Предлагаю Вашему вниманию серию романов «Архипелаг Монте Кристи»:

Церковная традиция говорит, что дьявол сосредоточен на лютой, всепоглощающей любви к себе и все хочет вместить в себя. И потому:

Все мы эротоманы. Если не зацикливаться на слове в его смысле, связанном с эротикой и сексом, а в более широком смысле.

Википедия: Эротомания (эротоманный бред, эротический бред) – бредовая убеждённость, что человек любим кем-либо, обычно не питающим к нему никаких чувств или не подозревающим о его существовании.

Иногда эротоманией называют ещё гиперсексуальность – патологически повышенное половое влечение, часто сопровождающееся половыми извращениями. К женщинам применим термин – нимфомания, к мужчинам – сатириазис.

Мы привыкли, что эротомания – это именно состояние, так или иначе связанное с половой сферой. Т.е. стремление получать удовольствие от половой сферы собственного тела, в различных интерпретациях от простого фантазирования и наблюдения до самых извращённых в нашем (но не его) понимании вариантах, – и при этом собственно гамма ощущений концентрируется в его половых органах или мозге, представляющем эти ощущения.

Считается, что чувства и ощущения, испытываемые в гамме ощущений полового инстинкта, являются самыми сильными, самыми желанными и превалирующими в жизни. К половому удовольствию человек стремится в самых, казалось бы, не соответствующих условиях, не смотря даже на угрозу гибели и уничтожения как его самого, так предмета его стремления. И это не инстинкт размножения! Ведь нельзя назвать инстинктом размножения для вида и индивида то, что само по себе может привести к гибели одного или обоих партнёров.

Вознесённое на вершину воспевания чувство, которое толкает людей друг к другу в болоте, под артиллерийским огнём, в пустыне накануне гибели, перед последним шагом пары в бездну пропасти, – можно ли назвать это инстинктом размножения? И уж тем более невозможно назвать инстинктом размножения чувство, которое толкает партнёров к однополой любви независимо от того, к какому полу это применять. Гомосексуализм и лесбийская любовь, – геи и лесбиянки, – не могут давать потомство и тем самым продолжение вида, но однозначно подпадают в нашем обывательском понимании под эротоманию. И половой акт в презервативе, – если отбросить предохранение от заболеваний, – преследует не получение потомства, а получение однозначно удовольствия от самого полового акта.

Но давайте представим себе этот термин в более широком понимании: как состояние, в котором человек или животное стремится получить УДОВОЛЬСТВИЕ. Ведь по силе своей удовольствие других сфер и рецепторов порой не менее, а даже более сильное, чем от половой сферы. А если учесть, что в получении удовольствия построена вся наша жизнь, то это становится очень актуальным вопросом.

Самый простой и примитивный путь получения удовольствия – еда и питье. Не надо говорить даже об изысканных блюдах и напитках! Ведь сильно голодному человеку достаточно порой простого хлеба или столь же простого кушанья, и он получает в конце акта приёма пищи столь сильное удовольствие, что закрывает глаза и впадает в состояние лёгкой эйфории. Столь же сильное чувство наступает у путешественника, достигшего источника воды – простой воды – в пустыне после достаточно длительного воздержания от воды или предельной экономии её. Заметьте, что это не соки и не яства, – это простые хлеб и вода!

Человек, получающий пищу и напитки, которые оказывают усиленные ощущения на его рецепторы вкуса, на рецепторы наполнения желудка, рецепторы «сахара крови», – автоматически начинает так же получать удовольствие. И уж тем более получается ощущение удовольствия от пищевых добавок, – усилителей вкуса и запаха, – которыми перенасыщена наша индустриальная пища. Хоть естественного (соль, перец, корица, травы, ароматы), так и искусственного происхождения.

Сравнимо ли это ощущение удовольствия с половым удовольствием? Если кто-то говорит, что нет, тогда пусть объяснят мне тот факт, что достаточно много индивидуумов раскармливаются до такой степени, что не могут заниматься сексом просто от собственного веса, – ну, кроме как созерцательным вариантом. Если они понимают, что столь огромный объем не позволит им вступить в половой контакт с теми, кто сильно влечёт их, уже лишь только потому, что объект внимания заведомо смотрит с отвращением на столь расплывшееся от жира тело. И всё равно не стараются изменить что-то, и продолжают «жиреть». Не говоря уже о том, что все понимают вред здоровью от такого ожирения, сокращение жизни, уменьшение комфортности жизни, – и всё равно продолжают поглощать пищу кусок за куском.

А как привыкшие к большому потреблению воды люди продолжают это потребление явно или тайно при медицинских противопоказаниях? Это тоже вариант получения удовольствия? Ведь превышая норму потребления той же воды в условиях, которые не требуют от организма такой нагрузки, они тоже понимают, что вредят своим органам. На фоне отёков, – вне зависимости от причины отёков, – они продолжают потреблять и потреблять воду в повышенных количествах.

Движения, мышечная нагрузка… Большинству людей кажется, что мышечная нагрузка, – это не может быть в удовольствие. А теперь вспомните, как ПРИЯТНО ноют мышцы после прогулки, после игры в волейбол в приятной компании, после плавания в море. В своей жизни я видел шахтёра, только что поднявшегося из шахты, где он всю смену ворочал тяжести, что называется «до седьмого пота», но после приезда в общежитие тот спускается в спортзал на снаряды и начинает отжимать и отжимать «железо», ухая от удовольствия и крича в экстазе: «Какой кайф!» И ведёт себя буквально как человек, занимающийся сексом! С таким же полуприглушенным сознанием, мутным взглядом, блаженной улыбкой, дрожащими от возбуждения мышцами. Это ли удовольствие не сравнимо с эротическим, буквально с половым?

Или получение удовольствия от исполнения профессионалом: балериной или танцором танца бального, или пианистом или скрипачом большого произведения. Они с закрытыми от удовольствия глазами могут творить и творят такие шедевры, что сами от них впадают в экстаз. Сколько раз наблюдался такой экстаз в театрах, на ледовых катках (типа чемпионаты мира по фигурному катанию), на танцполах, на эстрадах? От чего они получают больший экстаз: от самого танца, от предвкушения триумфа, от грядущих буйных аплодисментов? Трудно сказать. НО ПОЛУЧАЮТ!

А взять танец в любом клубе. «Уйди мужик (уйди дамочка) – я танцую!» – с полузакрытыми глазами говорит индивидуум при попытке отвлечь от танца. Можно ещё понять парочки (разнополые или однополые), прижавшиеся в танце и ощущающие волнения от прикосновения. Но такой же ответ можно вполне получить и от индивидуума, одиноко танцующего «для себя» в полном одиночестве посреди пустого зала.

Или вот музыка в зале оперного театра – мой собственный стих о пережитом в опере:

Божественная музыка, восхитительные движения,

Па-де-де, па, па-де-труа,

Волшебное звучание, приглушённое освещение, -

А потом прогулка по городу до утра…

Колонны в золоте, статуи страсти, -

Поистине, императорский дворец…

Женщина рядом в вечернем платье,

И улыбающийся с иконы Творец…

Дирижёрская палочка в непрерывном движении,

Цветы для примы, реверансы, поклоны…

И скольжения души в изнеможении от освобождения

Огибают в полете колонну за колонной.

