Сборник рассказов. Пацаны из Старой Деревни и шахматы. Пожилые интеллигенты с их старомодной заботой друг о друге. Илья Ефимович Репкин. Альпинисты и инженеры. Мужская дружба и безответная любовь к одной женщине. Шалва и Шалико. Роман Речкин, гнида. Боровичи, Кавголово, Васкелово, Петербург, Абу-Даби. Турьи ночёвки и миллион божьих коровок на снегу. Убийцы и самоубийцы. Бабушка Васса и следователь Ефимов. Оранжевый туман и хрустальный коридор. Горные туры, коза Милка и собака бладхаунд. Загадочное исчезновение и вертолёт. Женское счастье, какое оно?
БРАТЬЯ ЗУБИКИ
Обычно пацаны сбиваются в ватагу по месту обитания. Вспоминаю друзей детства – Имай, Пыха, братья Кирпичи, братья Кролиеи, Женька Гербес, Борька Брунчик, Толя Зубик… Кто-то пережил блокадный голод, кто-то пару лет прожил в деревне «под немцем», кто-то был эвакуирован в глубокий тыл.
Отдельно расскажу про Толю Зубика. Он жил с родителями в халупе из серых шлакоблоков, одиноко торчавшей среди картофельных огородов.
Толя не отличался ни физической силой, ни особой ловкостью, был скромен и обаятелен, принадлежал к той редкой породе мужиков, одно появление которых заставляет окружающих расслабиться и улыбнуться. Думаю, к этой породе принадлежали поэт Сергей Есенин, космонавт Юрий Гагарин, довоенный киноактёр Пётр Алейников. Трудно представить себе этих народных любимцев седыми стариками, они навсегда остались в людской памяти молодыми, улыбчивыми, обаятельными. Не дожил до старости и наш приятель Толя Зубик, но об этом чуть позже.
Был у Толи старший брат, которого мы видели редко – бОльшую часть времени он проводил в заключении. Стоило ему появиться после очередной отсидки, и Толя из нашей компании исчезал. Однажды, когда мы грелись на берегу после купания в Большой Невке, к нам подошли братья Зубики. Старший разделся, и мы увидели его спину всю в жутких синяках и кровоподтёках. Можно часами слушать рассказы о волчьих нравах в местах заключения, а можно просто взглянуть на такую спину и мгновенно оказаться в теме. Взгляд у старшего Зубика был тяжёлый, звериный, поэтому мы всегда старались держаться от него подальше. И в тот раз мы спешно оделись и смылись в свой двор.
Шли годы. Мы повзрослели и разбрелись по своим судьбам. Я отучился в институте, начал работать в конструкторском бюро, с головой ушёл в работу, в семью. В жизни страны стали происходить большие перемены, наступила так называемая «оттепель». Началось освоение космоса, к которому я тоже оказался профессионально причастен.
Между громких «фанфарных» новостей, как обычно, проскальзывала и другая хроника, бытовая. Так в апреле 1962 года сообщили о гибели в автокатастрофе мэра города Смирнова. Ещё через год, когда я перед свадьбой забирал свою невесту из студенческого общежития на Чёрной речке, оно оказалось на улице имени этого самого Смирнова, переименованной из бывшего Ланского шоссе. Помнится, позже ещё была криминальная информация о том, что всю семью бывшего мэра вырезали какие-то бандиты. Моя мама как-то сообщила, что этих несчастных погубили братья Зубовы – наши старо-деревенские Зубики. И оба уже осуждены и расстреляны.
Новость покоробила меня, уж очень не вязался образ ясноглазого Толи Зубика из моего детства с волчьим обликом убийцы.
Минуло полвека. Улица Смирнова снова стала Ланским шоссе. А в недрах Интернета я неожиданно наткнулся на такую историю. Якобы тогда, в 1962 году, после гибели мэра в его сейфе обнаружили пачки долларов. Это сейчас доллары кочуют по стране чемоданами, а для 1962 года такое событие было крупным преступлением. Обратились с расспросами к вдове покойного. «Да это ему Фрол посоветовал, – припомнила та. – Сказал, ещё неизвестно, как ситуация повернётся». Она имела в виду Фрола Козлова, бывшего Первого секретаря Ленинградского обкома партии, незадолго до того переведённого в Москву. Фаворит Хрущёва, искушённый придворный интриган, он в разговорах не скрывал, что считает себя будущим генсеком, чем нажил немало врагов в Кремле и его окрестностях. Те с радостью передали слова вдовы Хрущёву. «Как это ситуация повернётся? – взбеленился тот. – Ну, Фрол, погоди! Вот выйди из больницы!». А тот подвёл и не вышел. Покинул не только банку с вельможными пауками, но и белый свет. Экзекуция сорвалась. А пресловутые доллары отдали семье. На них-то, видимо, и клюнули братья Зубики.
