© Марк Кирдань, 2018

Утро, тишина, безлюдье. Помощники таскали из кустов и щелей всех ослабевших прохожих, проверяя, кто смог пережить последнюю ночь, а кто нет. Помощники потрескивали, ведь их давно никто не менял.

Лёд таял. Торжественно сверкал сонный Ивлень. Печально мерцали его мрачные сёстры-речушки, впадавшие в грязный залив. Тот самый, над которым никогда не заходит солнце, но и никуда не исчезает луна.

По центральному бульвару пронёсся механический экипаж братьев Ломоносовых.

Где-то хлопнули ставни. Где-то зазвенели тарелки. Удивлённо кворкнула птичка.

Библиотекарь обругал утренних сорванцов, что по детскому обычаю закидали окна его заведения мёртвыми голубками и круэцкими сочиненьями.

Всё было как обычно и чего-то не хватало.

Средь упрямой и режущей слух тишины один помощник, следуя привычному алгоритму, решил притвориться человеком. Вытащил из-за пазухи приёмник, включил громкую некрасивую музыку и неуклюже, с ошибками, без всякой цели принялся передвигаться, то есть прогуливаться, да ещё и чихать. На него не обращали внимания. Алгоритм завершился, помощник ушёл в тень, в спящий режим в глухом переулке до следующей ночи.

Казалось, весь город о ком-то скорбит. А ведь кто-то и умер. Но кто, кто? Приходится с прищуром разглядывать крохотные синие кабинки в невыносимой вышине – там вроде бы пусто. От громадной реки отделяется несколько скромных истоков. Об этом мы уже говорили. Несколько круглых мостов, в реальности которых не усомнишься. Несколько мостов раздвижных. Удивительная, отчётливая брусчатка, будто переполненная светом, можно постукивать её, можно прислушиваться к ней, приглядывать за ней и удивляться. Настолько точные звуки, будто ты годы и годы болел, а теперь выздоровел и вздохнул полной грудью. Можно и поскользнуться, если идёшь слишком быстро. Сломать, например, руку.

Нет-нет, только не руку.

Йозеф проснулся в пять. Ладонь, придавленная щекой, давно онемела, а решётка скамейки, казалось, оставила по всему телу любопытный клетчатый узор. Йозеф чавкнул, протёр глаза и с трудом приподнялся.

– Неужели теперь так рано светает? – пробормотал он.

И спохватился: шарф лежал далеко-высоко в розовых кустах, а ботинки до сих пор висели на шнурках под фонарём. Нужно быстро привести себя в порядок. Не хотелось выглядеть дураком перед своими друзьями. Кроме того, он потерял расчёску. Она, маленькая, чёрная, валялась, вероятно, где-то неподалёку, но с такой онемевшей, почти мёртвой на ощупь рукой и кружившейся головой искать её было очень сложно.

Йозеф вошёл в огород, сразу попав в грязь. Тут же хлюпнули ноги. Сиюминутное погружение на пять сантиметров вглубь.

Йозеф подобрал шарф и довольно хмыкнул. Грязь не приставала к одежде Йозефа.

«С другой стороны», – подумал он, – «Мне этот свет приятен».

Он давненько не принимал солнечных ванн, хотя слышал, что это бывает полезно. Он не стал обвязываться шарфом, а напротив растепелил воротник, обнажив навстречу солнечным лучам свои бледные ключицы и горло.

В такой позе его обнаружила Нина. Она стояла как раз на своём знаменитом треугольном крыльце. Она вышла, пошатываясь. Одна её синяя колготка была некрасиво распорота. Синяя помада была смазана на полщеки. Надув щёки, Нина выпустила электро-паровое облако и сказала:

– Что ты здесь делал?

– Заснул на скамейке, – сказал Йозеф. Что-то щекотнуло. Необычайный подъём и чудовищная усталость.

– И очень зря. В доме бы всем хватило места.

Нина взгромоздилась на перила.

– Засмотрелся на звёзды. В августе они особенно хороши.

– В августе особенно холодны ночи. Тебе нужно следить за своим здоровьем.

– Тут не поспоришь, – вздохнул Йозеф.

Нина покачивалась вместе с перилами и тоже радовалась солнцу, но слегка стесняясь этих ощущений. Под солнцем высыхал и словно пел весь вспаханный, невообразимо терпкий и тревожный участок.

– Кроме того, – раздражённо добавил Йозеф. – Мы уже почти дожили до второй половины августа, а это что-то да значит.

– Ну-ну, – сказала Нина и рассмеялась.

Йозефу нравился её смех.

Йозеф чихнул.

Йозеф вошёл вместе с Ниной в дом. Ему приходилось чуть ли не наваливаться на эту приятную девушку, а она только похохатывала. Всего лишь друзья. От её волос пахло тыквой и слабо вяжущей хурмой.

– Что за парфюм? – вяло спросил Йозеф, но было не до этого.

То тут, то там, наши приятели спали в разных частях дома. В нише, предназначенной для одежды-в-дождь расположился Борис вместе с котом. Коты всегда любили Бориса, а этот, новый, белый бандит с чёрной подпалиной у левого глаза, любил Бориса настолько, что не подпускал к своему фавориту никого.

– Кися-кися, – сказала Нина, приблизившись на опасное расстояние. Кот цапнул её за колготку, продолжительно взвизгнув. Колготки и так были не очень. Но красная отметина на ляжке, видимо, сразу же заболела. – Ой, ну ты даёшь.

Борис почти проснулся, но всё-таки продолжал спать. Ему снились катамараны.

На кухне всё ещё дремали толстяк-эстет в монгольском фартуке, Фрол, и его троюродная сестра, маленькая Алиса. Алиса, главная мерзлячка, была закутана в три пледа, кроме того, на кухне всё ещё работали два обогревателя и печь. Стояла слезящая жара. Йозеф чуть не задохнулся.

Возле лестницы в обнимку с арфой валялся юный Антон, а ещё выше, там, где начинался сомнительный чердак, всё ещё не спала, а плакала трогательная, романтическая Аня.

– Бедная наша девочка, – сказала Нина, поднимаясь к ней.

Йозеф уже ощущал, как кровь наполняет опустевшие сосуды левой руки, щекоча и покалывая. Аня слабо улыбнулась, лишь только, чтоб подбодрить других. Она так и не вынула тигровые линзы из своих глаз.

– Это вредно, в конце концов, – строго сказала Нина.

– Хорошо-ладно, – ответила тигрица и поплелась в ванную, где всё ещё лежала, навзничь голой на полу, странная незнакомка.

– Мы её подобрали вчера, ты как всегда ничего не помнишь.

– Что значит как всегда?

– Йозеф, тебе действительно вредно пить. У Балыка с этим тоже были проблемы. И что из этого вышло?

– Ладно, ладно, – сказал Йозеф. – Что там у неё?

Под левой грудью у незнакомки был нарисован маленький чёрный осьминог.

– С ней всё в порядке?

– Спроси сам.

– С вами всё в порядке?

Йозеф потормошил незнакомку ногой. Странное чувство. Она переваливалась с одного ребра на другое. Скорее – перетекала. Похоже, ей придётся потратить ещё два часа на помывку головы и прочее. Ей было около двадцати лет. Вот старуха. И высокая, так, что колени уже не умещались в углу ванной, сбивая с верных позиций швабру и ведро с использованными пастовыми тюбиками.

Лишь в третий раз она открыла глаза и ласково прошептала:

– Ой, а мы уже собираемся?

– Да, – буркнул Йозеф, неожиданно раскашлявшись.

И снова грусть пронзила его сердце. Непомерная печаль легла на плечи его. Неужели с возрастом придётся привыкнуть к подобным чувствам? Чтобы отвлечь себя, Йозеф принялся помогать незнакомке, хватил её за плечи, поднял, расставил ноги как надо и включил холодную воду.

Когда все выходили, Нина уже успела облачиться в торжественное синее платье и поменять свои ужасные колготки на что-то более никчёмное.

«Всё-таки у неё нет вкуса», – подумал Йозеф, топчась на песчаной дорожке у изгороди.

Друзья вываливались к дорожке один за другим, а Борис вёл своего кота на поводке. Кот даже не упирался. Незнакомка, заметил Йозеф, невыразительно высокая и худая, а над её губами пробивались лёгким пушком усики. Йозеф решил пока не поднимать эту тему, оставить на потом, когда они лучше друг друга узнают.

Нина закрыла тяжёлый замок и красиво бросила ключик в голубое небо. Блеснув в высоте, он упал куда-то в ядовито-рыжую траву.

– Всё равно сюда не вернусь, – сказала Нина.

Все знали, что она врала. Будет потом ещё бродить по сорнякам, согнувшись в три погибели и искать этот треклятый ключик.

Они медленно шли, и маленький треугольный домик растворялся в сыром утреннем тумане. Незнакомка возвышалась возле Йозефа и слегка прикрывала его тенью. Фрол и Алиса уверенно шли впереди, болтая о своём. Тихо звенел проигрыватель в груди Фрола. Он всегда носил его с собой.

Их ожидал тесный экипаж с двумя двуногими лошадьми. Извозчики, братья Ломоносовы, деликатно приподнимали дам, усаживая их на лучшие места, а юношам пришлось уже втыкать себя самостоятельно. Йозеф садился последним. Он задержал взгляд на ржавом механическом колесе, заменявшем одной из лошадей одну из её ног. Колесо не внушало доверия, родителем его, кажется, был какой-то старый советский мотоцикл.

– Залезай, – сказал Ломоносов-младший, не достававший Йозефу и до пупка.

Йозеф почесал Ломоносову-младшему затылок и едва не спихнул его кепочку, отчего сразу же стал его наипервейшим врагом. Ломоносов-младший нахмурился. Боясь конфликта, Йозеф спешно залез. Рыкнул двигатель, лошади по очереди рявкнули, экипаж тронулся.

Внутри было сыро и тесно. Фрол улыбался и показывал дамам фокусы с пальцем, то съедая, проглатывая его, то выплёвывая в другую ладонь. Аня глядела в окно и всхлипывала. Мы проезжали тонкое придорожное кладбище – всего-то метра два в ширину, зато длинное, около часа езды. Ухабы и кочки, утренние бабочки и жуки. Один раз то самое подозрительное колесо чуть не отвалилось от лошади, и тогда братья, ругаясь между собой, выскочили на дорогу и принялись его ремонтировать.

Йозеф, расположившийся у ног высокой незнакомки, всё думал о своей руке и той странной августовской ночи. Ноги слегка попинывали Йозефа в спину, но это было даже приятно.

Он не видел ничего, что происходило за окном, а экипаж уже миновал пригород и угодил в утреннюю пробку на центральной улице. Боками Йозеф чувствовал и круглый мост над речкой Росянкой, жалким притоком Ивленя, а зноздрями учуял сладкий запах правобережной прачечной. Где-то вдалеке шумел восточный фонтан и взрывался воскресный фейерверк. Из громкоговорителя доносилось воробьиное чириканье. Но внутри экипажа всё равно было грустно.

Нина размахивала синей шляпой с пёрышком и потела, раздражённо поглядывая на Аню. Кот порывался кого-нибудь укусить.

Йозефу захотелось внезапно куда-нибудь удалиться, стать одиноким Йозефом, расстаться со всеми обязательствами. Ему не хотелось никуда ехать. Он хотел бы, быть может, сидеть в кадке с песком и поглядывать на зёрна, или сделать шалаш в лесу. Лошади ему были противны. Этот вид колёсных лошадей-инвалидов – модное нововведение – представлялся ему настоящим издевательством над природой.

У Йозефа болела голова и он едва держал себя в руках.

– Лучше бы им дали умереть? Не так ли? – спросил Йозеф, кисло улыбнувшись, воздев горло к возвышавшейся незнакомке, у которой всё ещё угадывался рисунок под грудью, но теперь ещё под прозрачной белой тканью её рубашки.

Незнакомка фыркнула, мол, не понимает о чём речь, а Аня снова заревела. Нина пихнула Йозефа в бок, а Антон, чтоб разрядить обстановку, снова заиграл на своей арфе.

Ребристые звуки заполнили экипаж. Трынь-трынь – Йозефа слегка затошнило.

