Редактор Борис Евгеньевич Петрушевский

The Kiss of Virgin

Знаете ли вы, что глаза у страусов занимают большую часть головы и весят целых 60 грамм каждое, в то время как мозг обладает массой всего в 40 грамм? Страусы плоскогруды, они не могут летать, зато бегают с поразительной скоростью, благодаря массивным ногам, покрытым ценнейшей кожей без пор. Ноги эти чрезвычайно сильные, и если страус ударит ими человека, удар окажется смертельным. Поэтому в Африке страусов зачастую используют в качестве сторожевых птиц.

Эти и многие другие сведения о страусах, а также кроликах, козах и шиншиллах, я получил, побывав на экскурсии по страусиной ферме. Конечно, будучи в других обстоятельствах, я бы никогда и ни за что не поехал в такую даль, чтобы посмотреть, как огромная длинноногая птица клюет деревянный забор, воображая на его месте гигантскую морковку, но сложилось так, что я – воспитатель в детском профилактории.

Как же так могло получиться, – спросите вы, – что человеку без какого-либо педагогического образования доверили главенствовать над отрядом из пятнадцати детей возрастом 11—12 лет? Ну, бывает ведь всякое, если оказаться в нужное время в нужном месте. Более резонным в моем случае был бы вопрос: а как, собственно, вышло то, что этот самый человек, будучи в здравом уме, согласился на такую ужасную пытку? Вот это уже ближе к делу.

Но я начал слишком пространно. От смены прошла уже неделя, и мы двумя старшими отрядами ходим за экскурсоводом, похожим на индуса, между вольеров, по которым бегают, возможно, самые тупые существа на свете, а за нами по пятам следует «рогатая мафия» из козочек с висящим до земли выменем и козлов с огромными бородами. Дети кормят их, гладят кроликов, фотографируются в обнимку со страусихой-альбиноской по кличке Ксюша Собчак. Всем хорошо, всем весело.

Я смотрю на них. Маша и Ксюша. Две сестры-татарочки. Маша – небольшого роста, худенькая, с милым татарским личиком, с такими глубокими раскосыми глазками карего цвета. Всегда с задумчивым взглядом, с таинственной улыбкой. Ее нижняя губка слегка выдается вперед, из-за чего кажется, что она на что-то обижена. Не описать словами те чувства, что испытываю я, когда Маша попадает в мое поле зрения.

Ксюша на два года младше сестры. Она в моем отряде. ГО говорит, что они с сестрой друг на друга не похожи, в то время, как Маша очень похожа на их мать, а Ксюша вообще некрасивая. Но Ксюша, это наимилейшее создание, пробуждает у меня, злостного социопата и детоненавистника, желание иметь дочку, такую же, как она. Чтобы она была такого же маленького роста, с таким же высоким голоском, так же хорошо рисовала, была бы такой же талантливой. Я не могу смотреть на нее иначе, как с любовью.

Конечно, обе они эгоистичны и, если о Маше я могу судить только по внешности и паре фраз, что мы успели перекинуться, Ксюшин характер я уже знаю вдоль и поперек. Она груба, хоть и сама это не осознает, капризна, любит, чтобы все было так, как хочет она, любит брать все в свои руки. Из-за этого возникают конфликты в отряде, и я, даже осознавая, что она не права, все равно боюсь сказать ей это. Я боюсь нарушить ту хрупкую, нежную связь, что образовалась между нами. Скорее всего, это лишь иллюзия, но я хочу верить, как Фокс Малдер в инопланетян.

Сейчас Ксюша особенно забавна в Машиной толстовке, что больше ее на размер. У нее слишком длинные рукава, а еще Ксюша напялила капюшон. Это вкупе с ее бесстрастным, не по-детски серьезным лицом делает ее похожей на колдунью из какого-нибудь фэнтези. Она говорит, что боится коз и прячется за спину смеющейся над этим сестры. Ксюша, что хладнокровно держала на шее змею пару дней назад, боится коз!

Я смотрю на них и улыбаюсь. Я не могу не улыбаться, смотря на них.

Я не могу не улыбаться, смотря на Инну. Это четырнадцатилетняя девчонка из первого отряда, полненькая и низенькая, что ей очень идет. У нее всегда радостный голос, да и сама она будто бы излучает всем своим видом позитив и дарит окружающим хорошее настроение. Во второй или третий день, возвращаясь со стадиона, на котором мы гуляли, она то и дело смотрела на меня, безудержно смеясь. С тех пор я всегда, глядя на нее, улыбаюсь и начинаю кивать головой. Она кивает в ответ и тоже улыбается, или смеется, или говорит: «Почему вы на меня смотрите?», прищуриваясь веселыми глазками.

Сейчас мы едем с экскурсии, и она спит, заняв два места. Я сижу через проход с ее подругой. Мы о чем-то разговариваем, но я не слежу за нитью беседы, как это было на пути к страусам, когда я сидел с Инной. Я узнал, где она живет, где учится, какое блюдо любит, какие домашние животные у нее есть. Мы смеялись. Сейчас я лишь изредка улыбаюсь и подшучиваю, дабы не показать, что с Инной общаться мне было приятней и интересней. И это вовсе не из-за того, что ее подруга плохой собеседник.

Маша сидит недалеко позади. Она слушает музыку в наушниках и, когда я оглядываюсь, чтобы в который раз пересчитать всех, смотрит на меня каким-то недовольным лицом. Мне очень хочется сидеть сейчас с ней. Я бы даже взял ее за руку тогда, не будь я воспитателем. Почему-то мне кажется, что Маша хочет того же и сейчас все так же смотрит мне в спину, негодуя на меня и завидуя Инниной подруге.