Не знаю, насколько эта история соответствует реальным событиям, остаются бесспорно достоверными только гибель мэра, трагедия его семьи и расстрел братьев Зубовых.
Много лет спустя довелось мне ехать в машине со старым приятелем МихМихом. Он долгие годы работал следователем и вышел на пенсию в чине полковника. Когда мы проезжали мимо студенческого общежития на Ланском шоссе, волна воспоминаний накрыла меня. И я рассказал приятелю и про мэра, и про его доллары, и про братьев Зубиков. МихМих долго молчал и заговорил лишь, вырулив на проспект Энгельса.
– Странная история. Начнём с того, что номенклатура в ДТП просто так не погибает. А если и погибает, значит, кому-то это очень надо. История с баксами выглядит правдоподобно. Но кто эту сугубо закрытую информацию слил уголовникам? И как эти уголовники проникли в охраняемый дом? И почему их так быстро взяли? Думаю, в милицейских архивах хранится только официальная версия. А правду мы не узнаем никогда.
– Какую правду? – не понял я.
– Как всё было на самом деле. А если и узнали бы, я нисколько не удивился, если вдруг выяснилось, что эти твои Зубики никого не убивали. Они же были примитивными домушниками. Попахивает классической подставой.
На этот раз надолго задумался я.
– Не бери в голову, – снова заговорил МихМих, – после лихих девяностых, никому эта заурядная история не интересна. Вот и улица Смирнова снова стала Ланским шоссе. Ряска на поверхности затянулась, будто ничего и не было. Тишь да гладь, божья благодать. Сиди себе ровно на заднице да грызи семечки.
Вот сижу и грызу.
ПЯТЬ СМЕРТЕЙ ИВАНА ТОПОРКОВА
Старая Деревня моего детства, северо-западная окраина тогдашнего Ленинграда, была уникальным местом обитания людей. С одной стороны можно было, одевшись поприличней, сесть в трамвай и уже минут через двадцать катить по Петроградской стороне к Невскому проспекту. Или, пройдя через ЦПКиО -Центральный парк культуры и отдыха, выйти на Крестовский остров и далее ехать на Большой проспект – хочешь Петроградской стороны, хочешь, Васильевского острова.
С другой стороны можно было, перейдя железную дорогу, крутить педали велосипеда или топать босиком по тропкам среди луговых трав и цветов, распугивая бабочек и стрекоз.
Соседство ЦПКиО дарило нам, пацанам, радость всю зиму напролёт носиться на коньках по его многочисленным каткам. А летом – поглощать копеечное молочное эскимо на палочке, лицезреть выступление на эстраде лучших питерских артистов и смотреть кино в летнем кинотеатре.
Но огромный город одаривал свою окраину не только благами цивилизации. С какого-то времени за железнодорожным полотном напротив нашего дома была устроена городская свалка, и десятки машин повезли туда из города содержимое его помоек.
Запомнился ещё один щемящий момент, когда на наши огороды высадился десант работяг с лопатами. Грязный грохочущий бульдозер сгребал с огородов плодородный слой до белёсого суглинка, работяги (в основном женщины) в серых, как тот бульдозер, ватниках весело закидывали эту землю лопатами в кузов грузовых машин, и те увозили её. Куда? То ли на городские газоны, то ли кому-то на дачу, то нам, пацанам, наблюдавшим этот произвол, было не ведомо. Взрослые были на работе, иначе не известно, чем бы этот грабёж средь бела дня обернулся. Ведь в эти клочки земли годами вносились удобрения – печная зола, коровий навоз, покупаемый здесь же, у старо-деревенских частников. Кого-то эти картофельные огороды спасли от голода в блокаду. И серьёзно поддерживали всех в непростые послевоенные годы.
Впрочем, ни у кого из хозяев этих клочков земли никаких документов на владение ими не было. Ушлые во все времена чиновники это прекрасно знали. И Старая Деревня покорно промолчала. Только женщины по углам перешёптывались: «Сталин-то этого не знает».