Вокруг разноцветной церкви собралось уже много народу. Экипаж втиснулся в когорту других экипажей, тарантасов и повозок.

Прибыла шумная конка, из которой высыпался сонм беспокойных полицейских.

Йозеф подавал руку незнакомке. Незнакомка сказала «Спасибо». Колокол бил в воздух, уши закладывало. Коротышки Ломоносовы, каждый снял кепку в знак почтения перед мёртвыми.

– Простите, простите, – повторяла Нина, вновь облачённая в новое платье. На этот раз зелёная круглая шляпа и сеточка на солнечном сплетении, а так же струистые ленты с внутренней стороны колен.

Она расталкивала людей и вела нас всех стройным гуськом к площади, где и стоял гроб. Фрол шёл ссутулившись, но всё равно его круглая лысина мелькала над неровными волнами всякого люда. «Какая неуклюжая голова», – подумал кто-то.

Прямоугольный гроб всё ещё стоял на площадке, священники во главе со звездочётом толпились у микрофонов. Завидев пришедших друзей, юный, молодцеватый дьячок быстро рассадил их по высоким стульям вокруг гроба. Аня продолжала всхлипывать, кот драться, а Антон играть на арфе. У Йозефа снова заболела рука, на этот раз правая. Нос покойника кончиком скромно выглядывал из синего бархата и был похож на птичку.

– Вы опоздали, – с нежным упрёком прошептал дьячок Нине.

– Дороги, – без всякого извинения прошептала Нина.

Один из священников, в белых сапогах и самый рослый, нацепил на себя бронзовую гидру и постучал в микрофон.

– А то! – торжественно пропел священник. – Пришли проститься с Балыком его лучшие друзья, а также его любимейшая невеста, о которой он сам отзывался лишь лестными словами на своих исповедях и о которой я знаю, что она всегда была законопослушной, – пение сменилось строгим басом, – В отличие от Балыка, – и снова пение, – Пожалуйста, вам слово.

Громко вздохнув, Аня взяла микрофон. Микрофон посвистывал, но это была не её проблема. Кто-то зажимал уши. Стая клякс-грачей взметнулась от ближайшей рощи.

– Никогда не забуду я, как шла однажды я по дороге вдоль станции с корзиной, – принялась выступать Аня. Голос её становился всё твёрже, – Это был Стариковский Дол. Мой верный жених ждал меня возле водной колонки и в одной руке сжимал букет крапивы, а в другой телефон. Чтобы дозвониться мне и спросить, где пропадаю я. Но я шла, в твёрдой уверенности. Мы повстречались буквально через пятнадцать минут. Мы шли и разговаривали о моих лопатках… – в этот момент Йозеф подумал о выдающихся лопатках Ани и что-то он слишком часто думал о женщинах, – …о планах на завтра, о разных животных, в том числе птицах. Балык был смешной, он не различал птиц и животных, он говорил, что для него они примерно одно и то же.

– Покороче, – кашлянул Священник, – Всё-таки теперь он труп.

– Да-да, – Аня, – и знаете, сейчас. Когда уже ничего не вернёшь, я снова вспоминаю ту дорогу. Но когда я её вспоминаю, то там я уже не вижу моего Балыка. Будто уже не ждёт он меня вовсе. Будто подхожу я к колонке, а там никого. И плачу я, достаю из корзины зелёное яблоко, и плачу, и кусаю яблоко, и продолжаю плакать. Возможно, через несколько дней я перестану плакать, того бы желал и он, мой Балык. Возможно, через несколько дней я не вспомню его лицо, я забуду цвет его глаз, я забуду всё, что с ним было связано, тот ужас, который он внушал всем нам и ту любовь, которую мы все к нему испытали однажды.

С этими словами она наклонилась к трупу и в сердцах плюнула ему в лицо. Медленно поднялись аплодисменты. Несколько старух утёрли свои морщинистые лица платками.

Затем выступали все друг за другом, но Йозеф не слышал их, думая: а что он мог бы сказать о Балыке? Насчет ужаса Аня выразилась удивительно точно. Йозеф тоже побаивался Балыка и старался с ним не пересекаться. Йозефу приходилось с ним пересекаться лишь по принуждению общества. О Балыке всегда ходили недобрые слухи, но он привлекал других своей силой и молодцеватостью.

– Однажды он сорвал вечеринку, – это будто из ниоткуда доносился тонкий голос мерзлячки Алисы, – У меня был день рождения, а он пришёл с плохой компанией. На всех злился, бил окна, кидал в разные стороны мой старый магнитофон. Говорил, что музыка плохая, что такое нельзя слушать, что мы все слишком рано состаримся с такой музыкой. У него были красные пекарские штаны, поварской колпак и он любил танцевать. Он никогда не казался слишком пьяным и мог пить ещё и ещё. А мне говорил, что мог бы научить меня боксировать. Но бокс – это не про меня, – после продолжительной паузы, – Я ему и сказала: «Учи-ка!» свою Аньку боксировать, а не меня!

Алиса не стала плевать в труп, потому что она не была столь близка с покойным. Краем глаза Йозеф видел, как во внутреннем дворе уже облачались в чёрные кожаные куртки дьячки-мотоциклисты. Пахло жареными каштанами. Кто-то жарил каштаны.

Все продолжительно хлопали и во время выступления Фрола, потому что Фрол вместо речи использовал красивые мыльные пузыри. Йозеф же в это время наблюдал за мертвецом. Красный плевок (Аня, видимо, сильно прикусила губу перед плевком) блестел на бледной и твёрдой коже Балыка. Но его квадратное лицо и стеклянные голубые глаза всё ещё внушали уважение и трепет. Он действительно был здоровяком, здоровее даже Фрола, и Фрол знал это и стеснялся быть здесь, потому и придумал шутку с пузырями, чтобы как-то отвлечься.

Последним вышел Йозеф, Йозефу поплохело и закружило, но кто-то поддержал его за бока. Йозеф косо оглядел толпу. Увидел много юных доверчивых лиц, разные школьники, учителя санскрита и латыни, музыканты, собачники и пьяницы. Йозеф буркнул что-то, чего никто не услышал, затем пришлось говорить внятнее:

– Эта смерть – большое для меня удивление. Сколько живу, никогда не видел, чтобы кто-то вот так умирал. В конце концов, он просто собирался перейти через мост на Трепловской, – здесь Йозеф торжественно и громко вздохнул, приложив ладонь к груди. – Я предлагаю снести этот мост.

– Правильно! – это крикнул карлик Ломоносов. Но карлику было безразлично, он просто любил одобрительно покрикивать издалека.

– А ещё я предлагаю поставить Балыку памятник. Пусть он будет широкоплечий и с тяжёлым взглядом, пусть он будет резво улыбаться и одобрительно кивать. Я сам дам немного денег в общую казну на устроение такого памятника.

– Правильно, – чуть глуше и неуверенно – карлик Ломоносов расставаться со своими кровными не хотел. То был старший Ломоносов, известный своей деловитостью.

Йозеф тоже не стал плевать. Дурная традиция. Ведь мёртвому всё равно. Зачем же тогда в него плевать? Хотя пришлось вжать голову в плечи под строгим взором некоторых почитателей традиций.

В завершение церемонии вышел звездочёт.

– Перед тем как труп увезут, – сказал звездочёт, – Я обнародую книгу жалоб и предложений касательно нашего мертвеца. Из неё следует, что около восьмидесяти процентов городского населения одобряли Балыка, любили Балыка или слегка сторонились, но всё равно одобряли. Это большой процент. Он даёт около девяноста пяти дней обратного исчисления. Следовательно, в честь этой ужасной смерти я торжественно перевожу стрелки наших часов на три месяца назад.

Толпа восхищённо выдохнула. Это означало, что лето всё ещё впереди, а весна только кончилась. Тут же и небо стало немного голубей, и от земли пошел свежий, потаённый запах. Стрелки на животе звездочёта стремительно крутанулись, а также и числа, изображавшие точную сегодняшнюю дату.

– Всё, – утвердил звездочёт.

И когда дьячки прицепили цепями к своим мотоциклам труповозку, народ уже начал расходиться. Ничего интересного. Скоро его потащут, повезут обратно, по булыжникам и мостовым, чтобы предать земле. Дрын-дрын – взревели моторы, а молодцеватый дьячок вдел свою рыжую голову в глянцевитый и эластичный шлем.

В тот день Йозеф не отправился в свои так называемые пенаты, к матери и отцу, жившим в далёком пригороде, в Стариковском доле, в круглом трёхэтажном доме. С ними было бы не о чем разговаривать и тоску развеять они не смогли бы. Думая сразу о трёх вещах одновременно – об умершем Балыке, о женщинах вообще и в частности, о том, что завтра придётся выходить на рабочую смену – Йозеф решил остановиться на пару дней у Антона.

Антон ушёл вместе с Алисой ещё до окончания церемонии, уехал на трамвае, и Йозеф не знал, как отнесутся к его визиту, поэтому нужно было купить торт в одной из ближайших кондитерских.

Все друзья давно куда-то разбрелись, Йозеф и не заметил, как остался один. Он брёл по кленовому скверу, наблюдая как распускаются новые цветы, поют недавно возникшие из пустоты птички, а на круглённых бордюрах играют в кубик-рубик молодые влюблённые пары.

Балык тоже был молод, и душой и телом, и сейчас его труповозка, видать, переворачивается туда-сюда на скоростном шоссе, дьячкам всё равно, ревя и взрыгивая, они тщатся перегнать друг друга, а бедное его мускулистое тленное тело скачет по ухабам. Однажды Балык украл у кого-то широкополую ковбойскую шляпу и сидел с ней за столом до самого утра. Растирал ладонью поля, грузно смотрел исподлобья Йозефу в глаза, и Йозеф не мог пошевелиться. Они не говорили ни слова, но Йозеф тогда мысленно завидовал здоровяку – что у того получается молчать и чувствовать себя самоуверенно, молчать, пялиться исподлобья и впритык и ощущать своё превосходство, и столь отвязно щупать и разглаживать поля шляпы, в то время как сам Йозеф, конечно, проваливался сквозь землю. Уже к утру пол прохудился в нескольких местах, а из-под паркета вылезала поддонная жухлая трава.

Йозеф думал о своей бренности, худобе, бледноте, пока спускался на нижний ярус быстро найденной кондитерской в здании Всемирного дома книг. Глубокая винтовая лестница вскружила ему голову и испортила вестибулярный аппарат. Это даже смешно. Преодолевая сотую ступеньку, Йозеф держался за сужавшиеся стены обеими руками, чтобы не упасть и не покатиться кувырком. А когда он всё-таки доплёлся до лотков с тортами и пирожными, то его обильно вырвало прямо на кровавый кирпичный пол.

– Это ничего, – сказал человек с бородой до пупка.

Йозефа подняли за руки и подвели к лоткам, а за его спиной уже трудились с совками и тряпками молодые люди в красных штанах и бородами покороче. Йозефу оставалось лишь криво улыбнуться.

Сладостей было не так уж и много, в основном, здесь продавалась копчёная рыба, куски колбасы и старые кости. Лишь кое-где затёсывался несчастный пончик, а в углу стеклянной витрины лежала коробка, лишь наполовину заполненная эклерами.

Коровья туша, поддетая за крюки, висела под потолком. Задумчивый бородач любовно оглядывал её, то и дело отвлекаясь от покупателя. В чёрных арках, в зловещих тоннелях и скрипящих затонах что-то булькало и позвенькивало. Йозеф думал о мышцах Балыка и очертаниях разных женщин.

С одной стороны, ведь все женщины похожи друг на друга и когда любишь одну, нет смысла любить другую – так думал Йозеф – ты всё равно не почувствуешь разницы. Но стоит от одной оторваться, как тебя влечёт к остальным по какому-то иррациональному закону притяжения. У Балыка было много женщин, и невеста Аня об этом знала. Балык не стеснялся её и знакомить с ними, однако никто не задерживался больше недели. Возможно, они уходили сами, а возможно, Балык их убивал подлым образом. Мог, например, подкараулить возле железнодорожной станции с топором в руках.

– Раньше у вас был торт, он назывался «Весенний торт». И я подумал: сейчас весна, почему бы не купить именно его?