Если бы передо мной действительно стоял выбор, я выбрал бы Машу. Она будто бы из моего далекого прошлого, из моего детства. Как второй шанс спустя десять лет вернуть утраченное, не просрать свое счастье, как это было тогда.

Я уже не помню, как звали ту девочку. Я даже не могу сказать, была ли она на самом деле или это лишь плод моей больной фантазии, собирательный образ всех моих неудачных опытов. Неосуществленное желание первого поцелуя, первых нежных объятий, белых танцев. Моя проклятая застенчивость. Мой характер. Моя мягкотелость. Моя слабость. Я потерял все в свое время. Я жил не так, как они, не так, как мне хотелось жить – на полную катушку. Я жил, все откладывая на потом, считая, что я еще не готов, что у меня недостаточно опыта. Не знал я только одного – опыт никогда не приходит сам собой. Под лежачий камень вода не течет.

И вот теперь, подобно Набоковскому Гумберту, я собираюсь наверстать упущенное, отбирая себе претенденток на роль Лолиты. Это даже смешно.

У Маши каштановые волосы и маленькая грудь. Тело Инны уже совсем почти сформировалось. Она ходит в футболке, на спине которой сеточка, а через нее видно белый бюстгальтер. Это симпатично, но меня больше привлекают плечики Маши и лямочки ее бордового лифчика. Ей ужасно идет коричневый цвет. Господи, я не могу. Я готов броситься ей под ноги, я еле сдерживаю себя, чтобы не смотреть на нее полным вожделения взглядом. Я хочу умереть, прикоснувшись к ее губам. Я хочу быть первым, кто сорвет этот поцелуй. Этот сладкий плод.

Меня выбешивают эти маленькие уебки. Эти постоянно галдящие, топающие, дерущиеся, ругающиеся. Блядь, я готов перестрелять их всех к ебеням и сжечь этот ебанный профилакторий.

Меня трясет, у меня руки чешутся придушить кого-нибудь из них. Они не слушают меня, я не пользуюсь никаким уважением, никаким авторитетом. Моя ущербность возрастает в тысячу раз. Я повышаю на них голос, а они смеются надо мной, смеются мне в лицо. Я прошу их придумать номер на концерт, а они ждут гениальных идей от меня. От меня. Что я могу предложить им? Я уже давно не ребенок. Вряд ли я вообще еще человек.

Я ненавижу всех и каждого из них. Но больше всего я ненавижу себя. За свою аморфность и ничтожность. За свою циничность и социопатию. За свою наивность. За то, что я абсолютно не умею общаться с детьми.

Я на такое не подписывался. Я, конечно, знал, что будет нелегко, но, право, думал, что хотя бы дети-то будут меня слушать, раз среди себе подобных я чувствую себя не в своей тарелке. Все ведь должно быть уравновешено? Нет. В мире нет справедливости.

Я понятия не имею, чем сейчас занимаются эти уебки. Из коридора льются жуткие хлопки, топот, крики. Я уже устал их успокаивать. Зубы трещат от ярости и бессилия. Хочется просто умереть.

Маша, Инна, Алина – лишь капли в этом бездонном океане всеобщей тупости и невоспитанности. В этом рассаднике быдла. Но кто их них вырастет? Да и почему я считаю, что смог бы воспитать ребенка лучше? Если мой ребенок получится по моему образу и подобию, я сам лично уничтожу его. Миру не нужен еще один аморфный дрищ, неудачливый писака.

Но я пока что не планирую заводить детей.

Каждую блядскую ночь я возвращаюсь к себе в комнату в наидерьмовейшем состоянии. Маша не моя и никогда не будет моей. Сегодня я не сделал ничего, чтобы она стала моей. А если бы и сделал, она все равно бы не стала. Для нее я воспитатель, взрослый, далекий от ее нежного мирка человек. И мне даже кажется, она знает все. Знает и понимает. Видит, как я смотрю на нее, как меняется мой взгляд и поведение, кем я становлюсь рядом с ней. Деревом.

С Инной я другой. Я могу просто смотреть на нее, и мы будем улыбаться. Я могу ни с того ни с сего сказать ей «Привет, как дела?» и не чувствовать себя при этом идиотом. Она своей улыбкой и прищуренным взглядом будто бы приглашает меня поговорить. Маша же своей загадочностью отталкивает меня. Слишком красива. Слишком хороша. Слишком.

Общается с парнями из отряда. Благо их всего трое, один из которых полный дебил, но именно с ним она общается больше всего. Что в нем ее привлекает? Его телосложение? Мышцы? Его тупость? То, что им можно манипулировать? Нельзя манипулировать человеком, которому на тебя все равно. Мной можно манипулировать. И Маша это знает, чувствует. Будь я ее возраста, я бы уже послушной собачкой валялся у ее ног. Но я старше. Намного. Я не могу себе это позволить. И не хочу. Вот поэтому она никогда не станет моей – я просто не могу стать ее. Ведь я старше.

Я могу быть с Инной. То есть, мне кажется, что я могу быть с Инной, но ведь она тоже не так проста, как кажется. Никому в голову не залезешь, не узнаешь истинных помыслов, планов. Может быть, я представляюсь ей старым дрищем-педофилом? Или она играет со мной? А может, я ей нравлюсь?