Ещё одна уродливая участь окраины большого города – самоубийства. В любой стране, да, пожалуй, и в любом большом городе есть такие зловещие места, где нередко несчастные сводят счёты с жизнью. Отвесные скалы, водопады, мосты…
Было такое место и в Старой Деревне – участок железной дороги рядом с нашим домом. Здесь жилые постройки расступались, уходили в сторону от железнодорожного полотна, и рельсы, как бы вырывались на свободу, устремляясь к Лахте по безлюдной болотистой местности с унылыми кустами и рахитичными деревцами. Именно здесь, где железная дорога делает небольшой плавный поворот вправо, иногда подолгу стояли поезда, дожидаясь завершения всех дел, сопутствующих случившейся трагедии. Естественно, мы, пацаны, бегали туда (а как же без нас?!) и, замирая от ужаса, глазели на разбросанные по насыпи и шпалам части ещё недавно бывшие целым живым человеком. Что-то неподдающееся пониманию, мрачное и страшное вторгалось в наше сознание. Оно никак не вписывалось в то, что нам говорили в школе, о чём вещала по радио «Пионерская Зорька», о чём писали детские газеты «Пионерская Правда» и «Ленинские Искры». Даже сейчас, по прошествии многих лет, мне жутко вспоминать эти сцены.
Наверняка все не раз видели в цирке или на эстраде фокус, когда ряженый маг распиливает чёрный ящик с очаровательной ассистенткой внутри. Все зрители знают секрет этого фокуса, понимают, что их примитивно и беззастенчиво дурят, тем не менее, ахают, смеются и хлопают в ладоши. Я не люблю этот фокус. И каждый раз жду, когда из ящика выскочит живая и невредимая обаяшечка. Я-то знаю, что в жизни таких чудес не бывает, я на всю жизнь запомнил, как на самом деле выглядит половина человека…
Но что было, то было. И никто из нас тогда не думал, не гадал, что подобное может случиться с кем-то из нашего дома. Однако по порядку.
В нашем дворе только у троих пацанов отцы вернулись с войны живыми. Первым пришёл Борькин отец Илья Иванович. Он был фронтовым шофером, возил на передовую снаряды. Отец Женьки Гербеса был водолазом и вряд ли в своём водолазном облачении – резиновом скафандре и свинцовых ботах – появлялся на передовой. Он был могуч и молчалив. Зато отец Вовки Имая, дядя Ваня Топорков, пришедший последним, поскольку успел повоевать ещё и с японцами, сидя на лавочке в нашем дворе, охотно делился своими фронтовыми историями,. Из его рассказов я запомнил, что перед уходом на войну его, якобы, заговорила от смерти их деревенская колдунья. И он пять раз чудом спасся от, казалось бы, неминуемой смерти.
Первый раз это случилось, когда они со старшиной отправились в тыл за мылом. Вернувшись утром, он узнал, что его взвод поголовно вырезали финские лыжницы. Во второй раз, когда он сопровождал кого-то из офицеров с документами в штаб, они опоздали, как он выражался, на «ероплан», и этот самолёт был сбит.
Остальные его чудесные спасения в моей голове затерялись, переплелись с сотнями других подобных историй, слышанных, читанных или виденных на экране за долгие годы жизни. Твёрдо помню лишь, что у дяди Вани их было пять. Пять случаев чуда, позволивших рядовому Ивану Топоркову целым и невредимым выйти из кровавой круговерти войны… И вернуться, чтобы вскормить, вырастить, поставить на ноги пятерых детей – четверых сыновей и одну дочь.
Старшим из его отпрысков был Валентин. Крупный, статный, светловолосый и круглолицый, весь в отца, он отслужил в армии и готовился завести свою семью. Но что-то пошло не так.
Помнится, был тёплый сентябрьский вечер, настоящее бабье лето. Я сошёл с трамвая и подходил к нашему двору. Многие соседи либо копали невдалеке картошку, либо сидели на лавочках, радуясь и закатному солнцу, и мирному послевоенному небу, да и просто расслабленному ничегонеделанью после дневных трудов. Такая вот картина покоя и умиротворения, достойная кисти старых мастеров, картина понятных человеческих чувств и простых радостей. Если к этому ещё добавить мерный колокольный звон, плывший со стороны Серафимовского кладбища, то эта картина станет ещё выразительней, ещё более погрузит зрителя в созерцательную задумчивость и вечные человеческие ценности… Недаром такой звон называется благовест.