Человек с бородой изобразил сначала непонимание, затем обиду, затем глухую ненависть. Его слуги отодвинули с большим трудом секретную плиту, за которой хранилось несколько тортов. Весенний и вправду был лучший из них, здоровенная яркая ромашка цвела у него в сердцевине, а по краям висели незабудки и колокольчики, снова напомнившие Йозефу о бессмысленной смерти городского героя Балыка. О ней напоминало всё. Всё до такой степени, что Йозеф уже уставал. Портрет Балыка, освещённый траурными зелёными свечками висел над бронзовой кассой. Стакан с кровавой Мери, прямо под портретом. Ах, да. Ведь он здесь работал. Ему просто нравилось вспарывать коровьи туши, кроме того здесь было достаточно просто скрываться от полиции. Йозеф тут же вспомнил вырезку из газеты с рассказом о том, как несколько десятков бравых бойцов полегли на страшных винтовых ступенях, пытаясь арестовать Балыка за курение в неположенном месте. Слишком узкий проход, наш красноштанный силач занял удачную позицию и бил бедняг по одному.

Обратный подъём занял ещё больше времени, но уже было не так трудно.

Три раза чихнув, Йозеф вышел на улицу, вдохнул чудесные ароматы, поглядел на оживлённую автостраду, где среди бесчисленных мраморных библиотек, тут и там проглядывали автомобили. Йозеф решил никуда не спешить на сегодня. Он снял ботинки, достал из-под подошвы бритвенное лезвие, расчёску, ту самую, некогда потерянную, тюбик с гелем и маленькую прыскалку, чтобы заняться сиюминутным туалетом. Но стоило начать, как его прервала незнакомка. Она всё это время, в своей исключительно тонкой белой рубашке сидела на газоне напротив кондитерской норы. Её взгляд выражал беспокойство, потерянность и очарование.

– Вы шли за мной всё это время? – спросил Йозеф, стирая пенку с щёк.

– Да, но я решила подождать вас здесь.

– Почему же вы не сказали мне?

– Вы были так обеспокоены церемонией. Погружены в свои мысли.

– Ясно. Ну?

Йозеф взволновался. Какого чёрта они вдруг стали на «вы». Это получилось спонтанно. Такая рыжая и такая высокая, она, видно, потерялась в нашем городе и ждала от нас какого-то спасения.

– Не могли бы вы на время приютить меня у себя?

Йозеф раскашлялся и покраснел.

– Видите ли, с одной стороны: разумеется, да. Но с другой – у меня нет дома. Я живу то у родителей, то у друзей. Сейчас направляюсь к одним из. Я, конечно, могу оставить вам ключи от родительской квартиры, а также адрес, и вы передадите им некоторые слова, они впустят вас безо всякого стеснения…

– Не стоит, я бы хотела с вами. Вы направляетесь к друзьям, вот и я с вами.

Как бы поступил на твоём месте Балык? Не было бы никаких друзей. Он схватил бы её в охапку и потащил бы в танцевальный клуб. Там бы она танцевала до обморока, но не могла бы остановиться, а когда дыхание покинуло бы её, Балык проткнул бы её белоснежный в крапинку живот ножом.

Да, это Балык и удивительно даже то, как на все подобные действия он всегда находил время и силы. Ведь, например, Йозефу в данной ситуации поступить подобным образом было бы просто лень. И если бы незнакомка осталась в живых, Балык потащил бы её в гостиничный номер, где бы перво-наперво взялся за медицинскую помощь (до кондитерской он немного проработал по своей специальности – он был ещё и травматологом), а затем, даже не успев сделать её очередной своей невестой, уже куда-нибудь скрылся бы в ночь, чтобы заранее ей изменять.

Йозеф улыбнулся. «Я не Балык», – подумал Йозеф, – «Я нормальный человек, со мной интересно. Пускай, я не такой решительный и сильный, зато у меня есть своё очарование».

– Как вас зовут? – спросил он.

И незнакомка ответила, что её зовут Аполлинария Романовна Милюкова.

– Пусть так, – пожал плечами Йозеф. – Но когда-нибудь я устану вас так называть и тогда придумаю имя покороче.

Вдохнув печальных ароматов, Йозеф и Аполлинария прошли ещё немного, пока не оказались в самом центре Кротова. Где-то поблизости рокотал лёд – каждую весну с вершин великих гор в воды Ивленя сходят ледяные громады. И поскольку они не успокаиваются до самого конца лета, а потом стрелки по случаю чьей-нибудь смерти всё равно кто-нибудь переводит, ивленский ледоход можно назвать неизменной здешней достопримечательностью.

Об этом рассказывал Йозеф Аполлинарии, но она почти не слушала. У неё был растерянный, рассеянный взгляд и глаза немного косились. Иногда она останавливалась и подолгу, с улыбкой, глядела Йозефу в глаза, и ласковая, будто пьяная улыбка всё ещё незнакомки обескураживала Йозефа.

– А ещё я занимаюсь в музыкальной школе, – так закончил рассказ про себя Йозеф, и Аполлинария вновь одобрительно улыбнулась.

Мимо проехали очередные золотоволосые всадники, обдав путников грязью. Целая улица, забитая библиотеками, кишела любителями почитать. Йозеф поморщился:

– Хоть бы одну кафешечку оставили, или клуб, где потанцевать, – проворчал он.

Из дверей очередного книгоразвала выбегала орава малолетних отщепенцев. Они стреляли из детских мушкетов в воздух, вопили на неизвестном языке что-то воинственное и охотились за гусём в шапке. Этот гусь едва не запутался в спицах свадебного экипажа, спешившего к устью Ивленя, чтобы заключить в узы брака своих пассажиров.

– Что я всё рассказываю, рассказываю, а ты молчишь?

И снова эта дурацкая улыбка. Она даже немного раздражала. С другой стороны, Йозеф уже задумался о влюблённости и о том, как хороша эта Аполлинария. Пускай молчунья и, возможно, необразованный человек, зато у неё тонкая гладкая кость, обтянутая странной шелковистой кожей с рыжими, ни на что не похожими разводами. Йозеф ценил женскую красоту и вполне мог отличить её от уродства. В данном случае уродства почти не наблюдалось. Разве что слегка больше среднего удлинённый женский лоб, что можно было стерпеть.

Йозеф запутался в переулках. Когда вышли на малый Витиеватый, пришлось проползать чуть ли не на карачках. Спутница его только посмеивалась, хотя она стёрла в кровь свои тонкие светящиеся коленки. У Йозефа в переулке едва не застряла голова, а это опасно, ведь говорят: Не пролезет голова, не пролезет и всё остальное. Но обошлось.

Где-то уже почти истлел Балык. Эта хламина. Эта громада. Три-четыре метра размах его мускулистых рук-дубин, рук-стволов, рук-поленьев. Мотоциклисты прикопали его черенками на вертикальном кладбище и оставили на съедение червям. Король умер, да здравствует кто-нибудь ещё. Йозеф поймал себя на мысли, что уже и не помнит точно, как выглядел Балык. Память подъедалась.

Некоторое время лил дождь, и путники встали под эстакадой. Йозеф боялся за торт, как бы чего не испортилось. Цветок давно пришлось съесть, иначе бы всё равно пропал. Мокрые волосы Аполлинарии прилипали к её слегка удлинённому лбу, а белая рубашка ничего не скрывала. Ах-ах. Она сказала:

– Сколько ещё нам идти?

– Нам надо переплыть реку, а я не знаю, какой из мостов ещё работает. Обычно, когда ледоход, все мосты ломаются, но бывает один, его специально удлиняют на несколько сот метров горбом, чтобы можно было по нему идти.

Скрежет льда заглушил слова Йозефа. Река уже близко. Здесь он осознал, что то был вовсе и не дождь, просто некая глыба льда частично растаяла высоко в воздухе и расплескалась над ближайшими квартальчиками. Менялась уже и проезжая часть.

Автомобили и конки постепенно сменялись катамаранами, водными мотоциклами, катерами, мелкими лодочками и детскими пузырьками. Встречались и амфибии, способные летать, плавать и плестить с одинаковым успехом. Такое чудо техники не каждый может себе позволить. Аполлинария сказала:

– Вы такие забавные, классные, здорово, что я с вами познакомилась.

– Ага, – сказал Йозеф. Ему не очень понравилось множественное число, ведь могло вполне случиться, что Антон или Борис, или даже Фрол – уведут у него прекрасную незнакомку. Так часто случалось. Может быть, стоит переменить маршрут и отправиться к родителям? Ну, нет, они тут же начнут свадебные приготовления и посадят гостью на цепь. Особенно у отца – характер непредсказуемый. Пара таких цепных невест уже подавали жалобы в суд. В судах счастливой супружеской жизни не построишь.

Бедный, бедный Балык. Если кто-то уводил у тебя девушку, то ты быстро всё расставлял по местам. Обычно, никто никого толком не уводил у тебя. Однажды Балык пригнал к центральной водной библиотеке здоровый военный катер, оснащённый последней техникой. Раздался взрыв, книги разлетались по льду, стеллажи сияли и переворачивались. Балык нажал на газ и в следующее мгновенье взметнулся в невообразимую высь, несомый ветром, волной и книгами. И с высоты – хохотал.

Миновав правопоперечный переулок, они наконец выбрались к открытому пространству. Захватывало дух. Лёд перевалил уже и за эстакаду, отчего её объявили закрытой на ремонт. Несколько исполинских пластин скрежетали в самом глубоком месте Ивленя, и когда одна из них переворачивалась, весь город стонал и обсыпался льдинами. Пластины казались живыми. Вокруг них толпились ледяные острова и замурованные в лёд кварталы. Всё бесконечно вращалось и сверкало. Стремительные и внезапно освобождённые потоки воды жужжали как в турбинах, проникая во всё новые переулки, словно в желобы дождевых труб.

Удивительное явление природы! Синий цвет вперемешку с фиолетовым, белым, иссиня-белым и белейшим. У Аполлинарии подкосились ноги, да и сам Йозеф, хоть он и был привыкши к подобному зрелищу, слегка онемел. Возможно, всё дело в малом количестве кислорода, ведь в дни ледохода река пожирает большую часть воздуха и деревьев, способных этот воздух возрождать.

– Нам надо на другую сторону, – с трудом выпалил Йозеф.

– Но это же невозможно, – удивилась его спутница.

Йозеф хихикнул. Сразу видно, что не из здешних мест. Любые проблемы решаются. Администрация давно придумала способ. Администрация, чьё здание находится на Вращающемся Ромбе в истоках Ивленя, администраторы, а также еженедельно избираемый, почётный мэр, головы которых кружатся, даже когда они спят в своих домах, перед работой, уважаемое правительство, взявшее на себя непосильный долг всегда находиться в сердце Ледохода, чтобы всегда чувствовать потребности и трудности своего народа. А ведь Ромб тот вращался иногда чуть ли не со звуковой скоростью, как рассказывал кошатник-Борис, ведь он тоже там работает.

– Всё просто. Дойдём до собора и оттуда сядем в фуникулёр.

Он уверенно взял её за руку. Теперь можно.

Рука тонка и рыжа. Крохотные чёрные ноготочки. Странное цветовое решение, но сейчас не время для критиканства. Он вёл её к собору, она всё ещё не закрывая от удивления рот, пятилась задом, не в силах оторвать взгляд от ледяных материков, сошедшихся в сражении. Отсюда даже было не видать тонкую леску-лезвие фуникулёров и их жукоподобные кабинки. Всё терялось в синеве неба, сиянии льдов и горении солнца.

Собор был, конечно, закрыт на ремонт. Ещё несколько лет назад было обещано, что реставрацию завершат к середине января, но в связи с тем, что каждый год не обходилось без двух-трех смертей, что в расчёте на население города не так уж и много, до января мы так и не дожили. Всё это были уважаемые люди, и звездочёту приходилось перематывать стрелки.

– Возможно, в связи с этой бесконечной реставрацией, мы и посеяли свои духовные традиции. Никто особенно не помнит, как нужно себя вести в тех или иных духовных ситуациях.

– Прости, что?

– Я думал вслух.

– А. Похоже на рэп.