Маша тиха и спокойна? О чем это я. Она смеется. Она рассказывает какую-то историю подружкам. Она так прекрасна. Она видит меня. Она улыбается еще шире, во весь рот. Господи, я вспоминаю, как на страусиной ферме она ела мороженое. Рожок. Лизала его, обхватывала губами, вращала во рту. Нет, нельзя! Отвернись! Она перешептывается с подругами. Видимо, о парнях. Нет, Маша явно не для меня. Слишком общительна.

– Спокойной ночи, NN!

Инна. Улыбаюсь.

– Спокойной ночи!

Иди в свое крыло, твои ублюдки не спят. Палата парней. Таких надо топить при рождении, как котят.

– Уже отбой вообще-то был. По кроватям, свет выключаем!

Молодец. Придется зайти еще пару раз.

– Мы в туалет.

Ксюша с Аней. Киваю. Смотрю вслед. Ксюша. Обожаю такие пижамы – майка, кончающаяся чуть выше колен. Просто потрясающе. Жаль, что ее сестра в такой не ходит.

ГО.

– Ты видел? Вау. Алинка возвращалась из душа такая красивая, в полотенце и с мокрыми волосами.

Издевается?

– Она у меня такая умная – читает перед сном «Онегина».

– Алина – это та, что с гитарой?

– Да. Правда красивая? Ей шестнадцать лет, у нее еще никогда не было мальчика, и она ни разу не целовалась.

– Что, серьезно?!

– Да. Вообще, прикинь! Отличный вариант для тебя, кстати. Пригласи ее на медляк.

Имел глупость рассказать ей о себе лишнего.

– Я воспитатель, мне нельзя. К тому же, она вряд ли согласится.

– Вот именно, что ты воспитатель. Да они брызгать там будут от счастья, что их воспитатель пригласил.

Улыбаюсь. А что, по-моему, разумно. Но все равно не то.

Алина недурна собой. В ней чувствуется интеллект, чувствуется, что она отлична от тех кобыл, что ее окружают. Готов поспорить, отличница. Про таких говорят: «красавица, спортсменка, комсомолка». Хотя она и не комсомолка, да и вряд ли спортсменка. Насчет красоты сложно сказать. Она, так сказать, своеобразная. У нее очень интересное выражение лица и взгляд. Будто бы смотрит на всех вокруг, удивляясь, какие же они дебилы. Но не думаю, что она допускает такие мысли. Вот про нее можно сказать «тиха и спокойна».

Хороший вариант. Возьму на заметку.

Однако хватит. Надо приниматься за работу. Парни шумят. Зайди к ним еще разок, вякни. О’кей. Теперь за работу. Комната. Запирайся. Отлично. Вот он, журнал. «Новый читатель». Где там мой рассказ? А, вот. «Поцелуй девственницы». По-моему, шикарное заглавие. Надо перечитать, и за работу. Я и так потерял много времени.

Я начал чересчур пространно и сбиваюсь с одной темы на другую, но думаю, вы простите меня за это. Просто представьте, что вы получили возможность читать чужие мысли. Правда, мысли всего одного человека и, скорее всего, это не тот, чьи мысли вы хотели бы прочесть. Но, тем не менее, это какая-никакая особенность. Однако впредь я постараюсь избавиться от сумбура и хаотичности своей исповеди и примусь структурировать все, что приходит в голову.

Для начала нам понадобиться кое-какая предыстория. Жил-был одинокий, никому не нужный студент фил-фака, готовящийся вот-вот стать журналистом. Телосложения был среднего, успеваемость имел среднюю, этап его социализации застрял тоже где-то посередине. Из девушек он общался с парой-тройкой сокурсниц, но на полном серьезе считал, что знает назубок женский характер, да и в принципе сущность всех людей. Как следствие, окончательно и бесповоротно разочаровался в жизни.

Стал отшельником. Читал взахлеб русскую классику, английских романистов, американские детективы. Ходил повсюду с неизменным томиком Набокова и мечтал, подобно своему кумиру, эмигрировать в Америку, где писать собственные книги на инглише и получать за это неимоверные гонорары. Но он был для этого слишком слабоволен.

Как и любой другой «начинающий писатель», наш герой не брезговал тяжелыми алкогольными напитками и изредка баловался легкими наркотиками. Все исключительно для более глубокого самопознания.

Еще с подросткового возраста он стал замечать у себя какие-то странные наклонности и отклонения. В силу очень редких эпизодов общения со сверстниками, он не знал, что все подростки жуткие пошляки и извращенцы, считая себя психически нездоровым, чем, конечно же, гордился. И в результате на самом деле помешался. Шутки про письки переросли в просмотры эротических фильмов, что впоследствии стало регулярным занятием, а пристрастившись к детскому грешку, герой наш стал пересаживаться на все более жесткие варианты порно.

Чем дальше в лес – тем больше дров. Герой наш имел регулярные сношения с рукой и подручными средствами, но так и ни разу еще за 24 года не прикоснулся к сокровенным женским тайным местам, о которых так мечтал длинными ночами и в свете бегущих дней. Причем, парадоксально: чем старше он становился, тем младше становились объекты его вожделения. Он полюбил инцест и лоликон, увлекался комиксами, хентаем, лезбо, садо-мазо.