Растворяюсь в музыке, в наблюдаемых движениях…

Сжимаю программу в потном кулаке…

Изнеможение, погружение, освобождение, восхищение, -

Отделяюсь от тела, парю на потолке…

Плыву по волнам танца и счастья,

Погружаюсь в сплетение холода и огня…

А женщина, улыбающаяся в вечернем платье,

Почти непрерывно фотографирует меня.

И, кажется, что нет войны, бортов, разрывов снарядов,

Нет звёздочек, змеи и седины капитана:

И держит меня за руку папа, сидящий рядом,

И улыбается сидящая рядом мама…

Танец без страховки на проволоке над пропастью. Или между небоскрёбов. Вы же скорее всего видели такое в кино, в документальных кадрах, в репортажах. Что, если не удовольствие от риска и свободы в этом воздухе толкает людей на такое с нашего понимания безумства.

Можете сказать, что танец на проволоке сродни всем тем занятиям и удовольствиям, сопровождаемым выбросом большого количества адреналина в кровь, – адреналиновой наркоманией:

– Стою у самой пропасти, у края,

Порывы ветры в спину трутся, как коты, -

Какой из них меня столкнёт, – не знаю, -

Да и не в этом прелесть высоты-

– Ныряю в бешеный водоворот прибоя,

Захлёбываюсь пенною волной,

Со страшной бурей я – песчинка – спорю,

Не зная, чем закончится тот бой-

-Толчок ногой у самого порога,

Инструктор перекрестит по пути, -

Раскроется ли парашют, – у бога

В полете вниз, в который раз, спроси-

– С медведем злым, огромным, бурым в чаще

Поспорить, когда есть в руке лишь нож, -

Рогатина была б сподручней, краше,

Да где ж её в пылу борьбы возьмёшь?..

– Рванулся ввысь огонь из новых скважин,

Расплавились и балки, и мосты.

И неизвестно, кто погасит, кто замажет, -

Коль этого не сможешь сделать ты-

– Зрачок обреза смотрит на меня,

"Броня" надетая мне кажется безделкой,

Коль из ствола рванётся шквал огня-

Hо я успею первым в перестрелке-

Игра с огнём, с прибоем, с высотой,

Игра со смертью и игра с любовью, -

Что лучше: наркота или запой,

Или игра адреналина с нашей кровью?

Лишь развлеченье все для экстремалов, -

Скачки, полёты, брызги, крики, взрыв-

Звучит в мозгу девиз один лишь старый:

Пройди по краю и останься жив!

А чем не сродни экстаз от проделанной работы? Когда сам «прорыв» есть кайф! Когда конец «прорыва» есть кайф! Когда после этого ничего не хочется, как после бешеного всепоглощающего всё сжигающего буйного необузданного полового акта, – и ты лежишь на кушетке, в кресле, даже просто на холодном полу и ощущаешь такую заполненность от этого кайфа…

Богов, чертей ли навсегда презрев,

Старуху смерть схватив рукой за глотку, -

Кому-то это надо бы уметь,

Иначе б не было от экстремалов толку!

Скачок адреналина, словно взрыв!

Горит работа рук, ход мыслей ясен. …

МЫ СДЕЛАЛИ! И вновь идём в прорыв!

И вкус ПОБЕДЫ сладок и приятен…

Не все такие состояния однозначно оцениваемы и безразличны окружающим. Ведь есть люди, получающие кайф от убийства, от мучений других людей, от потоков крови разной интенсивности: от просто разбитого в кровь костяшек пальцев кулака до выжженных земель, разорённых селений, городов, до уничтоженных материков, газовых камер концлагерей, ГУЛАГов, Великих Яров… Больно нам, – но организаторы этого всего скорее всего испытывали другие чувства, сродни экстазу.

Вы скажете, что это сродни садомазохизму? Согласен. Но почему тогда это не часть понятия эротомании? Причинять боль, испытывать боль… Если вглядеться в лица на этих картинах, то можно понять, что видел художник Иван Владимиров (1869-1947), – получение удовольствия от уничтожения себе подобных. Фото с сайта художника.

Про драки и писалось, и снималось в кино, – «Ну, что ж, давайте повеселимся!» – и народные фразы типа «Что же за свадьба без драки», и даже рисовалось, – об увлечении драками и получаемом от них удовольствии информации много. Тоже вариант эротомании? А фраза «бьёт – значит любит» – это от мазохизма?

А когда придушивают себя петлей? А членовредительство?

А за получение удовольствия от приближения смерти – я умираю за родину, за любовь, детей и пр. – даже агитировали во все времена и всеми народными лидерами. Как в собственной наигранной манерной речи выступлений, так и непосредственно в первых рядах атакующих войск. «На миру и смерть красна!». Кричавший призывы умереть за родину, за веру или правителя – что, испытывал удовольствие? Получал экстаз? Входил в раж? Опьянялся энергетикой боя? Заражался сумасшествием толпы? Захлёбывался потоком адреналина в крови от предстоящей опасности и риска покинуть сей грешный мир? Сродни адреналиновой наркомании? От вида крови – своей и чужой?

Следующая ступень – наркотики и алкоголь, да и все дурманящие вещества. Как природного, так и искусственного происхождения. Но слишком разные по действию, вреду, продолжительности, дозировкам и пр. Но они слишком разноплановые: вызывают сонливость и возбуждение, галлюцинации или отрешение, бесчувственность и повышенную чувствительность, повышение полового влечения, дезориентацию, веселье, слезы, – слишком много различных описаний состояний от различных активных веществ. Только ли эйфория? Каждому своё? Как на воротах Бухенвальда? Уединиться в собственных ощущениях и уйти от мира? «Уколоться и упасть на дно колодца»? В этом приятность? Эротомания?

Но ведь получают же удовольствие и от созерцания заката, прекрасной картины, статуи, леса, пустыни, степи, – да мало ли предметов не только созерцания, но и вдохновения. От прикосновения, от совместного дыхания, от аромата цветов, от брызг водопада, от крика птиц в лесной чаще, шума прибоя, – продолжайте список сами.

А от обиды – любит обижаться – сродни мазохизму? Или пиар, игра на публику – даже в семейном театре одного актёра, игра для самого себя? Получают удовольствие? От собственных слез и вызвавших их мыслей?

Поглаживание животных – наверно особая статья: от эстетики до зоофилии. В какой-то восточной стране был снят художественный фильм (позабылось название), где парень получал удовольствие, когда гладил кроликов или что-то мягкое и пушистое. И душил их при их попытке побега. Однажды гладил голову девушки, – и убил её для того, чтобы она не мешала ему её гладить, не вырывалась. Болезнь? – Да. Но почему при наличии болезни мы будем отрицать, что это приносило ему неописуемое удовольствие.

А если получаешь удовольствие от стихов – чтения и написания, – и прозы: от написания и от восторженного восприятия окружающими – возможно, в равной степени, или в разных пропорциях, или … Но получаешь же!…

Так правомерно ли понятие ЭРОТОМАНИЯ, ЭРОТОМАН в широком смысле этого слова?