На верхний купол забирались по старым лесам. Типичный маршрут для желающих пересечь ледоход. Но тяжеловатый. Дыхание кончается быстро. Смотреть вниз – видишь лишь священную тьму. Окна-то все закупорены. И фреска отваливается.

– Фуф, – выдохнула Аполлинария, вывалившись наконец в крышу.

Йозеф упал на ее спину и на миг объял поясницу с лопатками. Затем они поднялись. От купола исходило около десяти фуникулёрных маршрутов и большинство из них пришлось бы долго дожидаться, но Йозеф уверенно выбрал единственный «непопулярный маршрут».

Они сидели в кабинке, она болтала ножками, лёгкий холодный ветер ревел в ушах, ледовые искры волнами добирались до самых колен, а иногда и обрызгивали полностью. Йозеф замечал, что иногда ей становилось страшно – тогда Аполлинария вжималась плечами в сиденье и крепко обхватывала поручни. Старую кабину кренило, и поручней подчас не хватало, всегда оставался риск попросту выскользнуть. И если бывалый кротовец Йозеф знаток местных законов физики, вполне справлялся, то гостья при каждом резком развороте и встряхе становилась ещё белее, чем была. И даже веснушки куда-то исчезали.

– Кажется, он быстроват, – пискнула она наконец, и лицо её было прекрасным.

Йозеф погладил её висок одной рукой, а другой едва не выронил торт и ответил:

– Наслаждайтесь. Вокруг такая красота!

Однако здесь он уже привирал. Они и не заметили, как миновали ослепительный Ивлень, потому что то были мгновенья риска, опасности, скрежета и грома, а они всегда пролетают незаметно. Теперь же фуникулёрный маршрут устремил их в непопулярный район мрачных высоток и коробочных дворов. Когда кабина проезжала мимо очередной крыши, едва не искрясь об неё боками, то подкатывала тошнота – ведь каждая крыша в мрачном районе была заселена неприятными бездомными пьяницами. Здесь не росли деревья и не текли холодные воды, не было свежести в небе и в воздухе. Других фуникулёров тоже не было видно. Аполлинария старалась держаться и не замечать всего этого безобразия, однако однажды прищурив глаза и вглядевшись вдаль, она схватилась за Йозефа как безумная:

– Там же обрыв! – закричала она.

Она не ошиблась. Непопулярный фуникулёрный маршрут заканчивался тупиком. По задумке городских инженеров кабина должна была свалиться в пропасть из покрышек и мусора, пройти переработку и вновь стать кабиной, в то время как её пассажиры, они же самоубийцы, по задумке должны были погибнуть.

– Это маршрут для самоубийц, – спокойно объяснил Йозеф, – Сначала они наслаждаются прекрасными видами Ивленя и прилегающих к центру районами, затем, переполнившись красами бытия, они проезжают здесь и постигают бессмысленность бытия и тщётность всякой красоты, а затем умирают…

От возмущения, испуга и отчаяния Аполлинария даже не знала, что ответить. Вмиг она покрыла глубокими царапинами свою грудь – пришлось хватать её за черные ногти и останавливать.

– Всё нормально, всё нормально, – повторял Йозеф, – Я катаюсь этим маршрутом каждую неделю. Антон живёт вон в том доме. Надо просто выпрыгнуть вовремя.

– А…

Йозеф заботливо раздвинул поручни и освободил обессилевшую незнакомку.

– Раз-два-три.

И спрыгнул сам и увлек её за собой. Дурочка – не могла даже как следует сгруппироваться. Если бы высоты было на метр больше – точно бы все кости себе переломала. А так ей очень повезло, лишь измазала в песке и цементовых крошках колени, платье, немного лицо.

Отряхиваясь, они встали, а кабина, прошелестев ещё пару десятков метров, соскользнула в обрыв.

Долго долбили замок.

– В прошлый раз всё было открыто, – рассеянно бормотал Йозеф.

Надвигался стремительный вечер, и Аполлинария начинала мёрзнуть. Внутри подарочного тортика разгоралась новая жизнь. Нужно было спешить.

– Посвети чем-нибудь.

Вся в мурашках она поднесла к замку экран своего телефона, а Йозеф принялся ковыряться в скважине зубчиком от своей расчёски. Не получилось. Йозеф разбежался и три раза пнул неподатливый кусок железа. За это время уже несколько кабин успело сгинуть в свалке. Аполлинария заплакала. Йозеф отвлёкся от замка и обнял её. Вместе они немного посидели, свесив ноги. Бесконечная свалка продолжалась до горизонта. В этой стороне города всегда было безрадостно, зато квартиры сдавались почти за бесплатно.

– Извини, – сказала Аполлинария, – Просто нервы. Хочется уже погреться.

Далеко внизу среди трафаретов, ширм и гаражей прошмыгнула фигурка пса. А ещё дальше маленький строитель в синих штанах лупил по мягкому мячу. Он нас не видел. Мы были высоко. Йозеф плюнул.

Йозеф всё рассчитал. Просто спрыгнуть на ближайший не застеклённый балкон. Мало ли кто там живёт – войдут в положение. Первым спрыгнул сам, затем поймал незнакомку. Её платье успело потускнеть, а рыжие волосы в потёмках стали синеватыми. Зато от её лица пахло ёлками, а части одежды болтались в вопящем и разреженном воздухе.

– Нас не слышат, – прошептал Йозеф, заглянув в тёмную квартиру.

Они приотворили дверь и тихо прокрались. Старая женщина смотрела мерцавший телевизор в дальнем углу тёмного коридора. В соседней комнате девочка ела из чёрной банки. Девочка заметила гостей, но ничего не сказала. Йозефа тошнило, но он молчал. Они приотворили следующую дверь и прошмыгнули дальше.

Дверь захлопнулась. В темноте Йозеф нащупывал драгоценную руку своей спутницы, пару раз она была будто неживая, или, например, появлялось ощущение, что спутницы и вовсе не было никогда. В такие мгновенья испуганный Йозеф круто разворачивался и вглядывался в её едва угадываемое лицо.

Так они протиснулись до лестницы. Ступеньки были покрыты мелкими следами то ли кошки, то ли собаки. Возле ведра лежала лапка. Они протиснулись в следующую квартиру, пахнувшую краской. Здесь отовсюду слышался храп. Затем – чья-то кухня. Ох уж эти нищие селения. Немой мужчина стоял напротив и, улыбаясь, оглядывал вошедших. Но он был слишком далеко, чтобы его испугаться.

– Простите, – сказала ему Аполлинария сдавленным, неожиданно сдавленным голосом.

Человек оказался призраком. В старом скрипучем панельном доме многое оказывалось тенью вчерашнего дня. Люди жили здесь незаметно и умирали незаметно и продолжали своё недосуществование. Поэтому теневой мужчина просто продолжал жевать колбасу, а медленные ржавые крысы продолжали красться сквозь дыры и трубы.

Антон жил на десятом этаже. Нужно было миновать ещё четыре.

Миновали.

– Ну, наконец-то, – сказал Антон, – Я уж думал, не придёте.

Йозеф снял свои вонючие ботинки, Йозефу стало стыдно. А Аполлинария, складно улыбнувшись, тут же выскользнула в душ. Стыдливо приосаниваясь, Йозеф прокрался в кухню и уселся на главное место, под часами-кукушками. Алиса тихо слушала радиоприёмник. Крохотный наушник-игла был воткнут ей в шею, поэтому передача никого больше не беспокоила. Алиса даже не повернулась в сторону Йозефа. Она была слегка высокомерна и несправедлива, а её шея была покрыта аллергическими пятнами. По столу были разбросаны карты.

– Пытался научить её играть в покер, – сказал Антон, вернувшись в кухню. – Но у нас не было денег.

– Ага, – зевнув, сказал Йозеф.

Антон грохнул подарок-торт на тумбу и развязал ниточки.

– Там ещё ромашка была, но не сохранилась.

– Да ничего.

Антон с удивлением наблюдал сердцевину. Стая муравьёв носилась в стеклянной мякине, а суфле стремительно таяло.

– Мда, – сказал Антон, – Весенние торты очень быстро портятся.

– Виноват, – неожиданно для себя огрызнулся Йозеф. – Всё время я в чём-нибудь виноват. Вы меня достали. Не буду извиняться.

– Да ничего, – сказал Антон. – У тебя есть деньги?

– Уже нет. Всё потратил на клятый торт.

– Мы можем поиграть на интерес.

– Я не хочу играть.

– Эта смерть для всех нас…

– Не хочу думать о смерти. Я сегодня весь день думал о смерти и больше не хочу.

– Ведь так и бывает. Люди умирают, умирают, это совершенно обычное дело – а потом вдруг – и начинают умирать совсем близкие люди.

– Не был Балык никому из нас близким.

– Да ну!

– Тебе был?

– Я с ним не был особенно знаком, зато…

– И мне не был. Алиса?

– Алиса!

Антон растормошил Алису. Алиса выдернула иглу с кровью. Недовольно поморщилась. Смазала указательным пальцем быстро свернувшийся красный шматок и стёрла его об скатерть. Но тут же улыбнулась, заприметив Йозефа.

– Ты была знакома с Балыком?

– С кем?

– С Балыком! Мы его хоронили сегодня!

– Не помню.

– Даже приблизительно?

– Мне плевать.

Такого даже Йозеф не ожидал. Это было в высшей степени удивительно. Плевать! Они переглянулись с Антоном. Алиса подтянулась, зевнула и прошлась по кухне.

– Что будем пить сегодня?

– Тебе нельзя слишком много пить, – сказал Антон.

– Ты будешь мне запрещать?

– Нет.

– Весной пить нельзя, – утвердительно сказал Йозеф, – Это постановление ещё от две тысячи четвертого года. Помните? Это когда пьяный парашютист врезался в собор.

– Кто бы говорил! – рассмеялся Антон.

– Что? – Йозеф уловил долю сарказма в его голосе, но совершенно не понимал, что к чему.

Алиса массирует лоб.

– Что, уже опять весна?

– Да, к сожалению.

– Когда же она, чёрт возьми, кончится? Мы уже почти дожили до сентября.

– Да-а-а… – грустно промолвил Йозеф. – Точнее сказать, мы дожили до второй половины августа.

Жёлтые листья, ветерок, мелкие депрессивные лужицы, лёгкий мандраж, томительная синева, не такая томительная как лето и совсем другого характера, нежели весной, – волки и синицы, ночные совы, умирающие соловьи, сквозняк в трубах. Вся эта осенняя белиберда, воспеваемая поэтами, большая редкость в наших краях.

Потом вернулась из ванной Аполлинария. Алиса удивлённо знакомилась с ней заново и затем поделилась халатом. Маленькие, уютные халаты Алисы были спрятаны по всей Антоновой квартире. Красные с просветами, синие с узорами, лёгкий белый – полосками и кружками, короткий лиловый и крайне короткий жёлтый с капюшоном. Аполлинария выбрала лёгкий белый – видимо, кто-то когда-то вбил ей в голову, что с её веснушками сочетается только вот такая бесстыдная белизна. Различные предметы туалета, а также лицевая краска спрятались в рабочем столе Антона, и даже в ящике для инструментов, ведь раньше Антон плотничал и ювелирничал, лежали платки Алисы, привезённые из Индии и какой-то Полинезии. Редко кто из кротовчан выбирается куда-то ещё, тем более в такие дали, поэтому Алиса слегка зазнавалась. Аполлинария очень нахваливала Алисин халат и тоже отказалась играть в карты.

Ближе к ночи Антон полностью погрузился в себя и даже всплакнул. С ним никто не хотел разговаривать. Его тонкие длинные пальцы пианиста, плотника и ювелира, позеленели, когда луна выглянула из-за туч. С той стороны неба начинался чёрными острыми столбами дождина.

Аполлинария зачитывала какие-то стихи, а Алиса принялась заваривать чифирь. Ей очень хотелось впитать некоторые алколоиды.

– Это вредно, – бормотал Йозеф, которому делалось дурно даже от пара. Но девушки не хотели слушать. Они смеялись, шутя над носками Йозефа и его чудаковатой мимикой.

Призраки скрипели в застенках. Антон хватался за голову. Один раз Алиса вскрикнула.

Затем она провела их в маленькую гостиницу и вытащила из-под потолка пять красных подушек. От их объёма и тяжести Алису слегка потрясывало.