Первый свой рассказ «Черный треугольник» он под псевдонимом опубликовал на паре Интернет-ресурсов и отправил на литературный конкурс. Формулировка отказа была следующая: «Уважаемый Чич Букинский, жюри литературного конкурса „Сказки Венского леса“ вынуждено отказать вам в вашей заявке по причинам чересчур грубого стиля изложения в вашем произведении, обилия ненормативной лексики, слишком резких высказываний в адрес женщин, а так же – чрезмерного количества эпизодов половых актов с бытовыми предметами. Организаторы конкурса настоятельно рекомендуют вам посетить центр невролого-психиатрической помощи по адресу Такому-то и на время прекратить писательскую деятельность и разобраться с личной жизнью. Так или иначе, желаем вам творческих успехов и всего наилучшего». Было это на первом курсе.

Затем было много учебных очерков, пара статей в газеты, одна малюсенькая заметка в Playboy, которую так и не напечатали. Герой наш ленился написать что-то действительно большое и значимое, хоть и неимоверно хотел этого. Он боялся повторить свой первый опыт.

Но вот в адских муках весеннего спермотоксикоза из пучин больного подсознания родилось нечто под названием «Поцелуй девственницы». Рассказ о первой любви, о первых нежных чувствах миловидной девочки-подростка. Казалось бы, он должен быть светлым и чистым, как попка младенца, должен пробивать на слезу умиления и вызывать невольные вздохи. Но как бы ни так.

Рассказ, конечно, произвел тот еще фурор. «Поцелуй девственницы» разлетелся по всему университету многотысячными копиями. Им зачитывались на парах, на переменах, в столовых, в туалетах, его переписывали в тетради, разносили друзьям, цитировали на партах и стенах, обсуждали в курилках и на скамьях. Даже в деканаты нескольких факультетов попали кое-какие экземпляры, и профессора с неподдельным интересом изучали сей необычный материал.

Кто-то читал взахлеб, обливаясь потом волнения; кто-то еле сдерживал рвотный рефлекс, но из любопытства все же почитывал строчку за строчкой; кто-то оставался равнодушным, но тем не менее, отмечал особую манеру письма и довольно неприятную, однако сильную энергетику. Так или иначе, не было в университете того, кто бы ни разу не слышал про «Поцелуй девственницы».

А что за «Поцелуй девственницы»? Вы слышали о «Поцелуе девственницы»? Ты читал «Поцелуй девственницы»? А про что «Поцелуй девственницы»? Это было в «Поцелуе девственницы». Ничего отвратительнее «Поцелуя девственницы» я еще не читала. А кто написал «Поцелуй девственницы»?

Последний вопрос, кстати, волновал без малого весь университет. Студсовет безуспешно разыскивал в списках Ивана Зазубрина, а новоиспеченные Эркюли Пуаро и миссы Марпл пытались методом дедукции вычислить настоящего автора. Который, тем временем, уже оканчивал четвертый курс и, в надежде повторить университетский успех на мировой литературной арене, носился по издательствам и обивал пороги почтамтов. Никто не хотел издавать рукопись.

Слишком резко. Слишком смело. Слишком грубо. Слишком схематично. Небольшая история взаимоотношений женатого педагога детского лагеря с одной из его подопечных, заканчивающаяся долгим божественным поцелуем, описанным на четырех страницах, не заинтересовала букинистов. Только небольшой литературный журнальчик, издающийся раз в квартал, не отказал Ивану Зазубрину, и поместил «Поцелуй девственницы» где-то в середину очередного выпуска.

Рассказ получил несколько рецензий, одна из которых была абсолютно разгромной, а другая всячески нахваливала автора за искренность. Этого хватило, чтобы один более-менее видный издатель заинтересовался новой фигурой на писательском поле. Издатель этот специализировался на выпуске «подобного рода чтива», как он сам выражался, но для полноценной книги материала не хватало. Тогда герой наш заключил с издателем сделку, согласно которой обязался к концу сентября предоставить 200 страниц, написанных в том же стиле, на тот же сюжет. Начиналось лето, университет был кончен, а аванс выплачен. И вот, с рассказом на руках, который теперь предстояло превратить, как минимум, в повесть, наш герой принялся собирать свежий материал.

Но разве можно достоверно написать о том, чего сам не знаешь и не испытал на личном опыте? Герой обратился к своему приятелю, человеку с активной жизненной позицией, массовику-затейнику, заваленному работой по самую макушку. «Не возьмешь ли ты меня с собой, поработать вожатым?» Тот даже обрадовался, но с собой не взял, а просто скинул герою одну «легкую» работку, с которой «справится любой дурак», ведь надо только «следить за детьми, да пару раз сыграть в „крокодила“, а все остальное время они будут на процедурах».

Был рассказ, был аванс, был сюжет, был санаторий-профилакторий. Не было только пути назад.

– Ты, главное, не волнуйся, – сказал он. – Все будет хорошо. 21 день пролетит – сам не заметишь. Это, конечно, не лагерь. Никаких тебе костров, песен под гитару, ночных пьянок с вожатыми, но для твоей книги самое то. Детишки все адекватные, опытные. Они здесь уже не первую смену, так что напрягаться вообще не придется. Ты только с администрацией не конфликтуй, а то я за тебя поручился.

Мне в помощь дали девочку-стажера по имени Танечка. Сказали, мол, веселая, активная, знает много игр и может занять детей. Первое мое впечатление о ней было именно такое, но стоило ей открыть рот, вся тупость мира обрушилась на мою голову водопадом, не иссякающим всю смену.

– А нас ведь в разные комнаты поселят? – спросила она, сияя широченными глазищами.

А как ты сама, интересно, думаешь?