И кому какое дело, чем я себя для этого гроблю: ядами, членовредительством, алкоголем, драками, адреналином, сексом, наркотиками, едой, напитками? А?…

Господи, да куда же ты смотришь? И куда смотрел ранее? Что это: новый путь или наказание за прошлый?

Впрочем, я тоже продолжаю думать, что мир – это микроскопическое болото или лужа, в которых мы, инфузории-туфельки, постоянно сталкиваемся и непрерывно толкаемся локтями. Кто-то просто расширяет свободную зону вокруг себя, другие питаются теми, с кем сталкиваются. Одни соседствуют и завидуют, другие обмениваются или делятся генетическим материалом. И если вы думаете, что, уйдя в другую часть этого болота, ты гарантированно не встретишь встреченную при разных обстоятельствах «туфельку», даже если она тебя не ищет, то в этом месиве жизни, в котором все содержимое постоянно перемешивается, – ты абсолютно не прав. А если ТА «инфузория» ещё и жаждет тебя найти для собственных целей, подталкивая различными методами к поискам тебя других «инфузорий», то вы встретитесь значительно скорее и не всегда предсказуемо.

Ну как можно было мне, Джульетте, – мать звала Жуля, а друзья Джулей, – попасть на глаза этому уроду после того, как он пообещал отрезать пальцы на одной руке. Только потому пообещал, что она играла на конкурсе лучше, чем его сын. Сынок… Вечно вычурно и безвкусно одетый в самые дорогие шмотки от великих кутюрье мира, приехавший на самой дорогой машине, машущий публике рукой с таким огромным бриллиантом, что он не помещался по ширине среднего пальца. И скрипка была у него то ли от Антонио Страдивари, то ли от Гварнери дель Джезу. Для Джули значения не имело, какая у скрипки история, если извлекать звуки из неё разрешают таким дебилам, как этот толстяк. Она не была согласна, что музыку великого мастера можно так коверкать, и не только высказала это в микрофон при всей честной публике, но и постучала костяшками пальцев сначала по лбу исполнителя, а потом по деке скрипки. На удивление звук в микрофоне получился такой похожий, что это вызвало весёлый смех в зале и в жюри.

У самой Джули скрипка была от местной мебельной фабрики, но это не мешало ей исполнять на ней произведения великих мастеров, современные мелодии и собственные импровизации. Однажды она от любопытства дома сняла все струны, кроме одной, и попробовала что-то исполнить на ней, как это сделал на своём известном концерте Николло Паганини – Скрипач Дьявола. Или это было только легендой? Ей безумно хотелось почувствовать себя такой Дьяволицей, от которой бы шарахались церковники, осеняя себя крестным знаменем при её игре. Нельзя сказать, что она была удовлетворена качеством собственного исполнения на одной струне, но сама идея оказалась воплощаемая в жизнь. Конечно, буйная фантазия представила ей сцену, на которой она исполняет что-то бурное, буйное, – например, «Шторм» Вивальди, и при этом лопаются одна струна за другой, свисая потом с грифа и деки бессильными обрывками. Как погибшие в бою товарищи, которых она не может и не вправе предать, и остановить не только концерт, но даже этот «Шторм». И она продолжает играть сначала на трёх, потом на двух, а потом и на одной струне. Она закрыла глаза и исполняла дома сама для себя это бессмертное произведение и… И вдруг дико засмеялась в голос, почувствовав себя такой Дьяволицей, почувствовав, что смогла бы так играть даже перед публикой.

И рядом с тем «сынком» она прямо на сцене перед зрителями и жюри демонстративно отпустила колки так, что провисли все струны, кроме одной. Даже председатель жюри, сначала негодовавший от её выходки, остановился, не успев произнести приказ убрать её со сцены. Он ждал, уже понимая, к чему она готовилась. И зал затих с первыми ударами смычка по струне. Последней рабочей струне, которую она оставила натянутой. Сначала медленная и заунывная еврейская мелодия новой импровизации перешла в бодрый марш непонятно кого и чего, потом марш сменился скрипом лесопилки и закончился безумством бешеных созвучий и дьявольских сочетаний темпа и ярости. Когда импровизация закончилась, зал сначала сидел несколько секунд молча, а потом взорвался бурными, – даже буйными, – аплодисментами. А когда она протянула свою скрипку с отпущенными струнами «сынку», до сих пор стоящему рядом, тот под громкий хохот того же зала просто сбежал по ступенькам и убежал из зала вдоль сцены.

Судьи засчитали ей победу. Правда, председатель жюри отметил, что её исполнения «зачётных» произведений и до «фокуса Паганини» были неподражаемы, а потом вообще стали «нетипичны и афферистичны, но на грани аффекта и эйфории одновременно». Это были его собственные слова. Публика встретила такую характеристику овациями, а папенька «сынка», которому победа в конкурсе была щедро оплачена, пообещал отрезать ей пальцы.

У меня есть все стадии развития соединения. Что называется, на любой вкус и цвет. Только выбирайте и получайте.

Гранула конечного продукта практически равна весу и размерам макового зерна. А в 1 грамме мака содержится до 10000 семян, и по форме – гранулы один в один, только форма немного другая. Т.е. в грамме вещества содержится до десяти тысяч доз! Это от десяти до двадцати лет ежедневного приёма. ТОЛЬКО В 1 ГРАММЕ!!! С вариациями суточной дозы. А в ста граммах препарата?

По рождению он был так близок к Солнцу, как не был никто в его селении. Эту уверенность со своим молоком передавала ему мать, которая родила его на границе ночи и зори высоко в горах. Роды начались раньше срока, когда она возвращалась домой от родителей и как раз была на перевале. А когда он стал подрастать, то отец стал брать его высоко в горы, ближе к светилу, первым услышавшему изданные им при рождении звуки в розовом свете новой зори.

Зорац-Карер (Զորաց Քարեր – камни воинов, каменное войско) или (Քարահունջ – поющие камни) – так переводилось его имя. Родители долго спорили об имени: камень или воин, – но к общему согласию так и не пришли. Потому пришли к компромиссу – камень и воин в одном лице. Родители так и звали его: мать, если в гневе, кричала Зорац, отец – Карер. Но в основном родители звали его Зора, друзья – Зор, девушки – Кремень. Никому никогда не было интересно ни значение его имени, ни то, что имя само диктовало в жизни сначала ребёнку, мальчику, потом юноше его последующий путь, возможно, судьбу.

Никто в их селении никогда не задумывался, может ли имя ребёнка определить его жизненный путь. Было слишком много других забот у этих молчаливых горцев и их многословных крикливых жён. Как-будто немногословие мужчин, как и гор, которые они так любили, компенсировали их женщины, которые так любили этих мужчин.

Когда ему было 6 лет дядя Гагик, – брат матери, – взял его на всё лето в горы пасти отару овец. Свобода, которая сопровождала мальчишку во всех отношениях, ограничивалась только тем, что он не мог побежать домой, к родителям. Да ещё вставать надо было рано, пока солнце не припекло, и овцы могли вволю полакомиться сочной травой. Спать по вечерам ему не хотелось вообще, но под длинные разговоры и рассказы дяди с напарником он невольно быстро приходил в сонное состояние, и его относили в постель из травы.