И привычный шум поезда, идущего справа налево по верхней кромке этого картинного полотна никак не нарушал пасторальную идиллию вечера. Если бы… Если бы не жуткий крик, ворвавшийся вдруг в эту гармонию людей и природы – навстречу поезду по путям бежал человек. Ещё миг, и в лучах закатного солнца брызнул фонтан из того, что только что было его мозгом, его мыслями, знаниями, мнениями и сомнениями…
Поезд встал, люди на лавочках и в огородах остолбенели – опять! И снова у нашего дома…
Кто-то уже выпрыгивал из вагона, кто-то спешил к поезду через огороды. Перед поездом собралась толпа. А ещё через некоторое время по соседям поползло: «Это Валька, Валька Топорков… Ужас-то какой… А с виду вроде был нормальным парнем…».
Через пару дней, сидя с нами на лавочке, его отец, дядя Ваня, бубнил куда-то в пространство: «Деньги пропали… Всей семьёй собирали… Ему на пальто… Всё из-за бабы. Она могла ему и своего тела подкинуть…Врачи сказали, что он сошёл с ума…А как они определили?.. Ведь его мозги у меня в сарае в кастрюльке лежат. Я их утром собрал, когда уже всё увезли…».
Не знаю, может быть для тех, кто на фронте ходил в рукопашную, месяцами жил рядом со смертью, терял товарищей и, бывало, убивал сам, собирать мозги в кастрюльку дело будничное, заурядное, но мне тогда стало жутко. И вместо того, чтобы как-то посочувствовать страдающему человеку, я встал и ушёл.
Вторым по старшинству среди детей Топорковых был Николай, Коля. Пожалуй, самый интеллигентный, самый «городской» в семье, недавно перебравшейся из деревни в город. На свою беду он влюбился в смазливую официантку из дешёвого ресторанчика в парке. Я как-то случайно увидел его спрятавшегося за деревом и наблюдавшего за этой фигуристой бабёнкой. А потом он повесился. В дровяном сарае. В том самом, где когда-то стояла кастрюлька с мозгами его старшего брата Валентина.
Третьим ребёнком Топорковых была дочь Шура. Красивое лицо с необыкновенно большими печальными глазами. Она редко выходила из дому, поскольку сильно хромала – с рождения одна её нога была короче другой. Жили они на первом этаже, и её часто можно было видеть сидящей у окна. В картинных галереях мира висят сотни живописных полотен на тему «Женщина у окна», поистине глубокая и неисчерпаемая тема. Сменялись эпохи, страны, стили живописи, одежда и причёска, окружающие предметы… Но не книги, прялки и вязание привлекают зрителя в этих картинах. Художники пытались изобразить, прежде всего, Ожидание и Надежду, иногда – Печаль и Безысходность. Такую печаль и безысходность в облупившейся раме окна мы могли часто видеть, гоняя мяч во дворе. Такими я и запомнил глаза Шуры Топорковой.
В нашем доме обитало несколько многодетных семей. Одна из них, семья Кантемировых, лишилась отца ещё в Финскую войну. Был в этой семье очень колоритный тип, Вовка Хромой, сапожник, пьяница, драчун и весельчак. Он ещё до войны лишился одной ноги, по своей шалости попав под трамвай. Вовка был старше нас, чинил обувь всем жильцам дома и по совместительству гнал в сарае самогон, что по тем временам было очень даже наказуемо. Его любили за лёгкий нрав, за шутки-прибаутки и золотые руки.
Вот этот Вовка и углядел «барышню в окошке» – Шуру Топоркову. Мне довелось видеть эту пару, возвращавшуюся из парка. Они шли рука об руку, сильно хромая на один бок. А главное, их лица светились от восторга. Казалось, весь мир вокруг замер и радуется неподдельному счастью этих калек.
Весь мир, но только не дядя Ваня Топорков. Будучи человеком крутого нрава и кондовой домостроевской патриархальности, он запретил Шуре не только встречаться «с этим шалопаем и пьяницей», но и вообще выходить на улицу. И снова можно было видеть в окне красивое девичье лицо с ещё более печальными, чем прежде, глазами.
А что же Вовка? Наш влюблённый Ромео, вместо того, чтобы грамотно выстроить осаду и довериться целительному бегу времени, запил. И в пьяном виде неоднократно пытался пообщаться с дядей Ваней, а потом и влезть в окно к Шуре. Будучи с позором выброшенным на улицу, он ушёл в крутой запой. Последний раз я его видел, когда он пытался прорваться на мою свадьбу и затеял драку с гостями, вышедшими покурить на улицу. Я тогда сгрёб его в охапку и отнёс в их комнату в соседнем подъезде, где он благополучно заснул на диване.