Она ужасно растягивала слова, а в профиль и вообще походила на гребанного неандертальца. Единственными ее достоинствами были вполне здоровая грудь и коротенькие трусики, которые сейчас именуются шортами. Она ходила в них обычно после отбоя. Еще у нее были огромные глаза, но если у кого-то они смотрятся шикарно, когда умный взгляд дополняет общую сообразительность, то в данном случае они только еще больше обнажали ее безмозглость. Казалось бы, при чем здесь страусы?

Пожалуй, единственным человеком во всем профилактории, имеющим педагогическое образование, была ГО. У нее завышенная самооценка, но это не мешает ей по жизни, ведь она умеет убеждать и вести детей за собой, как флейтист из Гамильна. В результате все считают ее здоровским воспитателем. Никто не обращает внимания на ее человеческие качества, которые открывают в ней хитрую и эгоистичную натуру. Но я тоже закрывал на это глаза. ГО много помогала мне, в то время как я развлекал ее шутками про письки.

У меня в отряде было 15 человек, не считая Танечку, которая вполне сошла бы за 16-ого ребенка. Из них шесть девочек. Еще такие глупенькие, маленькие. Тем не менее, было две с уже оформившейся фигурой. Ира, например, которую все выбрали капитаном, обладала привлекательной внешностью. Темненькая, она сразу верно показалась мне киргизкой по характеру и взгляду черных глаз, подчеркнутых густыми бровями. Ее воспитывают мать с отчимом. Вы знаете таких, как Ира. Гиперактивные ребята с дефицитом внимания. Ира готова сделать все, что угодно, сказать какую угодно глупость, лишь бы на нее посмотрели, ее заметили, и почти постоянно купается в лучах одобрительных взглядов и смеха ведомых ею сверстников. Те, кто постарше, тоже общаются с ней, но скорее из-за того, что от нее сложно отвязаться. Ира, безусловно, будет вас бесить, но если разобраться, ее очень жалко.

Зато тело у нее красивое. Когда она подрастет, карьера жгучей псевдо-испанской танцовщицы ей обеспечена.

– Я не знаю, что мне делать с Сашей, – жаловалась она мне как-то на парня из третьего отряда. – Он постоянно признается мне в любви, а я его не люблю. Ну, то есть, он такой прикольный, он мне нравится, но как друг, а не как парень. А он мне говорит, что жить без меня не может. Что вот мне делать?

– Так и скажи ему. Зачем морочить парню голову?

– Я не могу вообще мальчикам сказать «нет». Как это вообще можно? У меня не получается. А Саша такой милый, мне его так жалко.

Не может мальчикам сказать «нет».

– У меня, знаете, сколько уже было парней? Пять. Мой бывший, Паша, такой классный вообще. Ему одиннадцать, но он такой сильный, такой высокий. Мне один мальчик цветы подарил и на танец приглашал, знаете, что Паша сделал? Он пошел к нему и избил. Вообще. Такой, прям, классный. А потом я его бросила через три дня.

– Почему?

– Не знаю. Просто.

«Лучшая подруга» Иры, Жанна, тоже выглядела очень неплохо в свои двенадцать, хоть и была похожа слегка на милую свинку из маппет-шоу благодаря своему приподнятому носу. Она блондинка, и этим все сказано. Любит модные штучки, считает себя самой красивой, пытается вести себя как кокетка. Однажды накинулась на меня, обняв за шею со словами: «Я так соскучилась, NN», и плотно так прижалась своей джинсовой юбочкой к моим гениталиям. Была бы на ее месте Маша, я бы даже возбудился.

Надя, третья девочка из их палаты, очень мнительная и неуверенная в себе. Она считает, что ее никто не замечает, и всячески пытается завоевать расположение отряда, которому почему-то действительно на нее плевать. Она завидует Жанне и хочет быть «лучшей подругой» Иры, из-за чего даже прослезилась. Но как объяснить ребенку, что у таких, как Ира, попросту не может быть друзей?

– Зачем тебе Ира? О чем тебе с ней говорить? Ты умная девочка, читаешь книги. Тебе с ней будет неинтересно, и ты ее так же, просто-напросто, потом бросишь. Найди того, с кем у тебя больше общего. Кого-то, с кем тебе будет интересно, и дружи с ним.

Надя маленького роста, чуть повыше Ксюши, и у нее забавная походка, как у бриолинщиков в 50-е. Она иногда что-то шепчет себе под нос или просто шевелит губами. Будто разговаривает сама с собой. Это меня пугает. Еще меня настораживают ее шрамы на горле. Они не похожи на ожоги. Скорее, укусы собаки или какого-то дикого зверя. Я никогда не спрашивал ее о них.

Отряд ГО состоит чуть менее чем полностью из девочек. Почти все красавицы и очаровашки, в коротеньких шортиках с выделяющимся треугольником лобка, в маечках, плотно прилегающих к стройному подростковому телу. Почему же мне не дали вести его? Хотя, тогда бы я точно собой не владел.

Для книги нужна героиня. Это самый важный элемент книги, определяющий элемент. Я не могу выбрать на эту роль одиннадцатилетнюю девочку. Во-первых, мой герой не педофил, а во-вторых, я сам лично никаких переживаний не испытываю, ни глядя на Иру, ни глядя на Жанну. Правда, однажды, когда первая в своих неизменных джинсовых шортах лежала на кровати, широко раздвинув ноги, а я краем глаза увидел это, мне подумалось, что, будь я абсолютно конченым человеком, непременно…

Нет, стоп! Забудьте, что вы только что прочитали. Я вовсе так не думаю. Я в состоянии контролировать себя.