Было интересно смотреть из пещеры, когда шёл дождь. Мужчины все спали около входа в пещеру, куда на ночь загоняли овец, – чтобы овцы не попытались сбежать, а звери не рискнули войти. И когда шёл сильный дождь, никто из укрытия не выходил. Овцы ели припасённую траву, а мужчины оставались на своих ложах около костерка и вели бесконечно долгую беседу. А мальчик стоял или сидел около выхода и наблюдал за каплями и ручейками.

Небо в такой день было закрыто грязно-серым покровом из туч, иногда становящимся чёрным. Через него не могли пробиться лучи солнца. В расселинах гор в такие дни становилось почти темно. По небу плыли грязные обрывки облаков, словно грязная вата в мутной воде. А вода лилась с неба крупными каплями, омывая зелень и скалы. Дождь приносил прохладу и какой-то покой, от которого хотелось – нет не спать, – дремотно сидеть у входа и бесконечно смотреть перед собой наружу.

Но чаще всего погода была яркая, солнечная. Сочная трава зеленела на склонах, редкие деревца коряво тянулись к свету из расщелин. На таких деревьях редко вызревали крупные плоды, – им что-то мешало, – или недостаток влаги, или просто высота над уровнем океана. Но зато ягод было много, и они были большим подспорьем в рационе пацана. Он каждый день наедался их, что называется, «от пуза», вечно ходил с выкрашенными в разные цвета губами. Рубашки и штаны тёмных оттенков не всегда показывали оставленные на них следы ползания по траве и раздавленных ягод.

Можно было громко кричать, бегать по склонам, играть со сторожевыми собаками, тискать к груди маленьких ягнят, пить овечье молоко и лакомиться свежим овечьим сыром. Когда пастухи готовили шашлык, то ему доставались самые вкусные, как он считал, куски мяса. По губам на землю текли жир и сок этого мяса, он облизывал губы и руки, чего дома ему категорически не позволяли родители.

Дядя Гагик сделал ему из ствола какого-то дерева лук, а из веток того же дерева и перьев диких птиц стрелы с острыми наконечниками их заточенных обломков овечьих костей. Этот лук потом всегда хранился в пещере на постоянном стойбище пастухов, и каждый год, когда мальчик, а потом и юноша, приезжал к ним в гости, он находил его там и охотился на мелких птиц и грызунов. Иногда попадались какие-то зайцы, однажды он даже попал в лисицу. Постепенно благодаря этим упражнениям с луком оттачивался глазомер и точность движений рук.

У штабелей морских контейнеров стояли двое.

Один огромного роста и широкий в плечах. Лоб широкий и плоский, как будто им часто били по ровной поверхности. Или наоборот, – доской по лбу с размаху. Приплюснутый и немного свёрнутый в сторону нос, – результат многочисленных драк в детстве и юности, наводил на те же размышления о ровной поверхности при соприкосновении, – но с оттяжкой в сторону и вверх. Широко посаженные глаза без ресниц сидели глубоко в черепе под широкими надбровными дугами, словно глубоко забитые шляпки гвоздей. Нечасто бритые щеки как в узел кисета собирались в вытянутые вперёд губы, вечно сухие и потрескавшиеся в углах рта. Когда обладатель такого лица хмуро смотрел в твои глаза, хотелось куда-то спрятаться или хотя бы потупить глаза. А то складывалось впечатление, что он сейчас ударит тебя широким плоским лбом и разобьёт твою голову, как арбуз. В дополнение этого, у него были кулаки – размером с голову среднего человека, – и обувь 47-го размера большой полноты с высоким подъёмом. По какой из перечисленных особенностей его прозвали Кувалда можно было бы подискутировать, но сам Кувалда таких дискуссий не любил, и потому они затихали сразу же, так и не начавшись. По профессии гоп-стопник, охранник, часовой, часто стоял «на стрёме». Не то чтобы туповат, но как можно поручать дело с тонким одесским юмором или изысканную кражу человеку с таким обликом, – не представлял себе никто. Да и одевался он в свободный покрой пиджака и широкие брюки, и никогда не одевал рубашку между майкой и пиджаком, – как и кепи.

Маленького росточка его друг был прямой противоположностью. Худенький, – «аж светится», – сказала бы любая мать и протянула бы ему кусочек сала. Головастенький с длинноватым носом, большими ушами, тоненькими ручками, пальцами, ногами, – и микроскопическим размером обуви. За то в брюках клёш, жёлтой рубашке, клетчатом кепи и красном галстуке. «Щегол» – сказали когда-то пацаны во дворе, ещё в школьные годы, – да так и не вырос он в птицу большего размера и воровского веса, да и специализация форточника этой кликухе очень способствовала.

Теперь эти двое стояли перед сложенными в многоэтажные штабеля морскими контейнерами и спокойно осматривали их.

– И где, ты говоришь, тут товар прятали? – низким хрипловатым голосом спросил Кувалда.

– А я и не говорил, что прятали. Просто я видел, как его завозили в них электрокарами в больших коробках. Или ящиках, – я в вечернем свете не разглядел хорошо. Их подвозили какие-то крытые грузовики военного образца, работали – перегружали – исключительно мужики в какой-то неизвестной мне форме, хотя электрокары брали у местных. Сами привезли, сами сгрузили, сами занесли. Контейнеры опечатали и уехали. И все были при автоматах и в разгрузках, хотя и не военные. И мне показалось, что у всех рации.

– Да, обычно сопровождающая охрана грузом не занимается, а вызывает биндюжников, чтобы потели они. А тут или секретность какая-то, или осторожность. В любом случае, интересно, что там в коробках. Может быть и нам что-то понравится и пригодится…

– Вот и я об этом гутарю. Да и давно это было. Судя по тому, как ведёт себя растительность около штабелей, особенно перед дверями контейнеров, их не открывали год. А то и более. И на пломбах пыль и грязь естественного характера, и не повреждённая.

– Думаешь, что-то сгрузили на временное хранение?

– Или на длительное, вместо склада. Кто будет в этом месте что-то проверять, если эти контейнеры и их хранение оплачено? Обычно-то тут хранят пустые контейнеры, хотя и их опечатывают.

– А может быть, о них просто забыли?

– Ну ты, Кувалда, просто ребёнок! Какой же хозяин забудет о своём товаре?

– А если он умер, и никому не сказал о хранилище?

– Тем более нам надо его проверить на предмет нужности нам. Покойник нам ничего уже не сделает. А нам может пригодиться.

– Так как мы туда попадём? Пломбы срывать стрёмно, – вдруг к сигналкам подключены.

– Я осмотрел весь периметр и нашёл в одном месте щель, в которую я, если ты мне поможешь раздвинуть щиты на стыках, смогу пробраться. Там, похоже когда-то контейнер чем-то грохнули, листы кувалдой подогнули, но сварить друг с другом забыли. Вот щель и осталась.

– Но это ж только один контейнер?