– Будете спать здесь.

Йозеф решил спать в одежде, потому что смущался. Да и оставалось около четырёх часов до выхода на работу. Свежим быть всё равно уже не получится. Но когда свет погас, а Йозеф погрузился в дрёму, тут же под рукой оказалась Аполлинария. Это было так привычно, будто продолжалось несколько лет и не было тому конца. На ней уже не было той лёгкой белой кофты и того Алисиного халата. Йозеф дремал и не дремал и осязал. Его глаза быстро привыкли к темноте, он увидел, что и Алиса легла рядом. Она была меньше Аполлинарии. У неё был крохотный череп с отчетливыми прожилками на висках. При напряжении они вытягивались и стучались. Она словно пожимала Йозефу руку.

Йозефу сделалось стыдно. Он так и не понял, сколько уже времени прошло, но девушки уже спали. Распластавшись среди красных подушек, они грустно сопели, пропадая в небольшом, четырёхчасовом царстве сна. Йозеф подобрал портки и, хрустя костями, двинулся в кухню.

Антон всё еще занимался картами. Это был покер для одного человека. Антон блефовал и пытался разгадать собственный блеф. Поймать, уловчиться. Выгодная комбинация. Стрит-флеш.

– Антон, – буркнул Йозеф.

Было трудно объяснить свою проблему. Но Антон всё понял. Он был погружён в игру.

– Всё нормально, она устала, я сказал ей – иди к ним, – сказал Антон. – Что здесь такого? Мы не встречаемся даже. Что здесь такого?

– Да? – не поверил Йозеф. – Вы так давно живёте…

– Ну и что? Ты тоже ко мне часто приходишь в гости, я же тебя не буду ревновать, в конце концов…

– Знаешь что? Ты заигрался. Ты с этими картами… очнись. Набей мне морду.

– С картами? – не понял Антон. – Ах да. Дело не в картах.

Антон отложил карты. Пальцы его казались усталыми. Антон кривоулыбнулся. Краем глаза Йозеф заметил, что торт уже превратился в муравейник. Бойцы с широкими жвалами охраняли входы и выходы. Королева чистила крылышки. Антон жалостливо придвинулся. Антон жевал мятный листок и его глаза были сдвинуты к переносице.

«Безумец», – мелькнуло в голове.

– Я даже вас не знаю, – сказал Антон. – Знаешь, что я думаю? Мне скучно. И карты мне не помогут и не помешают. Я уже год живу в этой жиже.

– Да ладно, – заныл Йозеф.

– Год! Работа, дом, работа, дом. Алиса… как звали мою первую девушку? Как-то по-другому. И что? Что с ней? Мне всё равно. Что дальше? Балык умер.

– Да какое нам дело до Балыка?

– И все тоже умрут. Он был самым весёлым человеком в нашем городе. И что? Он брал от жизни всё. Его все ненавидели и боялись. Он был пьяный бунтарь. Каждый день он дрался с моряками и гнался за лошадьми босиком. И что? Он выступал в цирке, участвовал в гонках на эстакаде. Он блевал с крыши собора. И ничего не осталось. Ничего. Ты понимаешь?

– Тьфу на тебя, Антоша.

– Это у него же не первый день, – хмуро сказала Алиса.

Она вышла в чём свет, просто попить молока. Здесь они замолчали. Она пила молоко и чесала пупок. У Йозефа заложило нос.

Йозеф расстался с пока ещё спящими девами, принял поспешный неосвежающий, но удручающий душ, съел два старых кусочка киви, пока ещё оставалось около пятнадцати минут свободного времени, выкатил из-под кухонного стола гантельку.

Антон тоже собирался. У него это получалось лучше, потому что он вообще не спал.

Антон успел нацепить жилетку, бабочку и подтяжки, а также выправить одну штанину из носка. Антон даже выщипнул волосок из ноздри, настолько всё хорошо у него получалось. Он складывал завтрак и обед в пластмассовую коробку. Йозеф катал ногой гантельку по полу и разглядывал собственный, слегка подросший, окрепший живот. По трубам и вентиляции сквозь весь дом из самых недр до печальных крыш прокатился гнусный рёв-вой – это просыпался и готовился к серьёзной работе лифт.

Безобразное, бессмысленное утро – ах, как хотелось бы вернуться в постель. Но Йозефу было чему поучиться у сурового Антона. Не смотря на болезненное, хрупкое телосложение, суровый Антон был готов не спать сколько угодно и ходить на работу раз от разу.

Проскрежетали в лифте вместе с тремя другими такими же неудачниками, один из которых на поверку оказался местным призраком, лишь притворившимся типичным работником. Он оставил остальных ещё в фойе, решив поболтать с костистым консьержем.

Внизу друзей ожидали хлябь, грязь, вперемешку со снегом и жёлтой дождевой водой, в ручьях которой плавали и блистали пыльца мёртвых цветов, строительный мусор и многоликий полиэтилен. Тысячи дорог исполосовали двор, по сторонам которого высились всё такие же многоэтажки, среди которых каждый мог бы запутаться в два счёта. Следовало идти по краю бордюра и иногда зажимать нос.

Йозеф обтесал куртку об гараж и едва не провалился в яму с незастывшим цементом. Дальше следовали вонючие сараи и мешки с сеном. Цокала копытами немая лошадь, а в одном из бараков сидела обезьяна в бронзовой шляпе. Она следила за путниками до тех пор, пока те не скрылись из виду.

Человек в синих штанах продолжал мучить мяч. При ближайшем рассмотрении он оказался похож даже на тридцатипятилетнего старца. Не было трёх передних зубов. Взгляд тускл, нос перекошен, руки ветхи. Строительный кран выл, перенося какой-то гараж из одного мёртвого двора в другой. Ещё не совсем рассвело. Повсюду мигали странные огоньки и мерцали ошмётки ночного тумана.

Когда друзья вышли к маршруткам, где столпилось уже около сорока честных рабочих города и раздавался дым с жаровни и пели цыгане с тромбонами, было принято решение позвонить Фролу. Звук его фанфар раздался неподалёку.

– А я уже здесь! – расхохотался Фрол, напрыгнув со спины.

Он любил неприятные сюрпризы. И тоже казался не совсем выспавшимся.

– Я всю ночь преподавал, – признался Фрол слегка осипшим голосом.

– Пора бы тебе с этим завязывать, – сказал Йозеф.

Фрол уже несколько лет вёл семинары по круэцкому языку. Обучение проходило по ночам, в одном из сараев неподалёку. Туда часто захаживали студенты и бездомные, каждый платил стандартную таксу, обеспечивая Фрола неплохим дополнительным заработком. Проблема в том, что круэцкий язык был чистой выдумкой и плодом воображения самого Фрола, Фрол даже не удосужился придумать хоть какую-нибудь мало-мальски правдоподобную систему и преподавал наобум, беря из головы всяческую абракадабру и доверяя собственному чутью.

– Элкул ска варма хемшуш, – проворковал Фрол.

– Когда-нибудь тебя разоблачат, а там, глядишь, и арестуют.

– Я даю им то, что они сами хотят, – парировал Фрол. – За эти годы я уже выпустил около сорока чистых круэльцев. И никто не жаловался. Напротив, двое даже переняли эстафету и тоже открыли свои школы. Скоро мы сможем основать новую страну!

– Тебе кажется это смешным? – вмешался хмурый Антон. Нет, он редко бывал хмур.

– Мне кажется это возможным!

На этом разговор кончился. Фрол всё ещё улыбался. Он сумел протиснуться меж двух менеджеров на переднем кресле, а Антону и Йозефу пришлось сочиться в самый зад маршрутки. Пока они ехали, круглая лысая голова Фрола продолжала светиться и улыбаться. Он общался с соседской старушкой, и то и дело корчил рожи – выпучивал глаза, надувал губы, вытаскивал зубы и подбрасывал их в воздух, а затем всталял их обратно.

– С зубами нужно обращаться бережнее, – прошамкала строгая старушка. – А то будешь как я туда-сюда по врачам мотаться.

– Не буду! – весело ответил Фрол.

Антон продолжал хмуриться, уставившись двумя своими одинаковыми зрачками в однообразный дорожный пейзаж.

Однообразный дорожный пейзаж изредка облагораживался буколическими зарисовками, мостами с решёточками, автозаправками и пустыми гостиницами.

В иных окнах мерцал свет, также случались забавные вывески, затем шли просто склады и лесопилки, затем маршрутка врезалась в поваленное дерево, но никто не испугался: это часть маршрута, так случается всегда и по плану.

Офисный центр находился за городом.

Пришлось ещё, как всегда протопать около двух километров по сырой неприветливой земле по плохо освещённому лесу. Заснеженные и загаженные развилки.

Фрол достал резиновые сапоги, а Антону и Йозефу пришлось измазаться в грязи с ног до головы. С деревьев свешивались трупы птиц и жёлтый ядовитый плющ. Фрол на ходу срезал его сладкие листья перочиным ножом и с удовольствием кусал, а Йозеф смотрел ему в спину. Вообще-то и в те мгновенья он думал о девушках, но их прозрачные очертанья и едва уловимый запах уже были частью нереального, сложно вспоминаемого, неразличимого. В воображении белая косточка Апполинарии давно смешалась с голубой жилкой Алисы и с чьими-то ярко-красными губками, а ведь Йозеф даже не мог вспомнить хозяйку тех губ. Фрол пытался рассказать о гонках, в которых он решил участвовать на следующей неделе, но эта новость никому не показалась интересной.

Безобразный пятидесятиэтажный офис возвышался среди леса на опушке. Гигантские его сваи напоминали сказочные куриные ножки, но не являлись таковыми. На парадной площадке покуривали замы и замзамы с квадратными бейджами. Их тусклые лица были похожи на платки и стёкла. Йозеф почувствовал ломоту в коленках. Предстояло восемь часов рутинной бессмысленной работы. Но работать нужно. Работать нужно, чтобы жить. Как с этим справляются друзья?

– Как вы с этим справляетесь? – спросил он.

Антон покрутил глазами и не ответил. По всему было видно, что он уже валится с ног и готов заснуть на месте. Фрол же ласково потрепал Йозефа.

– Не огорчайся, – сказал он. – Когда-нибудь мы все попадём в рай.

Йозефу не понравился такой ответ.

– А что дальше? Что мы будем делать там?

– Там? Там у нас будут все развлечения, которые ты только можешь себе представить.

Этот ответ тоже не понравился. Хотелось бы конкретики. Йозефу было не так-то легко вообразить себе хоть одно развлечение.

Приступили к работе. Напротив каждого сотрудника по небольшому круглому отверстию. Лопаткой с длинной, но не настолько длинной, чтобы казаться удобной, рукояткой, Йозеф, как и во все дни работы своей пытался дотянуться до дна. То же делали и другие сотрудники. Где-то там, в глубине стены, рождались бумажные и железные рубли. Иногда больше, иногда меньше, нужно было осторожно их выкапывать и извлекать. Не так-то легко, как казалось Йозефу в первый день работы.

– Вы не представляете, какая эта для меня радость, – говорил Фрол, копаясь в своей дырке. – Скорость, запах эстакады, азарт, соревнования и этот вонючий бензин. Вот почему людям нравится нюхать бензин?

Иногда дыры заполнялись сухой могильной землей, иногда там образовывалась какая-то тягучая и липкая растительность. Но нет ничего страшнее отломанного черенка.

– Не я один задавался этим вопросом. Многие бензином интересуются. Загляните в интернет.

В таком случае, делать нечего, приходилось писать заявление замзаму, ждать разбирательств, новой лопаты, а также службы по извлечению старой. Всё это сопровождалось неприятными выговорами и угрозами увольнения.

Иногда деньги попадались не совсем нужные. Какое-нибудь старьё, с советских времён, либо вовсе из другой страны. Внимательно следить за тем, что извлекаешь. Как опытный работник, Йозеф, конечно, успел приловчиться ко многим трудностям, но это не отменяло страшной боли в спине, вывихнутого плеча, – раз от разу словно винтом вворачиваешься в эту дыру, пытаясь выскребать что-то, что, например, крепко-накрепко прилипло к стенке. Боль, пот, униженье и покряхтыванья коллег слева и справа.