Нужно выбрать героиню. Когда в первый день дети только заселялись, к нам с Танечкой подошли несколько девах из первого отряда, дабы произвести впечатление и прощупать почву, можно ли на нас психологически надавить. С детьми всегда так, мне кажется: сперва они пытаются тебя раздавить, а если ты не поддался, будут тебя слушаться и уважать. Я не знаю, проиграл я или выиграл этот первый бой. Я старался выглядеть как можно более непринужденно, надменно улыбался и пытался вставить куда-нибудь шутку. Скорее всего, мой взгляд да и вообще все растерянное лицо выдали во мне неуверенного простофилю. Но и они поступили нечестно – задавили численностью. Для меня одна симпатичная девочка-подросток – уже слишком, а когда их подходит трое, и они начинают выпендриваться – это просто «бежать и не оглядываться». Давайте, мол, знакомиться.

Ну что ж, давайте.

Капитан первого отряда – Анжелика. Довольно высокая, худая, с плоским лицом. Когда она подошла к нам, я подумал, она их тех нормальных, но неуверенных в себе девчонок, которые, попав под влияние более сильных, начинают подражать им, демонстративно нарушают правила поведения и даже свои принципы, лишь бы лидер оценил это, улыбнулся, взял под крыло. Она, по-моему, ни разу не снимала своих джинсовых трусов (иначе я это назвать не могу), обнажающих ее длинные ноги.

Лидером, бесспорно, была Оксана. Она атлетического телосложения, выглядит взрослой. По крайней мере, старше своих шестнадцати. Как я узнал позже, она спортсменка, занимается настольным теннисом и волейболом, играет в футбол. Лидерские качества, характер, смелость – все это делало ее сильным человеком. Но именно это меня в ней и бесило. Вкупе с некрасивой, совсем не милой и не подростковой внешностью.

– Кристина, когда вырастет, будет очень красивой, – сказала ГО. Она любила обсуждать других людей. – Это та, что в клетчатой рубашке.

Девочка в клетчатой рубашке мило мне улыбалась и говорила, нарочито смягчая голос:

– NN, а сколько вам лет? Я найду вас «вконтакте».

Она не по годам развита и умеет кокетничать. Она и правда привлекательная, если судить объективно, но, как говориться, «не в моем вкусе». Может быть, слишком хороша для меня. Не знаю. Я на таких не смотрю.

Машу и Инну вы уже знаете. Я приметил их только на третий день, на том самом стадионе. Мы играли в волейбол, и Маша стояла рядом со мной. Всю игру, вместо того, чтобы наблюдать за мячом, я украдкой рассматривал ее. Ее коричневый топ, ее белые шортики. Ее профиль, выдающийся властный подбородок. Ее белоснежный бюстгальтер, что виднеется в отверстиях для рук. Ее трусики, что видны через просвечивающие шорты. Мы часто играли в волейбол. Я любил играть в волейбол.

Я сидел за столом в коридоре, а Ксюша терлась возле, выводя фломастерами на бумаге какие-то рисунки, слова и рассказывая мне о себе, своих увлечениях, наградах. Мы говорили и о ее сестре, о том, что у них враждебные отношения. Семейно-враждебные, как между любыми сестрами. Я задумчиво наблюдал за ее руками, за лицом с его четкими чертами, за будто бы прозрачной, тонкой кожей, сквозь которую просвечивалась паутина вен.

Вскоре подошла Маша, все в тех же шортиках, все в том же топе, все с тем же бюстгальтером. Она смотрела на меня и улыбалась, глазки ее стали еще уже. Они с Ксюшей стали разговаривать, дружелюбно подтрунивали друг над другом. Маша, конечно, была более сдержанной и то и дело поглядывала на меня, наблюдая, видимо, за моей реакцией. И тогда наши взгляды встречались. А я, казалось, вовсе глаз с нее не сводил. Я молчал и разглядывал их, двух сестер, ища между ними сходства и различия, погруженный в свои мысли. Я думал, но совсем не улавливал, о чем. Как и не улавливал нити беседы. Маша уже говорила со мной, и я даже отвечал ей какими-то коротенькими, нелепыми фразами. Я хотел как-то произвести на нее впечатление, разговорить, разговориться, но вконец опустошенная ее присутствием голова не могла подсказать ничего умного. Кроме гребанных фантазий о том, какова же Маша без ее этого топа, без шортиков. Без бюстгальтера. Без трусиков. Все так же красива? Или еще прекрасней?

Мы, по-моему, разговаривали о китах. Да. Она рассказывала мне о китах, а я думал, как лежат волосики на ее лобке, и есть ли они там вообще.

– А хотите, я вам погадаю?

Ксюша сидит по-турецки, держа на коленях раскрытую книгу детских гаданий и тасуя колоду карт.

– Давайте, садитесь.

Я пожимаю плечами и повинуюсь. Как я могу сказать «нет» Ксюше? Мы расположились на ее кровати.

– Сперва назовите четырех девушек.

Отлично. Сейчас будем выбирать мне невесту.

– Четырех девушек, которые мне нравятся?

– Да.

– Они обязательно должны быть из профилактория?

– Нет, не обязательно.

Конечно же они будут из профилактория.

– Давайте. Первая – Татьяна M, да?

Танечка. Ну хорошо, пускай она. Может быть, это судьба.