Что касается Шуры… Долгой зимой, последовавшей за отцовским запретом, её не стало. Никто из соседей толком не знал, как это произошло. Хотя болтали всякое.
Потом мы все разъехались, оставив свои картофельные огороды и дровяные сараи, а дощатый дом наш был разобран на дрова.
Моя мама как-то умудрялась общаться со своими прежними соседками, разбросанными по всему городу, при отсутствии не только нынешних мобильных телефонов и компьютеров, но и домашних телефонов в большинстве тогдашних квартир. Иногда она ездила на Ситный рынок, где старо-деревенские частники торговали редиской и корешками. Короче, жиденький ручеёк новостей с прежнего места нашего обитания продолжал потихоньку журчать. Так я узнал, что мой приятель Вовка Топорков по кличке Имай женился на Лёльке, жившей неподалеку в частном доме, но всё время проводившей в нашем дворе.
Вовка был моим постоянным соперником, мы с ним жили по одной лестнице и часто дрались. Обычно он поджидал меня на площадке возле своей квартиры и нападал. Я был выше его ростом и сильней, а он – жилистей и проворней. Дрались мы обычно до первой крови, у меня был слабый нос, и при первой же встрече с Вовкиным кулаком кровь из моего носа лилась в три ручья. Мама очень не любила отстирывать кровь с рубашек.
Но старо-деревенское житьё-бытьё запомнилось мне не только драками. За восемнадцать лет обитания в одном дворе были не только драки. И, уйдя во взрослую жизнь, я не затаил зла на Вовку. Всегда вспоминаю всех своих тогдашних приятелей с теплом. В том числе и Вовку Имая.
Был он четвёртым ребёнком в семье Топорковых. Через некоторое время я узнал от мамы, что он, якобы уличив молодую жену в супружеской неверности, зарубил её, а сам выкинулся из окна. Вот такой ужасный ужас. Бытовой, но всё равно, ужасный.
Мои дети тогда смотрели по телевизору фильм-сказку «Варвара-краса, длинная коса». Там сказочное страшилище Чудо-Юдо высовывает из воды костлявую руку, хватает царя Еремея за бороду и кричит: «Должок!», напоминая тому, что за своё давнишнее избавление от смерти, тот должен отдать сына.
И осенило меня тогда: дядя Ваня Топорков не уподобился ли он царю Еремею? Не за свои ли избавления от смерти на войне он расплачивается жизнью своих детей? Тем более, что уходили они из жизни в том возрасте, в каком сам дядя Ваня смерти избегал.
Я не верю ни в чёрную, ни в белую магию, так мне проще жить, иначе можно с головой погрязнуть в болоте мракобесия, не имеющем ни дна, ни берегов. И в конец замутить себе и без того «краткий миг между прошлым и будущим». Но история семьи Топорковых заставила меня всерьёз задуматься.
Пятым в их семье был Юрка. Он родился уже после войны. О его судьбе я ничего не знаю. Да и не хочу знать. Откровенно боюсь. И очень надеюсь, что он дожил до преклонных лет, обзавёлся детьми и внуками, продолжил род Топорковых. Преодолел «родовое проклятие», в существовании которого я до сих пор сомневаюсь.
Тем не менее, я вздрагиваю, когда слышу слова «чудом избежал смерти».
Довелось мне как-то побывать в церкви Мадонны ди Монтенеро, что укрылась в живописных рощах на склоне горы в окрестностях итальянского города Ливорно. Сама церковь ничем примечательным не запомнилась – ни хуже, ни лучше десятка других небольших провинциальных католических храмов как в самой Италии, так и во Франции и в Бразилии, в которые мне довелось заглянуть. А вот пристройка к церкви впечатлила и меня, и моих спутников. В этой пристройке собраны подарки от людей, спасённых от верной смерти, как они сами полагали, Мадонной ди Монтенеро. Многочисленные колье, браслеты, серьги, перстни с драгоценными камнями, шпаги с позолоченным эфесом, эполеты и аксельбанты, рисунки и старинные фотографии, например, с изображением экипажа, повисшего над пропастью, какие-то открытки с описанием спасительных чудес…
Мои спутники только ахали, а я вспомнил Ивана Топоркова и пять его смертей…
КУДА ГЛЯДЯТ МОНУМЕНТЫ
Сергей Иванович и его друг Альберт Ильич играли в шахматы, На самом деле уже не играли, а просто беседовали за шахматным столиком. Скорый и неизбежный финал шахматной партии был ясен обоим, Сергей Иванович традиционно проигрывал. Но он не спешил укладывать многострадального чёрного короля к ногам обступивших его нахрапистых белых фигур, тянул время ради самочувствия друга – чем дольше тот пробудет в состоянии победного эндшпиля, тем лучше. И домой Альберт поедет, напевая под нос «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». И перед сном у него будет нормальное давление. И сны у него будут розовые. И утром он весело прокричит в телефонную трубку: «А как я виртуозно вчера твоего ферзя уконтрапупил, а?»
