулп! – эо ее папаша уже подключился, даже к нам повернулся от руля своего авто.

– Так, папа! – говорит, возмущаясь с ударением на последний слог, как тут принято у них. – Папа вы не мешайте, это не ваш бизнес! Везите домой. Да, а мне куда?

– Со мной!

По утрам и вечером теперь мне с косой помогает Мари.

В это утро Мари не узнать, как вошла, так все Мадам да Мадам. Расстроилась и немного бледна.

– Ты как Мари? С тобой все в порядке. – Она мне: – Да, Мадам.

Но вижу, что она какая-то не такая и слишком часто я слышу от нее это мадам.

– Так, Мари! Мне не ври! Говори в чем беда?

– Ах, Мадам! Вы расстроили меня вчера. И зачем Вам эта Халида? Она плохая, хитрая, жди от нее беды. Вы бы ее лучше оставили в покое? Вам не надо с ней встречаться.

– Ты что же, ревнуешь? – расчесываюсь и смотрю в зеркало, так как она старательно избегает моего взгляда. – Ну и что ты мне еще скажешь насчет Халиды?

– Вчера Вы меня расстроили, а сегодня – родные. Мне стало грустно и одиноко. Что же мне делать? Я не хотела, но сейчас решила рассказать Вам, что у меня дома происходит.

И вот под ее рассказ уже убрана коса, расчески, щетки, и мы с ней сидим на диване, и она все мне о себе, о Пьере, о своем отце и маме.

Я слушаю ее неторопливый и немного грустный рассказ о том, что даже в Париже, этом Вавилоне народов, все равно есть непонимание между национальностями, есть нетерпение к обычаям других народов, поведению и традициям другой нации в этом мегаполисе.

Оказывается, Пьер недоволен тем, что Мари чуть ли не от рождения живет в Париже, но как обычная француженка не ведет себя. И к тому же и отец ее:

– Никаких посягательств на девственность, только в браке, а если ослушаешься, то забирай свои вещи и уходи куда хочешь! -расстроенно говорит она

– Причем мы все говорим отцу: я, Пьер, мама, ну что же это за дикость такая, а он все стоит на своем!

А тут Пьер мне поставил ультиматум: выбирай, или вместе живем, или я ухожу, не могу больше так. А то у меня говорит, как в той пословице получается: «Близко к церкви, да далеко от Бога», я же не мальчик, а мужчина взрослый, и ты самостоятельная уже либо так как я говорю, и мы вместе спим, либо оставайся со своим отцом.

– А ты что же с ним ни-ни?

– Ну как Вам сказать?

– И что? Ты ему никаких вольностей не разрешаешь и даже не решаешься на такую шалость, как поцелуй?

– Ну, это у вас там поцелуй шалость, а тут ведь что ни говори, а тут француженки живут, потому и поцелуй такой.

– А понятно. Ну, так если уже ты ему поцелуй по-французски, то тогда только два шага.

– Ага, как бы не так, отец узнает – убьет. Он и так возмущается всяким показом, который видит вокруг, а тут еще я его дочь? Вы представляете, что же потом будет?

Потом она говорит, что Пьер уже ей в сердцах сказал, что, у вас, у славян все не так! Не такой бог, вера не та, обычаи дурацкие и, вообще, говорит, я жалею, что я с тобой! Надо мной, говорит, уже все смеются! Я это вижу и стараюсь идти ему навстречу.

А вчера вечером поволок с собой на журналистскую пирушку. А там, стыдно сказать – разврат, да и только. Они выпили, а потом как часто бывает у них – французских хвастунов, решили определить кто из их подруг лучшая.

Сначала я, как все, а потом они конкурс говорят, дефиле в неглиже. Я отвертелась сперва, сказала, что мне надо в туалет. А потом, когда пришла, то вижу, что они кастинг с ними на предмет того, кто из подружек с закрытыми глазами узнает своего?

Ну, Вы понимаете, как это надо делать с завязанными глазами, стоя на коленях, открыв рот? А они каждой по очереди подносят свой пенис, мол, отгадай в поцелуе, где твой?

Я ушла и до сих пор мне Пьер не звонит, – говорит с сожалением.