– Называйте дальше.

Так-с. Гадать, так гадать. Назови Алину, Инну и Машу, раз на большее у тебя фантазии не хватает. Только надо завуалировать, сказать другие имена.

– Галя, Оля и Марина. Хорошо. Так, сейчас надо у каждой подписать масть. Сейчас я буду говорить, что вас ждет с каждой из них, а вы должны выбрать, кого мы уберем.

И так будет продолжаться, пока не останется одна-единственная. Любопытное гадание. Четыре дамы рубахами вверх, и в ряд за каждой выкладываются другие карты из колоды, по мастям. Черви – значит любовь. Много ли будет любви? Десятка – хорошо. Король – просто отлично. Туз – любовь до гроба, не иначе. Буби – дети. Сколько и какие, видимо, я так и не понял. Крести – деньги. Пики – ссоры.

Первой отсеклась Инна. Я же не знал, что это она. Просто из червей выпали только шесть и восемь.

Второй выбывает Танечка. Много ссор нам с ней предстояло. Карты не врут, я бы не смог выносить ее тупость.

– Кого из двух убираем? Тут много любви, три ребенка и две небольшие ссоры, а тут любви – нормально так, много денег, но одна большая ссора.

Ксюша, склонившаяся над картами, очень похожа на настоящую гадалку. Прямо вылитая средневековая колдунья.

– Кого убирать?

– Давай эту уберем. Слишком много детей.

– Кто же это был?

Какая интрига. Не хватает только тревожной музыки. Так медленно переворачивает карту.

– Марина.

Что ж, не быть нам с Мариной. Галина – судьба моя. В принципе, я согласен на такой расклад. Она умная, взрослая. И на гитаре умеет играть.

– Хотите, еще погадаю?

– Погадай Наде.

– О, я хочу, чтобы мне погадали.

– Давай, садись.

Что, всерьез расстроился из-за гадания? Это пройдет через три минуты. Бред. Опять эта улыбка, опять этот взгляд. Маша со товарищи. Идут пить фито-чай.

Нет, не могу. Влюблен. «Определенно обеспокоен».

Бросить раздумья. Маша станет героиней книги.

Что же дальше? О чем писать? Начало-то есть, черт с ним. Ну, воспитатель. Ну, детский лагерь. Ну, Маша. Встретились взглядами, проскочила искра. Вспомнил детство, каким оно было унылым. А дальше? Что они делают остальные 170 страниц? Понятно, должны быть какие-то испытания, преграды.

– NN, почему вы такой грустный?

Кристина.

– Я не грустный.

Мы сидели в фито-баре, комнате, заставленной удобными мягкими диванами, и не спеша попивали мочегонный фито-чай.

– Грустный. А ну-ка, улыбнитесь.

Ненавижу, когда приходится выдавливать из себя улыбку. Людям вечно невдомек, что мне не грустно, я просто не хочу улыбаться. У меня, может, скулы сводит от этого. И дети туда же. Что я за воспитатель такой, если…

– …даже дети заметили, что ты безэмоциональный.

Так сказала ГО, когда мы шли с ней после этого по коридору.

– Что я могу поделать? Если мне не хочется улыбаться, я не могу улыбаться.

– Они уже предлагали тебя защекотать.

Инна прошла мимо нас и опять, смотря на меня, улыбнулась. Вот теперь я действительно повеселел.

– Кстати, – сказала ГО после того, как мы отдалились достаточно, – сегодня иду я утром с процедур, а на диване сидят Инна с Кириллом и держатся за руки.

ЧТО, ПРОСТИТЕ? Хотя, этого стоило ожидать. Три парня в отряде – гопник, дебил и Леша. Кого выберет хорошая девушка? Конечно, блядь, гопника.

– Сосались? – спросил я как можно более непринужденно.

– Нет, просто разговаривали. Инка умная, возьмет его под крыло, он, может, спокойней станет.

Чуть позже – мы уже понялись на свой этаж – я, переварив полученную только что информацию, спросил:

– Мда. Есть у тебя для меня еще плохие новости?

Это, конечно, была шутка, я такие любил выдавать, и ГО, наверное, поняла, хотя и спросила: «В смысле?», однако плохие новости на этом не закончились. Уже вечером – мы сидели в комнате ГО, выбирая, во что поиграть с детьми завтра, – она сказала мне, после того, как я раскритиковал какую-то глупую и мерзкую даже для меня игру, где надо передавать по кругу огурец, незаметно для ведущего надкусывая его:

– Какой ты скучный. В тебе умер ребенок.

К психоанализу ГО я уже привык, а то, что она сказала, не было для меня новостью, но с этого начался наш разговор.

– Во мне уже все умерло.

– Ребенок умер, а взрослый еще не родился.

Зашла Анжелика, спросила бинт.

– Почему у тебя Анжелика ходит в таких коротких шортиках?

– Ей всего 14, и просто удобно ходить в коротких шортах. Она же не знает еще, что этим возбуждает извращенцев вроде тебя.

А пора бы.

– В том-то и дело, что не возбуждает. Ладно бы, действительно, я смотрел на нее, и у меня вставал. Но нет. Я смотрю на них и ощущаю что-то более сильное… Ну или даже не сильное, а глубокое.

– Глубокое…

– Это-то меня и пугает.

– Найди себе уже девушку.

– А я чем, по-твоему, занимаюсь? Алина вот, например…

– Ой, да спорим, у тебя ничего не получится? Ты ничего не сделаешь.