– А ты не жадничай, – это только разведка. Если там что-то ценное всплывёт, то тогда мы вернёмся и подумаем, как распотрошить все коробочки.

– Хе-хе-хе… Лады. Разведка, – так разведка. Но и взять надо побольше всего, что найдём, даже если разведка.

– Само собой, кореш! А теперь давай, помоги мне, а то я…

– … а то ты Щегол, и с медвежьей работой не знаком и не справишься.

– Да ты болтай меньше, и раздвигай листы.

Уже теряя сознание, девушка успела подумать: «Не успела. Жаль…»

Та же мысль пришла, – или продолжилась? – у неё в голове, когда сознание стало медленно восстанавливаться: «Не успела? А жаль… Жаль…»

Потом стали приходить ощущения от тела, от кожи, от… Стоп! Кто-то дышит рядом? Или показалось?

Открывать глаза? Или подождать? Надо прислушаться.

Рефлекторно пошевелила пальцами рук. Вроде бы все на месте. Боль, в любом случае, не чувствуется. Будем надеяться, что никто их не отрезал.

– Сейчас я плыву вверх и хватаю эту муху. Она не большая, потому сильно удерживать её не придётся, – она быстро утонет и захлебнётся в воде. Хотя двигаться будет ещё некоторое время…

Рыба выпучила глаза после броска к поверхности и теперь ждала, пока удерживаемая ею в зубах муха остановит свои движения. А потом проглотила её.

Ей снились руки. Ей почти каждую ночь снились руки. Это стало каким-то наваждением. Будучи отличным психиатром, она пыталась исследовать свои ощущения, дифференцировать их, классифицировать. Известно, что ночные сны часто являются отголосками того, что происходит с человеком днём, дополнительной обработкой «недоработанной» в бодрствование информации, выплескиванием недопережитых эмоций, невысказанных фраз, неуслышанных или недослушанных слов…

У меня есть все стадии развития соединения. Что называется, на любой вкус и цвет. Только выбирайте и получайте.

Плотность конечного продукта практически равна весу и размерам макового зерна. А в 1 грамме мака содержится до 10000 семян, и по форме – гранулы один в один, только форма немного другая. Т.е. в грамме вещества содержится до десяти тысяч доз! Это от десяти до двадцати лет ежедневного приёма. ТОЛЬКО В 1 ГРАММЕ!!! С вариациями суточной дозы. А в ста граммах препарата? А в тонне? А в сотне или тысяче тонн? Идеальный наркотик!

И мне теперь с этим запасом не нужен ни их новый мир, ни их похотливые мужчины или слюнявые женщины… Я сама могу всего теперь достигнуть.

Ведь у меня на разных складах, припрятанных по всему миру, – сознательно дробила «корзинку», – хранится сотни, если не тысячи тонн этого вещества, а также мегатонны исходного сырья и комплекты оборудования для производства с нуля.

Сознание вернулось словно рывком. Ещё не открывая глаза, она поняла, что вокруг светлый день. Значит, в свой прошлый приход в сознание она не заметила ночь? Вопрос спорный, но интересный. И столь же никчёмный, как и не своевременный.

Джули открыла глаза.

В просторной палате она была одна. Белый потолок, белые стены, – до тех пор, куда она могла видеть, не шевеля головой, одними глазами, – белые подставки под приборы, капельницы, белые занавески, шторки… Словом, мир белого цвета. Вот только на мониторе по экрану бежали зелёные и красные линии, в одной из которых она узнала линию сердца, столь часто показываемую в фильмах и просто в передачах любой тематики. Эта кривая сердца, в принципе непонятная и во многом необъяснимая, всё равно вносила какое-то спокойствие своей ритмичностью повторений, своей уверенностью, своей точностью.

Джуля пошевелила пальцами рук, – и в памяти всплыли слова, произнесённые мужским голосом. Она снова ощутила тяжесть, тугоподвижность и неуправляемость, когда попробовала пошевелить пальцами правой руки.

Головная боль и тошнота покинули её. Она бы и не вспомнила о них, если бы в памяти не возникли те смутные ощущения на фоне голосов, которые не давали ей в тот момент внимательно вслушаться в слова говоривших. Так это был не сон?

Лейла словно заворожено смотрела на воду почти не мигая. Она почувствовала, как рядом с ней встал кто-то ещё и тоже стал смотреть на воду. Баронесса оглянулась и увидела…

Рядом с ней на задних лапах, опираясь передними на перила, стоял Кот. Да, да, да! Именно с большой буквы – Кот! Можно, конечно, было бы все буквы написать большими – КОТ, – но она посчитала, что это будет перебор. Пусть будет просто – Кот.

– Ты кто? – спросила Лейла.

– Удивляешь ты меня, баронесса. Ты же видишь, – Кот, – ответило пушистое создание.

Тогда Лейла после небольшой паузы уточнила, медленно растягивая слова: – А откуда? И кто тебя прислал? Воланд?

– Ой! Ну, не надо банальностей! Какой Воланд? Продукт необузданной фантазии Булгакова? Не ставь общепринятые штампы на всё, что видишь.

– Но…

– Вот тебе и «НО»! Ты забыла кто ты?

– И кто же?…

– Ты – наркобаронесса. Или просто – баронесса. И сама наркоманка. Разве же не так?

– В чём-то ты прав, в чем-то нет.

– В твоих снах «под кайфом» тебе одиноко, потому ты и стала создавать разные образы. Вот только эти образы таят с приходом в сознание, рассеиваются, как мираж. А если ты в свои «сны» затягиваешь реально существующие персонажи, то они приобретают под наркотой там новые и новые свойства, и ты в них потом разочаровываешься в реальной жизни.

– О чём ты говоришь?

– Я говорю о скрипачке. Ты зачем её на Z подсадила?

– Откуда ты знаешь, что?…

– Ой, да знаю я, знаю, что ты его уже не так называешь! Но по сути, это была и будет до конца дней разработка Олега. Так?

– Ты и про Олега знаешь?

– Я всё про тебя знаю.

– Но откуда.

– Слушай, баронесса. Во-первых, мне приятнее называть тебя баронесса, а не Лейла, потому я так и буду тебя называть. Нравится тебе это или не нравится, – мне безразлично. Я сделаю тебе только одну поблажку, – не буду делать к этому названию приставку «нарко», – но в душе ты будешь это помнить и понимать. Во-вторых, я ведь и сам есть часть тебя: твоя суть, часть твоего сознания, часть твоего «Я». Какой частью ты предпочитаешь, чтобы я был: тёмная часть или светлая?

– Но это невозможно. Я хорошо понимаю, что раздвоение личности возможно при любом токсическом поражении мозга, но…

– Я – не раздвоение твоей личности. Я продукт твоей личности. Так понятнее?

– Нет, не понятно.