Йозеф всегда удивлялся, насколько легко его друзья-коллеги привыкли к этому рабству. Фрол, так тот вообще не унывал, хотя его лопата ломалась три или четыре раза за смену. Он будто с удовольствием выслушивал претензии замов и замзамов и возвращался к работе всё такой же радостный и бодрый. «Я больше так не могу», – ныл Йозеф, в то время как его друзья-коллеги безропотно застревали в своих дырах, висели и барахтались. И он действительно больше не мог.

– Я очень хочу, чтобы все пришли за меня поболеть. Если займу первое место, деньги перечислю на реставрацию собора, – продолжал восклицать Фрол.

Йозеф продолжал думать о женщинах. В основном, ему вспоминалась Аполлинария, как будто ее бело-рыжий образ обещал абсолютную свободу от всех социальных обязательств, возможность не работать, возможность заниматься ерундой, бродить по городу и разговаривать о том о сём, чтобы потом целоваться. Кататься на фуникулёрах. Может быть, уехать куда-нибудь подальше. И когда едешь, вдыхать встречный воздух. Или вместе заниматься огородничеством. Или танцевать и читать книги в танце. Кем работал Балык? Снова в голову приходит Балык. Йозеф с ненавистью пытался прогнать его образ, но ничего не получалось. Балык выкрадывал Аполлинарию, легко и ловко уводил её в ночной клуб, постреливая в воздух из золотого револьвера. И Йозеф не мог его остановить. Ах, да. Балык работал в той пекарне, или в той кондитерской, что одно и то же. Конечно, он получал копейки. Зато никогда ни в чём не нуждался. Вроде бы. Почему-то. Да и ходил туда, когда вздумается. И когда он туда ходил, бородачи в красных штанах стонали. Скорее всего, он там не работал, Йозеф ошибся. Скорее всего, он занимался банальным рэкетом. Всё лучше, чем ничего.

Шёл уже шестой час монотонного копания в дырке. Рублей на сегодня почти не осталось.

«Какой ещё золотой револьвер?» – неожиданно подумал Йозеф, – «Какое-то детское у меня воображение».

Антон сосредоточенно работал. Ведь когда-то он был ювелиром. Фрол лежал на полу. Он решил перевести дыханье. Лёжа, он хихикал и похлопывал себя по животу. Йозеф бессильно отбросил свою лопату и двинулся к выходу.

– Куда ты, друг? – спросил Фрол, зевнув.

– Я увольняюсь, – сказал Йозеф. Он ждал, что спросят.

– Да? – раздражённо спросил Антон. – И что ты будешь делать потом? На что ты будешь жить?

– Как-нибудь справлюсь. Мне нужно больше свободного времени. И мне надоело уставать.

– Больше свободного времени. – повторил Антон.

– Времени много не бывает, – сказал Фрол.

– Тебе будто будет, на что его тратить. Хорош молоть чушь. Тебе ни к чему свободное время.

– Как это ни к чему? – обиделся Йозеф.

– Свободное время развращает. Лучше обойтись без него! Лучше тратить его на самые скучные, бесполезные, раздражающие вещи. Так хотя бы у тебя останется повод думать, что ты хотя бы мог что-то сделать, да не получилось, обстоятельства не позволили. А когда у тебя будут все обстоятельства, а ты ничего не сделаешь хорошего, полезного, нужного – оправданий не останется!

– Зачем обязательно что-то делать? Может, я хочу бездельничать.

– Ты хотя бы в этом признаёшься. Но врёшь сам себе. Я знаю твою душонку, втайне ты уже подготовил себя для великих свершений, но когда придёт час – где эти свершения? Какие ещё свершения? Ты даже не сможешь точно сказать, что именно хотел бы сделать. Ты бесполезен! Я бесполезен! И даже Фрол бесполезен, хотя всему улыбается. Нам лучше просто всем заткнуться и заниматься этой ерундой, чтобы потом мы могли притащить свои задницы домой и немного пофилософствовать перед сном о том, как мы устали и почему устаём.

– Дай угадаю, – сказал Фрол, обеспокоенно приподнявшись. – У Антоши снова начинается?

Видимо, да. Никто и не обратил внимания. С виду тихий, милый и добрый парень, Антоша иногда накапливался и начал выдавать театральные монологи. Ему ведь тоже надоедало каждый день копаться в дырках. И когда доходило до края, с ним случался припадок. В этом монолого-припадке Антон был способен на разные глупости и неразборчивый гнев. Не доглядели. А ведь он уже синел, глаза сдвигались всё ближе к переносице. Казалось, он был не прочь убить Йозефа. Фрол подскочил ровно в то мгновенье, когда бестолковая лопата едва не превратилась в смертельное оружие. Антон шипел и безобразно плевался. Фрол приложил его всем телом к спине, затянув в его же собственную жилетку и ограничив дыхание. Затем достал из груди лекарство, накапал Антону в нос. Антон лишился сознания.

Удивлённый Йозеф:

– Ты до сих пор носишь с собой это лекарство?

– А ты разве не носишь? – с грустью, но и с улыбкой спросил Фрол. – Зря ты так насчёт работы.

Вдвоём они посидели возле бездыханного с Антона, затем Фрол пожал Йозефу руку, потрепал его за плечо и отпустил.

– Что-нибудь придумаю, – сказал он, на прощанье всучив какую-то открытку. – Иди.

Йозеф смущённо выходил. Фрол отвернулся, покрутил шурупами у себя в груди, включил меланхоличную мелодию и задумался.

Стараясь выглядеть как начальник, которому дозволено уходить домой в любое время суток, Йозеф спускался по бесчисленным этажам, на ходу рассматривая открытку. Что на ней было изображено: золочённая эстакада, вздымавшаяся над ивленским ледоходом, гоночные машины, гонщики в традиционных рыцарских забралах и ликующие трибуны.

Спустя пару дней, когда везде начались выходные, Нина позвала всех на пляж. И хоть Йозефу она сказала: «А тебе лучше хорошенько отлежаться», Йозеф её не послушал. С собой она взяла фотоаппарат на длинном ремне. Отправились также: Йозеф, за пару с Аполлинарией, всё это время они ночевали в разных местах, поэтому Йозеф немного соскучился. А ещё Аня. Сплошные чёрные линзы без зрачков ясно доказывали, что с трауром по жениху покончено.

Нина переодевалась перед крутым спуском к песчаному берегу. Она повесила старое фиолетовое платье на развесистый, покрытый крючками и ядовитыми ягодами, куст и примеряла новый поясок. Сегодня планировалась фотосессия для глянцевого журнала «Весёлый крот». А это всегда новые наряды, странные ужимки и загадочные позы.

– Отличные у тебя усы, – сказала Нина Аполле.

Усы действительно казались немного гуще, чем раньше, что расстроило Йозефа. Он считал, что девушкам усы не идут.

Они шли, шли, дул ветер, пекло солнце, Аня качала тяжеленными бёдрами и рассказывала о какой-то вечеринке, где нашла много новых друзей. Аполлинария рассказывала, что она немного подбривает усы, чтобы они росли гуще, а Нина продолжала выражать восторг.

– Пускай мужчины не думают, что это их привилегия!

Едва не поранились о китовую кость. Аполлинария стояла у закрытого сувенирного магазина, улыбалась в объектив и прикасалась к одной из своих грудей указательным пальцем. Из-за витрины поблескивал зловещий манекен. И ещё один. Пара пластмассовых рук обвивали пластмассовую шею. Когда Аня наклонилась, чтобы разглядеть получше чьё-то пластмассовое лицо, снова щёлкнул затвор фотоаппарата.

– Какой наклон! Какая грация! – сказала Нина совершенно непонятным тоном. Аня покрутила пальцем у виска, тоже с непонятным почти ласковым выражением.

Йозеф пару раз тоже попал в кадр, но случайно. Для одной фотографии Аня и Аполлинария обняли его с двух сторон, а он выпучил глаза.

Затем миновали парадный вход, сразу же пахнуло морским перегноем, и открылся удивительный вид. Тысячи и тысячи пустых зонтов, замысловатые фанерные «переодевалки», никому ненужные, зарытые в песок, волейбольные сетки, песочные фигуры, хаотично разбросанные полотенца, торжественные изваяния морских царей. Там, где волна прочёсывала раз за разом берег – сверкающие на солнце камни и стекло.

Аполлинария прикрывала свою белизну элегантным зонтиком. Аня смеялась грудным басом:

– Ради такой женщины и я готова на всё!

Нина продолжала фотографировать. Над линией горизонта, там, где вода полностью исчезала в странной пустоте завис гигантский, испещрённый кратерами и вулканами, тёмно-синий спутник. Казалось, ещё немного – и неведомая планета свалится в море, что в свою очередь породит серию землетрясений, цунами, а затем и конец света. Пришлось снова всё объяснять несмышлённой Аполле.

– Это мираж. Ничего особенного. Иногда так, иногда это фрегат в небе или даже воздушный замок. Иногда что-нибудь другое.

– Я однажды видела Кришну в колеснице, – подтвердила Нина слова Йозефа.

– А однажды там показали, как двое с рогами трахаются, – сказала не совсем приличная Аня.

– Да? – заинтересованно переспросила Аполла.

Йозеф мрачно подумал, что Аня специально разыгрывает из себя такую пошлячку. Будто в этом есть своё очарование. Потом пришлось объяснять, почему на пляже так мало народу. То есть никого. Хотя вдалеке ревел чей-то трактор, а ещё далече раздавался тромбон.

– …В такой отличный не жаркий и не прохладный день…

– У нас не принято ходить на пляж, – продолжал Йозеф очередные лекции о кротовских обычаях, пока Аполлинария принимала очередную загадочно-эротическую позу для фотоподборки Нины. – Так повелось, не помню… Вода, конечно, чистая, но люди предпочитают душ в своей квартире. Так практичнее. Кроме того, этот мираж. Если долго оставаться здесь, то можно слишком засмотреться. Говорят, что тогда он станет реальностью. То есть, например, мы видим метеорит, который вечно падает, но никак не упадёт. Если он станет реальностью, то, следовательно, он и упадёт и раздавит нас всех.

Но Йозефа опять никто не слушал. Аполлинария скрестила руки за спиной, по-особенному выставив свой интересный торс. Нина фотографировала и попыхивала электрической трубкой.

Затем Аня и Аполлинария принялись танцевать. Кружиться, а затем бегать по береговой линии, раниться об камни. Приставать к изваяниям. Аня дергала Аполлу за нос и валила в песок. Обхватив друг друга ногами, они переворачивались и катались. На секунду борьба стала нешуточной, лицо Аполлы исказила гримаса ненависти, а Анна покраснела, но вскоре Йозеф убедился, что ему показалось.

Однажды Нина устало присела вместе с Йозефом под зонтик. Он как раз закатал штаны и массировал вывихнутые от ходьбы колени. Нина толкнула Йозефа в плечо и выпустила электрическое облако ему под нос. Йозеф не стал закашливаться. Он потрогал её красивое несимметричное лицо, а она сняла фото-ремень, натёрший ей плечо.

– О чём грустишь?

Йозеф признался.

– Я сначала думал, что она моя девушка. Ну… мы…

– Эта дылда?

– Да.

– Но это…

– И меня это очень расстраивало. Я безответственный человек. Мне быстро надоедает ходить туда-сюда с одной и той же девушкой, говорить о чём-то. Быть обязанным, ну…

– А…

– А потом я вдруг понял, что она не моя девушка и что ничего не нужно делать.

– Поздравляю!

– И это тоже меня расстроило!

– Какой ужас! Но Йозеф! Ведь мы и с тобой тоже встречались. Неужели ты и тогда так мучился?

– Конечно! Мы встречались целых две недели. Я превратился тогда в живого мертвеца.

– Как печально. Но сейчас с тобой всё в порядке?

– Да. Немного ревную, но это пройдёт. Но мне нравится чувствовать себя слегка свободным. Вы все очень красивые, и я могу просто думать о вас, время от времени, ничем себя не омрачая.

– Да… – Нина сделала ещё один фотоснимок, но тут же его удалила. Йозеф не был фотогеничным. Во внешности Йозефа всегда было что-то неуловимо неловкое, дурацкое, это его вечно обеспокоенная рожа, волосы почти всегда дыбом, даром, что он так часто причёсывался, а руки тонкие.