– Не, не буду я спорить. Хотя, если бы мы сейчас поспорили, я бы, может быть, что-нибудь и предпринял. Но вряд ли.

– Ты ничего не имеешь права предпринимать. Ты воспитатель, она ребенок.

– Ты же сама говорила, чтобы я пригласил ее на танец.

– Ну так танец. Я имею в виду, нельзя никаких романтических отношений допускать.

– Что ты подразумеваешь под «романтическими отношениями»?

– Нельзя заниматься сексом, целоваться, обниматься.

– Даже обниматься нельзя?!

– Конечно нет.

– А после смены?

– После смены можно. Хоть что делай. Только ты не в ее вкусе.

– Откуда ты знаешь?

– Мы с Алиной обсуждали, какие парни ей нравятся. Я ей показывала картинки накаченных красавцев, она посмотрела, фыркнула. Ей нравятся умные, с такой необычной, запоминающейся внешностью. Она мне показывала.

– У меня необычная внешность.

– У тебя? Пф-ф, самая обыкновенная.

– Что, совсем никаких шансов?

– Не-а.

– А если я ей Есенина зачитаю?

– Может быть.

А я уже представил, как Алина, затаив дыхание, внимательно слушает меня, потрясенная внезапным сказочным перевоплощением безэмоционального воспитателя в мужчину ее мечты, а я поставленным голосом произношу:

– Эх…

– Зато у Маши уже было пять парней.

…

– ПЯТЬ ПАРНЕЙ?! У МАШИ?!

– Да. А чего тут удивляться? У Маши на лице все написано. Она очень хитрая; хочет, чтобы все было так, как она спланировала; очень не любит проигрывать. У нее властный, сильный характер.

– Она меня точно в своего раба превратит.

– Тебя любая женщина в раба превратит.

– Не, ну пять парней…

Конечно ГО права, и ничего удивительного в этом нет. Одна часть меня, та циничная часть, уже давно, почти с первого взгляда на Машу, обо всем догадалась. Но другая-то часть надеялась. И я вместе с ней. Надеялся и верил. А теперь – ни надежды, ни веры. В этом безумном мире не осталось больше девственниц.

– Есть у тебя еще плохие новости на сегодня?

Чтобы уж наверняка убить во мне все.

– Не, а что такого-то? – недоумевала ГО.

– Что? Пять парней!

– Ну и что? Она же не трахалась с ними.

– А что делала?

– Извращенец гребанный.

– Ну, не трахалась, это понятно. Но целовалась ведь.

– Целовалась. Ну и что?

– Все равно.

Как она может считаться девственницей, если в свои четырнадцать уже перецеловала пять парней? И всех их, безусловно, любила. По-детски, конечно, но все же. А может и не любила, а просто хотела попробовать. Но это ведь неправильно! Так не должно быть!

Потом мы минут десять спорили на тему полигамности, хорошо это или плохо. Я приводил тот известный метафоричный пример про чайник и кружки, но забыл, как он формулируется. Полигамность это плохо. В четырнадцать, блядь, лет.

Я говорил, просто потому, что хотел отвлечься, но как только покинул ГО, тяжелые мысли о Маше вернулись.

Подумать только. Пять парней. У такой милой, неприступной и чистой с виду девочки.

Пять. Гребанных. Парней.

Плод сорван.

Споры о мастурбации уже давно ведутся среди придурков, которым, видимо, больше поговорить не о чем. Одни говорят, это вредно; другие – полезно; третьи сухо приводят статистику, мол, 90% всех людей мастурбируют или когда-то этим занимались, и это нормально. Мифы о потере зрения и волосах на ладонях соперничают с идеями об избавлении организма от лишней спермы и снятии стресса. Религия заявляет, что это грех. Историки рассказывают, якобы раньше крестьяне орошали землю своим семенем, чтобы та была плодородней. Сексологи относятся к этому как к вполне положительному этапу в половом созревании.

Так или иначе, все это теория. На практике, когда тебе приспичило, ты не будешь задумываться, хорошо это или нет, как к этому отнесется твой терапевт или родители.

Вот я, например, раздавленный вхожу в свою комнату. Я уже научился себя контролировать. Мне даже не хочется этого сейчас. Но я думаю, а вдруг полегчает? Я не дрочил уже две недели. Сниму-ка излишнее напряжение.

И я щелкаю замком. Стелю на пол три листа бумаги, чтобы не отскребать потом кашу с ковра. Встаю перед зеркалом. Раздеваюсь. Мой мини-друг постепенно наполняется кровью.

Но какой же ты все-таки уродливый. У Маши было пять парней. Ей на тебя наплевать. Она опытней тебя в пять раз, а младше почти вдвое. Ты в ее возрасте, помнится, наяривал на черно-белые ню-открытки. Какое же ты ничтожество.

Плавно. О, как давно я этого не делал. Он кажется таким гладким, таким чистым. Замечательно. Только не ускоряйся так. Надо постараться продлить удовольствие.

Странно, я даже ни о чем не фантазирую. Да и не хочется. Я читал, что так еще хуже. Мол, это эмоционально истощает организм. К тому же, о чем фантазировать? О детях, что ли? Ну уж нет. Это все-таки табу. Я же все-таки не животное. Одно дело, когда они рисованные – эти японские лоли, тогда можно. Но совсем другое – когда это живые дети. Да еще и не просто живые, а твои знакомые. Да еще и находятся сейчас на одном с тобой этаже.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.