– Хорошо, начнём сначала. Твой мозг не может найти себе полноценного друга или подруги. Они или изначально хотят попользоваться твоим богатством, как рыбы-прилипалы, или не дотягивают до твоего уровня развития и сознания, как бедная скрипачка-провинциалка. Потому твой мозг генерирует и генерирует новых и новых фантомов лицеприятной наружности, словно в бесконечном разнообразии пытается найти себе подобного. И как достойного собеседника, и как предмет длительной привязанности. Не любви – заметь. Твоя последняя любовь пока ещё с тобой – пока! – но ты не хочешь от неё избавиться, – от этой привязки, – потому и я не буду этого делать, т. е. разлучать тебя с этой привязкой. Хоть ты до конца не знаешь, какой он, – только напридумывала его себе, как бы новый фантом себе создала. Вот только воплотить этот иллюзорный фантом в реальный фантом сама себе боишься. Потому, как ребёнок, придумываешь себе разных тайных друзей – страшных или милых – и играешь с ними.

– И ты придуман мною?

– Я же сказал: Я продукт твоей личности. Не мозга! Личности!

– Есть разница?

– А это ты сама скажи, психиатр!…

– Но ты же бестелесный?…

Кот положил одну лапу на поясницу Лейлы, и она почувствовала его мягкое объятие.

– Бестелесный? – усмехнулся Кот.

– Ну, скорее «малотелесный». А хотелось бы создавать фантомы и образы полностью телесными и полноценно думающими.

– А ты, баронесса, готова к тому, что эти фантомы и образы заговорят? Что они что-то попросят или предъявят? Что рыбы вспомнят тебе сети и крючки, звери скотобойню, птицы комбикорма и убитую печень…

– Надо научиться всем этим управлять. И зачем делать их полноценными и равными по интеллекту людям? Мне достаточно… ну, как бы…

– Рабов, – так ты хотела сказать?

– Скорее и правильнее управляемых роботов. Чистой воды исполнителей. Можно тогда убрать из списка пункт «полноценно думающие».

– Ну, мне бы тоже хотелось иметь таких управляемых не думающих куропаток, мышей и цыплят, чтобы они сами лезли мне в тарелку или сразу в рот. Идея, конечно, интересная.

– Я не о пище.

– Я тоже не только о пище. Начнём с полчища солдат?

– Да хотя бы так. Ты представляешь? Ведь каждый наркоман, – хоть человек, хоть рыба или лангуст, – могут дать почти неограниченное количество фантомов, и нам только останется сделать их все «телесными». И тогда получим неограниченную армию!

– А зачем она тебе? Та армия тебе зачем? Мировое господство?

– Сначала надо её создать, а потом решим зачем. Чисто научная разработка. Как ядерный распад.

– Ну да, ну да. Так и атомную бомбу создали вместо атомного реактора, осуществив ядерный распад. И мясорубку для нежнейшего фарша, – и для пыток тоже. Список можно продолжать бесконечно.

– Ну и Кот мне достался: и про атомную бомбу знает, и мясорубку… Стой! А ты что же, мышей в мясорубке молол?

– Вот всё тебе скажи. И не тебе достался Кот. Я – Кот. Я гуляю сам по себе. Помнишь у Пушкина: «…Всё ходит Кот Учёный…»?

– Ха! Кот Учёный! Ну, ладно! Учёный – так Учёный. Виски будешь?

– А чистый спирт-ректификат есть?

– Во мы какие!… Под кота Бегемота маскируешься? А сказал, что к Воланду не имеешь отношение! Кто следующий за дверью? Коровьев-Фагот, Азазелло или девушка-вампир Гелла?

– Нет. Я пошутил. Давай лучше стакан молока.

– А как же имидж крутого помощника дьявола?

– Но ты же не Сатана? Ведь Сатана – женского рода, в отличии от Дьявола. Или я не прав?

– Пока и сама не знаю. Похоже, что я выпустила на Землю такое неизвестное и страшное испытание, – и не только для людей, но и для себя самой, – что не знаю, чем это всё и закончится. Да и ты возник не самостоятельно. Сам же сказал, что ты продукт моей личности. И я, как психиатр, понимаю, что ты – частичка меня самой.

– Можно, так сказать. Но ты не ответила, какая я сторона: тёмная или светлая?

– Давай попеременно будем с тобой «хорошим и плохим полицейским».

– У тебя уже есть твоя светлая сторона.

– Ты Джулю имеешь в виду?

– Ну, да. Кого же ещё? Разве это не твой светоч в ночи?

– Значит, ты сам определился, какая ты сторона. Так тому и быть!

Лейла неожиданно была ослеплена светом недалеко блеснувшей молнии и оглушена громом. Но Кот не исчез. Он стоял так же рядом и улыбался.

– Твоё решение одобрено. Видела? Кто ещё будет у тебя в свите? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ладно, ладно, ничего. Сама решишь, сама…

– Я не понимаю тебя.

– Потом, всё потом. Где твоё обещанное молоко?

– Пошли в дом. И молока дам, и познакомлю с Джулей.

У Толстого между большим и средним пальцами проворачивалась указательным пальцем коробочка – круглая пластмассовая коробочка точно, что аптечного вида. Её этикетка, – кстати, приклеенная прочно и надёжно, явно не подделка, – ни о чем ему не говорила. Название это какого-то химического соединения, реактив для лаборатории, сырье для производства… Нет, сырье такими мелкими партиями готовить не будут. Его будут отгружать в пакетах, мешках, ящиках, но никак не в аптечных коробочках. Маркировка – одна только латинская буква «Z+3.2.3.», – и больше ничего. При том, что цифры допечатаны с помощью клише позднее на заранее оставленное для этого место.

Вид расфасовки вещества тоже ничего ему не говорил. Какие-то гранулы размером с маковое зерно по внешнему виду, почему и притащил эту коробочку к нему Щегол. Но это не мак! Форму зерна этого растения он очень хорошо себе представлял, – не такая. Они не совпадают ни по цвету, ни по структуре при раздавливании (а он сразу же постарался раздавить его большим и указательным пальцами). Словно вошь раздавил. Но и осыпалась сразу же.

– Что ты принёс? – он строго посмотрел на Щегла.

– Толстый, я принёс тебе новый наркотик.

– Что это за наркотик? Как он действует? Что ощущают?

– Толстый, я не знаю. Но ведь лики не будут так расфасовывать, да и форму такую придавать.

– Позовите Кривого, – обратился Толстый куда-то за спину Щегла.

Толстый, – это только кличка, погоняло. Сказать, что он был реально безобразно толстым, было бы неправильно. Да, в талии его не всякая мадам с первого раза обхватит. Но сколько на земле таких людей, необъятных, существует? Просто, если приноровиться, то обхватить его можно даже без помощи со стороны, – но трудно. Да никто и не пробовал давно. Это в детстве его так дразнили во дворе и в школе, да так и перешла эта детская кличка во взрослую жизнь. А что теперь обижаться, – так он не видел в этом причины. Да, толстый по меркам американских врачей, но в самой Америке ожирение стало просто бичом всего населения – взрослых, стариков и детей, – и это не позор, а заболевание. Но не лечится оно нигде в мире, – вот люди и страдают. А рот или задницу свою зашить не разрешают, – как же отказаться от удовольствия ЖРАТЬ? Это же фактически один из наркотиков, от которого невозможно отказаться! А если на всех реагировать, то это станет себе дороже: и друзей растеряешь, и врагов наживёшь. Всё равно они будут за глаза его так звать!…

Кривой был что-то типа доморощенного эксперта по таблеткам и вообще разной химии. Не то, чтобы он все их знал, но вот как-то давно уже стало принято звать его, если было непонятно, что им принесли. В большинстве случаев он решал загадку. А то много развелось одно время шушеры, которая притаскивала безобидные или опасные медикаменты и просила за них денег, т. к. уверяли, что это наркотики. Вот с ними и приходилось чаще иметь дело.