Потом девушки ещё долго развлекались сами с собой. Нина придумала игру в города, а когда и это наскучило: раздела Аполлу, красиво расположила нескольцо цветных ракушек у неё в ногах и стала фотографировать ноги с песком и ракушками. Йозеф просто слонялся. Было пусто на душе. Ближе к вечеру волны прикатили многотысячные колонии поющих медуз и море преобразилось. Их ни с чем не сравнимый высокочастотный писк одновременно и радовал слух и тяжело сказывался на сердечном ритме. Мираж медленно распадался, видимо, собираясь принять другое обличье.

Грохнулись в песок. Растянув ноги. Ели бутерброды с ветчиной. Аня лежала на спине и то дремала, то сонно шутила.

– Тебе какая больше нравится, левая или правая? – спросила она смеясь Йозефа.

Йозеф не понял вопроса, а когда наконец понял, то решил не смущаться и радостно доложил, что левая.

– Наш человек! – весело сказала Аня.

Аполлинария примеряла Анины чёрные линзы. Она сидела на корточках с зеркальцем и наблюдала за своим лицом. Обмакивала линзу в специальную жидкость. Кажется, в итоге ей не понравилось.

Нина сказала, что настал час «одиноких размышлений», включила радио, воткнула иглу в висок, закачала головой в такт никому больше не слышной песни. Йозеф даже не успел заметить, как она уже была облачена в новую одежду: широкие клетчатые шорты, косуха и шуточный колпак, из тех, что носили фроовские гимназисты в выходные дни.

Солнце скатывалось, медузы истошно вопили, образуя плотный массив по всей поверхности воды, мираж принимал форму человека. Восковые исполины-деревья, окружавшие пляж, погружались во тьму и становились тяжелыми, пахучими трафаретами. Ш-ш-ш…

Йозеф режал рядом с окончательно уснувшей Аней, искоса поглядывая на всех по очереди и улыбался. Прошло плохое настроение. Всё замечательно. Свобода и непринуждённость. Завтра будет новый день. Но кое-что всё-таки случилось. Мираж принял форму Балыка. Да, это был именно он – Балык в расцвете сил, почему-то держащий в руке кирпич. На лоб надвинут козырёк, нет трёх передних зубов, что можно списать на ошибку миража, но в целом очень похож.

– Это он? – шёпотом спросила Аполлинария.

Немного испугались, но, впрочем, ведь тут ничего страшного? Договорились не будить Аню, чтобы зря не расстраивать её. Йозеф продолжал думать о том, что всё в этой жизни нужно круто менять, иначе жить станет неинтересно. Но с чего начать?

Дни шли и шли, а Йозефа что-то тревожило, что-то не давало ему покоя. А иногда вовсе пробирала совершенно отчётливая дрожь, бил озноб, ручьями лился пот. Вполно возможно какое-то серьёзное заболевание, но Йозеф списывал всё на обычную взволнованность. Он всё меньше общался со своими друзьями, даже на работе, ночевал в случайных гостиницах или библиотеках, притворяясь постоянным читателем, а сверкающими ночами бродил по набережным в полном одиночестве. Внутренний голос говорил ему – бросить всё и куда-нибудь уехать. Но куда? Везде ведь и одно и то же – об этом внутренний голос так же упоминал.

– Ладно, хорошо, брошу, – однажды сказал себе Йозеф.

И тогда он решил съездить в музыкальную школу, где всё равно не был уже целых две недели и объявить тамошним снобам, что больше они его не увидят.

В воскресный день, когда музицируют и запускают фейерверки все, кому не лень, женщины в чёрных платках выглядывают из балконов со скрипками и гармошками, торжественные рыбаки и цыгане дудят в тромбоны, распугивая рыб, библиотекари стучат в барабаны, Йозеф выкарабкался на козырёк Первой Левобережной Читальни и громко расчихался ярким солнечным лучам. Сам себе он казался вновь слишком помятым и слишком беспомощным, но старался казаться свободным и уверенным.

Возле он с удивлением обнаружил ломоносовских двуногих лошадей и по запаху догадался, что где-то неподалёку братья жарили барашка. Йозеф решил обойтись без их помощи и добраться до школы своим ходом. Идти следовало вверх по улице, школа располагалась на одном из холмов, там где кончается Росянка и начинаются маленькие водопады из льдинок. Дыхания подчас не хватало, Йозеф падал и карабкался, выслушивая насмешки прохожих и пение балконных дев. Иногда улица становилась резко наклонной: Йозеф скатывался назад, поднимался и снова шёл на приступ. В общем, испытание пошло на пользу.

Подойдя к ограде, увидев наконец стройный хрустальный купол и хорошо резонирующий флигелёк на его вершине, Йозеф обдумал всё несколько раз и остался в твёрдом намерении вырвать эту страницу своей жизни из своей жизни навсегда. Сколько бы приятных воспоминаний…

– Здравствуйте, – смущённо поздоровался Йозеф с проходившими мимо музыкантами.

Но его никто не узнал. Люди спешили к уборной яме, что находилась на заднем дворе, в отдалении от здания с флигельком. Дабы не омрачать высокое искусство различными природными нюансами.

На крыльце стояла ещё ватага учениц в коротких платьях. Йозеф подумал, что не смотря на то, что он ещё так молод, то в каком-то смысле он уже и вовсе стар. Некоторые из них ещё вчера едва выговаривали человеческие слова. А теперь каждая – задумчиво прекрасна. Одна из них встретилась с Йозефом внимательным взглядом. «Я уже достаточно взрослая», – будто сказала она. Йозеф испуганно метнулся к перилам. Другая сидела в стороне, облокотившись на перила. Третья читала книгу с замысловатыми нотами.

Йозеф вошёл внутрь. С каждым его шагом овальный коридор школы разражался продолжительным гулом и эхом, а чудовищные изваяния крылатых, рогатых и носатых учителей хищно скалились в его сторону. Йозеф миновал класс аккордеона, класс фортепьяно, класс лютни и поднялся на второй этаж, где у входа бесконечно потрескивал внутренним барабанчиком монумент директрисы, ей он на память и на удачу потёр коленку. Ведь так делали все.

Директриса как раз занималась с новыми поступившими. Они разыгрывали какую-то забавную сцену из какой-то пьесы. Директриса взмахивала палочкой. Миловидная певица с круглым маленьким лицом вращалась из стороны в сторону и бархатно мурлыкала. Трое рослых юношей со светлыми прозрачными причёсками, исчезающими в солнечном свете, вращали смычками. Йозеф стоял в дверях и виновато улыбался, пока директриса его не заметила.

– Почему? – спросила Директриса, запершись с Йозефом в своём кабинете.

– Я не думаю, что это моё, – промямлил Йозеф.

– Тебе лень? Ты сдаёшься? Чем ты будешь заниматься?

– На какой из этих вопросов мне ответить?

Директриса промолчала.

– Я просто не хочу и всё. Не моё. Вдохновение, я имею в виду, музыкальное вдохновение… это очаровательный демон…

– Так, так… – закивала директриса, – Продолжай.

– Он либо окутывает тебя, уничтожая тебя и съедая, либо не испытывает к тебе интереса. А поскольку в моем случае он ничего подобного не испытывает…

– Это ещё почему? – грозно спросила директриса.

– Я думаю, что не испытывает.

– С чего ты взял?

– Мне так кажется.

Директриса вздохнула. Поглядела в окно. Пожевала листок. Йозеф виновато улыбался. Директриса ещё раз вздохнула – «Видит Бог!» – и указала Йозефу на дверь.

– Видите ли, я хотел забрать свою флейту.

– Исключено.

– Мне она нужна.

– Это твой выбор. Флейта останется у нас.

– Эта флейта сделана из ребра моей бабушки. Фамильная вещь.

– Видишь ли, Йозеф. Кто-то приходит, кто-то уходит. Иногда мы рождаем гениев, иногда мы отбрасываем шелуху, вроде тебя. Но искусство вечно, а инструменты искусства – неприкосвенны. Пускай твоя флейта останется там, где ей место.

– Вы не можете…

– Ты знал правила.

– Это моя бабушка!

– Ну и что?

От обиды Йозеф хотел наброситься на эту помешанную на искусстве истеричку. Эти её изящные манеры, эта её оттопыренная губа и вызывающая лысина, ничто так сильно ещё не раздражало Йозефа. И она знала об этом.

Йозеф, чувствуя себя чужим, одиноким, непонятым и непонятным, бежал по струящимся, звонким коридорам и анфиладам. Спотыкаясь, сталкиваясь с учениками, обрушиваясь на учениц, разбрасывая в стороны учителей, красочно извиняясь, пятясь задом, проползая и нарушая гармонию. Но вместо того, что бы направиться к выходу, Йозеф направился в Инструментальный Зал, где и покоилась, заключённая в стеклянный футляр бабушкина флейта. Можно было пройти тихо, вынуть её, завернуть в какую-нибудь тряпицу и выпрыгнуть в окно, пускай, что третий этаж, вокруг растут достаточно развесистые, мощные деревья с фиолетовыми стреловидными цветками. Однако директриса предугадала всё, и парочка полицейских уже поджидала Йозефа здесь.

– Никогда ещё наша школа не знала такого позора, – сказала Директриса Йозефу напоследок, а также напоследок поцеловала его в губы.

Добрый полицейский повязал Йозефу на глаза платок и повёз его в отделение.

Там, он, впрочем, пробыл недолго, около двух часов. Угрюмый участковый долго изучал дело, допрашивая, на каком основании Йозеф собирался совершить преступление, в чём был мотив, а Йозеф просто твердил, что эта была флейта его бабушки и что правила музыкальной школы кажутся ему несправедливыми.

– Что ж, тогда станьте господом Богом и меняйте законы этого мира, как вам вздумается, – повторял в таких случаях набожный участковый, чтобы затем вновь повторить свой вопрос и вновь услышать всё тот же ответ.

Фразы уже вылетали автоматически. Кружилась голова. Маки, подсолнухи, томаты и плющи извивались вокруг, прея в жарком тепличном воздухе. Изящные синие соцветия чего-то там наверху облепливали стеклянный потолок. По земле бегали муравьи, ползали гусеницы. Пахло навозом. Даже стул участкового за эти два часа погрузился в навоз на одну треть. Несколько взрывов – это лопнули переспевшие арбузы. Лишь один раз участковый решил сделать перерыв, чтобы полакомиться свежим плодом.

Если бы не пришел друг Борис, усатый и добрый, со странной угловатой походкой и котом под мышкой, пришлось бы сидеть здесь ещё час. Но участковый вытянулся при приближении важного человека и виновато нечленораздельно крякнул, когда тот спросил, почему Йозефа держат в столь жаркой теплице и даже не дадут платка, чтобы вытереть пот.

Затем Борис повёз Йозефа в закусочную, где они немного поговорили обо всей остальной компании и о том, что у Бориса нет времени, чтобы развлекаться с друзьями, о Балыке, о кошках, о флейте. В качестве неожиданного подарка Борис неожиданно протянул Йозефу ту самую флейту и загадочно, влиятельно подмигнул. Йозеф поблагодарил его и назвал «настоящим другом», хотя уже где-то в глубине души совершенно так не думал.

Добравшись до центрального причала, они уж было собирались расстаться, как вдруг Борис предложил Йозефу прокатиться в мэрию, видимо, надеясь, что тот откажется, но тот не отказался.

Это был как раз тот вечер, когда ледоход немного успокаивается, и между льдин возможно проплыть к самому Ромбу. Но нужно быть осторожным. Их сопровождал старый катерщик со стеклянными глазами.

Их сопровождало молчание. Рёв мотора, звон льда, пыль попадает в глаза. Йозеф морщился, выставляя вперёд руки и задыхался от безвоздушного ветра. Борис гордо, как и полагается, стоял на носу, глядя в даль он с важностью организовывал у себя на груди бархатную бело-синюю ленту. В дали уже показался ромб, катер попал в воронку и, со временем, а когда он сравнялся в движении и скорости с ромбом, стало возможно разглядеть некоторые детали. Здание администрации, административные аллеи и ленивые чиновники, коллеги Бориса. Кот спрятался в одном из многочисленных бардачков, став на время испуганным и квадратным.