А вот Кривой, – это потому что кривой. Когда-то в старших классах ему порезали лицо ножом, да так, что пересекли какие-то там нервы. Его и перекосило, так с тех пор и ходит Кривым. Нельзя сказать, что он чувствовал себя в своей среде обиженным или недовольным. Даже обласкан был в достаточной мере.

Сейчас Кривой стал разглядывать предоставленное ему зелье. Он вынул из кармана небольшую лупу и, высыпав на ладонь из коробочки несколько гранул, стал их разглядывать через эту лупу, словно разговаривая сам с собой. Все остальные молча за ним наблюдали.

– Так, посмотрим-посмотрим. Это точно не кардиомагнил (Cardiomagnyl), – тот всегда выпускается в виде сердечек, но и больше на несколько порядков. Не флибансерин (Flibanserin) – женская виагра, – не та структура, хотя и описывались такие маленькие, но я не верю, не видел. На семена хоть каких-то растений не похоже точно, хотя я и не знаток растений и их семян. Гранулы точно промышленного производства. Одна в одну. С растениями так не бывает, – они почти все разные.

Он ещё долго что-то полушёпотом произносил, потом ссыпал всё в коробочку и начал разглядывать упаковку.

– Щегол, а там были ещё какие-то коробочки, картонки и бумажки?

– Не-е-е, только большая коробка с такими-же наклейками.

– А где эта коробка?

– А я спрятал. Ты мне скажи, что это такое, а я подумаю, сколько я тебе отдам за работу.

По тропе, по которой он шёл, давно не ходили люди. Он тоже давно не видел людей. Сколько времени прошло ему было неизвестно, да и безразлично.

В горах много есть вещей и мест, которые не известны никому или почти никому в мире. Потому много тёмных личностей и сами старались скрываться между высоких вершин, и секреты свои пытались прятать здесь. Но если ты живёшь в горах всю свою жизнь, то нет такого секрета, который горы скроют от тебя. Горы – как живые существа, – ничего не могут, да и не хотят, скрыть от тебя если они чувствуют в тебе родную кровь, близкую душу.

Зорац нашёл в горах большой склад продовольствия и оружия, который спрятали, как можно понимать по маркировке, диверсанты или разведчики во времена второй мировой войны. Или для них. Но очень трудно теперь сказать, чьи это были припасы, т. к. на складе не нашлось никаких бумаг и документов, – даже обрывков газет. Оружие разных стран и моделей, – или для маскировки своих диверсионных действий, или для того, чтобы выдавать себя за других людей. Продовольствие тоже маркировано многими государствами мира. Здесь были автоматы Абвера и американская тушёнка, советские ППШ и английские снайперские винтовки с оптическими прицелами. Гранаты из Франции спокойно соседствовали с итальянскими минами, а галеты со свастикой мирно уживались в соседних ящиках с котелками из Японии.

Учитывая тот факт, что из системы пещер, – частично природного происхождения, а частично вырытых и забетонированных, – входы и выходы были искусно замаскированы, а сухой морозный воздух не давал имуществу испортиться, припасы оказались в идеальном состоянии. Первоначально Зорац боялся употреблять в пищу многие консервы, но потом осмелел и перестал об этом задумываться. Кроме того, здесь были одежда, обувь, предметы первой необходимости, горючее, топливо, посуда и многое другое, необходимое для проживания. Рядом протекал ручей, который давал достаточно воды.

Зорац не хотел видеть людей, но к животным это не относилось. Потому около него вскоре поселились семья воронов и выводила здесь своих птенцов. Они иногда слишком громко по утрам галдели на своём языке, и тогда приходилось или отгонять их от пещеры, или просто крикнуть, чтобы замолчали. С некоторых пор, словно поняв то, что от них хотели, вороны перестали шуметь около жилища. Да и его они не опасались, не взлетали при его приближении, не кидались врассыпную из-под ног. Из них выделился один крупный молодой ворон, который сначала научился брать у него из рук кусочки галет, потом стал садиться для этого к нему на плечо, ничуть не задевая его крыльями. Друг – так он его назвал – часто просто расхаживал вокруг, когда парень засыпал на солнышке около пещеры.

Как-то раз у входа в лаз Зорац услышал жалобное повизгивание, и нашёл почти белого маленького щенка. Щенок замёрз и был голоден, но есть кусочки тушёнки отказывался. Тогда его новый хозяин открыл банку сгущёнки, развёл несколько чайных ложечек тёплой водой, – и щенок стал жадно лакать это молоко из тарелки. Устав от такого трудного действия и в неописуемом состоянии блаженства от полного желудка крошка заснула прямо у него на ладони. Зорацу на ум не пришло ничего лучше, чем затолкать его за отворот куртки на груди для тепла и уюта малыша. С этого времени Малыш – так он прозвал нового питомца, – от него просто не отходил ни на минуту. Со временем из маленького визжащего щеночка вырос огромный белый волк, которого и Малышом-то называть стало как-то неправильно, но они об этом не задумывались.

Приручённые птица и волк стали его постоянными сожителями в новом жилище и спутниками в его путешествиях по горам, охоте. Ворон стал с высоты искать крупную дичь, волк выслеживать и загонять, а молодой охотник подстреливал животное, после чего волк помогал доставить его к жилищу.

А сегодня он издалека увидел девушку…,

Сознание в этот раз вернулось спокойно, – нет, можно даже сказать, что она просто проснулась. Джуля не помнила сколько дней продолжались кошмары, но это было так страшно и мучительно, что она и не хотела вспоминать никакие подробности. Сказать, что при этом ей было плохо, – значит ничего не сказать! Это было просто КОШМАРНО ПЛОХО! У неё непрерывно отрывались ноги, руки, все мышцы выкручивались, туловище разрывалось на множество мелких частичек, голова просто раскалывалась от пульсирующего в груди ритма сердца, а само сердце стучало неритмично, временами вообще, казалось, останавливалось, вызывая при этом сильную нехватку воздуха и дикий ужас. Джуля не помнила сколько дней продолжались кошмары, но она помнила сами кошмары. Она разговаривала с неизвестными ей духами, бородатыми богами, с самим дьяволом, так и норовившем откусить у неё какую-то часть тела… Тонула, горела, задыхалась, рыдала остатками воздуха, выворачивала наизнанку пустой желудок и огнедышащий низ живота… БР-Р-Рррррр!!!!….

Джуля проснулась в обычной комнате, а не в палате. На окнах были красивые занавески, на подоконнике, как в далёком детстве, стояли цветочные горшки. Сквозь полупрозрачные шторы светили яркие лучи солнца. Девушка встала с постели, подошла к окну и отодвинула штору. Лучи солнца ярче осветили комнату, заиграли бликами на чайной посуде на столике около её кровати.

– Проснулась? – за спиной раздался знакомый звук голоса. – Как себя чувствуешь?

– Да, спасибо, – мелодично ответила, обернувшись, Джуля. – Ещё не поняла, но, кажется, хорошо. Это Вы меня просили играть вам, когда я лежала… ну, там… в палате, наверно?

– Ты это запомнила? – рассмеялась собеседница. – Да, я. Но я не думала, что ты меня услышишь, и уж тем более запомнишь.

– Это не имеет значение. Я дала слово, – и я буду…

– Расслабься, – перебила женщина. – Я тебя услышала, поняла, твои слова приняты. Но сначала ты должна пройти полный курс реабилитации, и уж потом… Впрочем, я надеюсь, что потом мы просто подружимся.

– Я бы тоже этого хотела. А кто Вы?

– Давай сразу договоримся обращаться друг к другу на «ТЫ». Я – Лейла. Я хозяйка этой клиники, где тебя лечили, этого дома, куда тебя перевезли и где ты проснулась.

– А это где?

– Название тебе ни о чем не скажет, хотя планета Земля тебе знакома? – рассмеялась Лейла.

– Конечно знакома. А меня звать Джуля. Джульетта. Джулей меня звала мама, а друзья Жулей. Но так мне не очень травится, хотя тоже нормально.

– Что с тобой произошло? – они уже сидели за столиком на удобных стульях, а перед ними как по мановению волшебной палочки молчаливые слуги накрыли стол для завтрака. Печенья, фрукты, сырные нарезки, ветчина, – и большой самовар с чаем.

– Я играла в клубе, – концерт группы. А потом там появился человек, который ранее обещал отрезать мне пальцы. Я вылила со сцены на него стакан какого-то напитка, – поверьте… ну, т. е., прости, поверь, я только пыталась защищаться! И убежала по какому-то коридору. Они с охраной должны были меня поймать и… – Джуля закрыла лицо руками и всхлипнула. Всё-таки это воспоминание было самым сильным из её кошмаров за время беспамятства.

– А зачем ему твои пальцы? Он что, каннибал?

– Он завистник. Я играла лучше, чем его сын, – на всех выступлениях, – и даже смогла отбить у него самый большой приз, хотя это именно он его и купил, – для конкурса и для сына. А потом… Потом он рассердился. И пообещал, что если увидит или услышит меня на сцене, то отрежет мне пальцы. Я и убежала с концерта, когда увидела его. Как мне кажется долго бежала по какому-то техническому коридору через подвал, потом вышла на улицу, попыталась спрятаться в какой-то машине… А потом ничего не помню.

– Наверно, ты ударилась в тот момент головой. Или тебя ударили… Теперь не выяснить. Тебя привезли в одну из моих резиденций на технической машине, кто ты и откуда выяснить не удалось. Мои лучшие врачи уверили меня, что твоя смерть от травмы головы – вопрос только нескольких часов. Самое лучшее, что тебя ждало, – полная инвалидность.

– Значит, услышанный разговор с врачом – не бред?

– Да, это было на самом деле.

– И мои ощущения, что моё тело мне не подчиняется, – тоже не галлюцинация?

– И это правда. Половина лица и половина туловища были практически неподвижны.

– А как же тогда…

– Слушай, девочка, тебе не всё равно, что я сделал для того, чтобы ты выздоровела? Просто имей в виду, что ты теперь ко мне привязана тем, что тебе придётся время времени принимать кое-что из никому неизвестных лекарств, которые не дадут тебе стать живым «овощем». И это лекарство есть только в моей клинике, и только у меня лично.

– Да я и не хочу бежать отсюда, если Вы… ты имела в виду это.

– Я надеюсь.

– Хорошо, а зачем я тебе нужна? Только для игры на скрипке?

– Давай поговорим об этом позднее.

– А почему не теперь?

– Потому, что я и сама пока не полностью понимаю, зачем ты мне нужна. Скрипачей с мировым именем и инструментами в миллионы долларов я найду даже не напрягаясь. Но это как-то совсем не то. Что-то мёртвое, продажное… Я даже не знаю, как объяснить. Что-то типа реальный рассвет и рассвет на дорогой картине известного дорогого художника.

– Но Вы… ты меня совсем не знаешь. Может быть я и не та, которая тебе нужна.

– Я прослушала твой «Шторм»… Точнее «Шторм» Вивальди в твоём исполнении. Ты знаешь, что по твоему вступлению в тот день уже сделан очень интересный клип, который выложен в интернете и имеет огромный успех?

– Нет, не знаю.

– И не могла знать. Ты в это время лежала у меня в реанимации. А за владение этим клипом, точнее за его принадлежность, теперь воюют несколько весьма сильных агентств… А лично ты объявлена в федеральный розыск. И за тебя обещана большая награда тем, кто найдёт тебя и доставит по нужному адресу. При этом таких заказчиков уже несколько. И они постоянно наращивают цену.

– И что мне делать?

– Ничего. Долечиваться, – и просто жить. На мою территорию никто не сунется. Да никто и не знает, что ты здесь.

– А потом?…

– А что потом? Потом они рано или поздно о тебе забудут.

– Но я хочу играть и выступать!

– И я этого хочу. И мы что-то придумаем. Договорились?

– Да, конечно. А что придумаем?

– Я пока не знаю. Я только знаю, что хочу есть, а ты нас обеих отвлекаешь от завтрака.

– Я приношу свои…

– Да хватит уже говорильни! Ешь давай!…

– А когда я смогу взять в руки свою скрипку? – спросила Джуля, намазывая тост маслом.

– Это мы тоже обсудим. Для начала, какого мастера скрипок – старинного или современного – ты сама предпочитаешь? – Лейла запивала кусочки бекона кофе и всем своим видом давала понять, что прислушивается к своим ощущениям глубоко внутри себя.

– Как это какого?

– Объясняю для не далёких: Страдивари, Гварнери, Амати, Токэ-Ча, Маджини, Штайнер, Батов, Вийом.

– Но это все старинные мастера!… Я никогда не имела возможности не только прикоснуться к таким раритетам, но даже увидеть их.

– Ну, если тебя пугает старинное имя, то есть и поновее: Грег Олф, Патрик Робэн…

– Стоп, стоп, стоп!… – Джуля отставила чашку с кофе и опёрлась руками в стол. – Вы мне предлагаете скрипки, которые стоят не просто целое состояние, а бюджет некоторых не маленьких селений. Это не честно. Где я возьму такие деньги?

– Это я возьму эти деньги, чтобы получать удовольствие от того, как ты играешь.

– Но…

– И никаких «НО»! Если не сможешь выбрать по названиям или именам авторов, то будешь выбирать по звучанию. В комнате, в зале, на свежем воздухе.

– Да я… – Джуля просто задохнулась от восторга. И, неожиданно даже для себя самой, вскочила и склонилась в глубоком реверансе. – Спасибо, – прошептала она, но Лейла услышала её.

В США призвали отомстить России кибератакой.