Катер носился кругами перед вращавшимся правительственным ромбом, тщётно пытаясь пришвартоваться. Стеклянноглазый ругался и вопил. Лишь на тридцатой минуте кружений, катерщик достал из-под бардачка абордажный крюк, раскрутил его на цепи и метко бросил в специальное кольцо. Борис зарукоплескал, а Йозеф удивился его восторгу – ведь для всех чиновников из мэрии это должно быть ежедневная привычная рутина.

Когда они спрыгнули на берег, тяжёлая ледяная волна опрокинула катер вместе с катерщиком навзничь. Еще через мгновенье его будто не стало, его смыло, его откинуло вместе со всем остальным городом, превратившимся в неразборчивое марево.

– С ним всё будет в порядке, – сказал Борис, однако Йозеф и не особенно волновался. Он привык быть безразличным к судьбе незнакомых людей.

Они шли по аллее, Борис держал квадратного кота в руках, а тот кусался и выл.

– Ну, полноте, – сказал Борис коту.

– Разве так говорят? – удивился Йозеф.

– Я читаю много книг, – ответил Борис.

Вдоль аллеи всюду встречались чиновники на скамейках. Кто-то жевал ланч из коробки, кто-то дремал, кто-то, завидев Бориса, приветственно привставал. Йозефа мотало в стороны. Он был здесь впервые, и не привык к такой карусели. Весь город отсюда превращался в сплошное марево. Ромб ускорялся, Йозефа колотило и один раз пришлось подползти к урне, чтобы слегка высвободиться.

Борис понимающе держал Йозефа за воротник, пока тот высвобождался. Кот спрыгнул Йозефу на спину, а затем лихим прыжком устремился в одну из правительственных рощиц. Йозеф виновато вытер рот и извинился за кота.

– У меня их много, – ответил Борис, – И этот тоже вернется, когда есть захочет.

Йозеф разглядывал всех этих скамеечных чиновников. Некоторые не покидают ромб годами. Некоторые жирны, здесь неплохо платят, за то, что бы ты мог сидеть на скамейке и, например, складывать оригами. Йозеф завидовал им всем, а также завидовал Борису. Потом мелькнула мысль, а что если по дружбе, Борис устроит его на работу здесь. Вот, что может кардинально изменить жизнь. Ведь все знают, что именно в мэрии можно ничего не делать и отдыхать, радуясь каким-нибудь мелочам.

– А что если… – начал было Йозеф, но Борис его перебил.

– Я любил котов с детства, – сказал Борис, – Моего первого кота звали Умка. Потому что он был умен. Умён, но не настолько. Он спрыгнул с высокого этажа и разбился об железный козырек продуктовой лавочки. Ну, той? Помнишь. Я тогда жил на Дырявой улице.

– Помню, помню.

– Потом были Астропитек, Стив Джексон, Лука, Борис Борисыч, Лесоруб, Юю и Шмель. Шмеля я так прозвал, потому что он был похож на шмеля.

– Понятно.

– Ненавижу называть котов банальными именами. Меня просто воротит от имен вроде «Мурка», или «Васька».

Йозеф устало кивнул.

– А когда я стал работать здесь, я решил, что не буду себе ни в чём отказывать. Теперь у меня около ста котов и кошек. Все они живут здесь, в моём кабинете. Я всех помню по именам, а они знают и любят меня.

– Ты никогда не задумывался, что…

– Ты хочешь сказать, что я сумасшедший? Все мы немного безумны. Но кошки… ты бы знал, насколько разнообразны их позы, мимика, даже какой-нибудь невзначайный мявк.

– Но твоя работа…

– С другой стороны, меня беспокоит, что их становится слишком много. Они размножаются в солидной прогрессии. Некоторые умирают, так ни разу и не добравшись до корма. Это меня печалит. Они иногда дерутся друг с другом. Я пытаюсь приблизить к себе самых слабых, тем самым обезопасив их от самых сильных, но даже это не панацея. Стоит отвернуться, как слабому мстят. У них своя иерархия, Йозеф. Это любопытно.

– Действительно.

– Я ощущаю некоторую прелесть власти. Воображаю, будто управляю целым народом. Это очень похоже.

– Но ты занимаешь ответственный пост, здесь в Мэрии, ты фактически и без того мог бы…

– Знаю, знаю… Йозеф. Но люди – это слишком скучно. И разве позволят они, чтобы я относился к ним как к своим кошкам? Вот ты бы позволил?

– Думаю, что нет.

– Кроме того, ведь я не мэр. Так, обычный замзам. Предвыборные гонки не мой конёк. Хотя я и мог бы кое-что предпринять, если бы вдруг стал мэром. Всего за неделю я бы успел построить самый крупный в мире кошачий приют.

– Хм… – Йозеф начал сомневаться.

– Мы бы рассылали послания по всему миру, призывая отдавать лишних кошек нам. И оплачивали им путёвки.

– За счёт города?

– За счёт мэрии.

– То есть за счёт города.

– Ты не разбираешься в политике, Йозеф. Вот в чём твоя проблема.

– Так и есть.

– Это был бы потрясающий приют, грандиозный. В тысячу ярусов, как вавилонская башня. Даже ледоход не сравнился бы…

Йозефу стало грустно. Когда-то Борис был прекрасным дополнением к их компании. В далёкие времена, год тому назад, а, может, полтора: Борис носил экстравагантную кепку, играл в шахматы, ловко стрелял из ружья и любил кататься на трамваях. Чуть-чуть выпив, Борис рассказывал о своих потрясающих сновидениях и учил остальных «отделяться от тела», хотя ни у кого толком не получалось. Борис всё знал обо всех восточных и западных мистических учениях, знал с десяток иностранных языков, причем настоящих, не то, что этот балабол Фрол, играл в театре, снимался в удивительных рекламных роликах и нырял под лёд на спор.

А когда все они вместе уже заканчивали, кажется, второй курс голографического колледжа, на студенческой вечеринке, Борис показал Йозефу ещё одну штуку – одним щелчком пальцев он вздёрнул юбки абсолютно всех дам, присутствовавших в зале. За это свое телепатическое умение Борис чуть было не расплатился разбитой физиономией, но одна из дам, помнится, тогда пришла в такой восторг, что тут же увлекла Бориса куда-то в какой-то кабинет. Ах, то ведь и была Нина. Именно так и Нина влилась в их компанию. Они недолго любили друг друга. Борис начал увлекаться котами, а Нина кройкой и шитьём. Кроме того, Борис оказался равнодушен к женскому полу, а Нина слишком неравнодушна к мужскому. Им сложно было оставаться вместе. Потом котов становилось всё больше, потом неудачно отработав месяц в фотоателье, Борис вдруг сделался курьером в администрации. Это сложная и романтическая профессия, она требует ежедневных ныряний в лёд, падений с парашютов и разбитых фуникулёров, немыслимой скорости и выносливости. Все до сих пор вспоминают пьяного парашютиста, что здесь когда-то работал. То, как он разбился об купол и то, как директор главной водной библиотеки не получил бандероль – был большой скандал, курьера похоронили в безымянной могиле, а тогдашний мэр постановил, что весною больше пить нельзя никому. Борис рассказывал, что знавал того парня. «Ничто и не предвещало беды», – разводил Борис руками.

И тогда ещё Борис был вполне Борис. Но когда ему предложили новую, сидячую должность, уже в самой мэрии, на самом ромбе, должность с баснословным окладом и просторным кабинетом, Борис окончательно замкнулся в себе и окончательно превратился в кошатника. Тем не менее, Йозеф тоже хотел здесь работать. Всё лучше, чем ковыряться в дырках. Хотя бы помощником. Хотя бы курьером.

– О чём ты думаешь? – хмуро спросил Борис, когда они уже поднимались по ступенькам. Но не успел выслушать ответ, как дверь, которую он открывал, отвалилась и чуть не придавила обоих.

Они поздоровались с мэром, что как раз стоял в фойе и разговаривал со странной девушкой, у которой из бока рос кактус. Мэр посмеивался, трогая девушку за кактус, до крови, трогал снова, и в этом было что-то неприличное. Отвлекшись на Бориса, Мэр лукаво улыбнулся, а перед Йозефом даже поклонился.

Кактусовая девушка провожала Бориса и Йозефа до его кабинета. Несколько крутых лестничных проёмов. Она оказалась журналисткой и вела какое-то неинтересное расследование. Йозеф показался ей привлекательным поводом немного отвлечься от работы, даже не смотря на то, что его вновь начало мутить.

– Я подожду, – мягко и понимающе сказал Борис, – Возвращайтесь ко мне.

Журналистка помогла Йозефу добраться до гостевой комнаты, что представляла собой обширную ванную, по краям которой располагались некоторые гости. Всем им было плохо, каждый время от времени… Впрочем, журналистка присоединилась к Йозефу, чтобы не смущать его.

– Всем нам надо худеть, – сказала журналистка, вставив два пальца в рот.

Вращение, вращение… раздваивались жёлтые канделябры, учетверялись лица блевавших гостей и их выпученные глаза были похожи на битые всмятку яйца.

Переводя дух, Йозеф подполз к стенке. Журналистка подползла и прилегла рядом, достав зеркальце и помаду.

– Удивительно, – сказала она. – У вас такое странное выражение… вам никто не говорил об этом?

– Выражение чего?

– Лица, лица, я имею в виду, – она всхохотнула, – Прекрасное белое личико. Благородная бледность!

– Нет, мне такого еще не говорили. Я бледен потому что мало сплю и не веду здоровый образ жизни, в этом мало благородства. Кроме того, я только что блевал.

– Вы здесь надолго? Можем прогуляться по льду, познакомимся. Сегодня хорошая погода.

– Я не…

– Да-да-да. Не смущайтесь. К чему смущаться? Мы взрослые люди. Давайте на ты.

– Хорошо, будем на ты.

Йозеф взял её за ладони, внимательно посмотрел в глаза и повторил:

– Ты.

Затем поднялся и вышел, направляясь уже к кабинету Бориса, даже не попрощавшись, хотя всё указывало на то, что они с журналисткой больше никогда не встретятся.

Впрочем, почему? Она так же миловидна, как и многие другие. Возможно, с ней интересно. Она открыта, она сразу же берёт тебя в оборот. Она спонтанна. Просто находка! Но Йозеф чувствовал усталость. Он и так за эту неделю влюблялся около пяти раз. Многовато. Нужно себя ограничивать.

Борис с восторгом демонстрировал Йозефу свой кошачий кабинет. Всё было заставлено мягкими кошачьими аттракционами – лесенки, качели, ватные тумбы и удивительные колокольчики. Некоторые дрались и подвывали, но большинство хаотично мяукало и перемещалось из стороны в сторону. Пахло неприятно, но Йозеф уже привык. Он вознамерился работать здесь, может быть, в соседнем кабинете. Но об этом ещё нужно заявить.

Когда уже разговоры про кошек сами себя исчерпали, вроде бы и появился подходящий момент, однако вошел какой-то клерк с картиной под мышкой. Это был портрет продолговатого мужчины с козлиной бородкой.

– Надо бы повесить, – сказал клерк, осторожно переступая через груду свежих котят под взором их строгой мамаши.

– Что? Неужели этот подонок Продолговач выиграл выборы? – спросил, нахмурившись Борис.

– К сожалению, да. Три голоса против одного.

– Черт, если бы я проголосовал за Гуслистого, если бы еще ты, – Борис невоспитанно ткнул Йозефа в грудь, – И еще кто-нибудь двое… Черт! Это было так просто! У нас столько друзей – Нина, Антон, Фрол…

– Но вы этого не сделали, – пожал плечами Клерк, – Так что попробуйте продавить Гуслистого на следующей неделе.

– А мне нравится Продолговач, – промямлил Йозеф.

– Да что ты понимаешь в политике!

– Я помню, он уже был мэром два месяца тому назад – и ничего плохого не случилось. А этот Гуслистый….

Впрочем, Йозеф не вспомнил, чем Гуслистый так перед ним провинился. Был же еще третий вечный кандидат, но его имени Йозеф не упомнил.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.