Сам же Сергей Иванович не видел ничего зазорного в том, что он, махровый гуманитарий, читавший в подлинниках Эсхила и Софокла, постоянно проигрывает в шахматы доктору физико-математических наук, профессору, заведующему кафедрой математики. Правда, он проигрывал ему и раньше, до всех этих титулов и учёных степеней.
Лет семьдесят назад, будучи ещё пацанами-первоклашками, они жили в двухэтажном дощатом доме на окраине Ленинграда в Старой Деревне. Серёжкин отец на войне не был. Он работал на оборонном заводе и имел «бронь», которая, однако, не спасла его от смерти. В первую же блокадную зиму он пропал где-то на улицах города. И никто не знает, был ли виной тому шальной вражеский снаряд, голодная смерть или бандит в подворотне, охотник за продуктовыми карточками.
Алькин же отец, дядя Илья, всю войну провёл на передовой, однако вернулся домой невредимым. с руками-ногами и даже с подарками. Сыну Альке он подарил губную гармошку в яркой коробочке. На крышке коробочки браво маршировали немецкие солдаты в касках, а сбоку от них вышагивал офицер, играющий на губной гармошке. Эту фрицевскую коробочку Алька и Серёжка сразу же сожгли и пепел растоптали. А на гармошке, сидя за домом в большой воронке от снаряда, пытались по очереди выдуть мелодии «Чижик-пыжик, где ты был?» и «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный».
А ещё дядя Илья купил сыну шахматы. Шахматная доска только называлась доской. На самом деле это была картонка, обклеенная бумагой. Шахматные фигурки были простенькие, деревянные. Для приятелей игра в шахматы стала продолжением тех игр в войну, что они с утра до вечера вели на руинах разбитых домов. И названия фигур у них отличались от тех, что печатались в этюдах детских газет. Так, слоны в их дворе назывались офицерами, ладьи турами, а ферзь – королевой. Мальчишкам было обидно, что эти деревянные воины выстраиваются перед сражением совершенно безликие. Друзья, как смогли, исправили эту несправедливость, и налепили своему воинству пластилиновые рты, носы, а главное, глаза.
Вообще-то для игрушек дети это всегда боги, наделяющие их игрушечными душами и придумывающие для них игрушечную жизнь. У Альки и Серёжки, кроме самодельных деревянных пистолетов и автоматов, других игрушек не было. Потому-то и прозрели в их руках деревянные шахматные болванчики.
Дальше – больше. Какое же сражение без подвигов и героев? А на шахматной доске пешки и фигуры сходились стенка на стенку, побивали друг друга, частенько погибали. И в шахматах подвиги должны отмечаться наградой. К сожалению, у шахматных воинов не было широкой груди под ордена, но приятели и тут нашли выход. Они нахлобучили своим воинам большие пластилиновые шляпы, что-то среднее между старинными треуголками и бабьими кокошниками. На эти шляпы они и стали лепить ордена – цветные пластилиновые шарики. Не остались без наград и боевые кони, только вместо шляп друзья налепили им большие пластилиновые гривы.
– Альберт, помнишь, как мы лепили своим бойцам глаза и ордена из пластилина?
– Прекрасно помню. Однажды батя надумал сыграть со мной в шахматы. И увидал всё это пластилиновое великолепие. Он очень рассердился. Содрал весь этот парад-маскарад, отмыл все фигуры в тёплой воде с мылом. Сказал, что мы не в шахматы играем, а гоняемся за наградами.
Альберт Ильич достал из портфеля коробку с табаком, курительную трубку и принялся обстоятельно её набивать. Комната наполнилась сладковатым терпким ароматом дорогого табака. «Как запах настоящего шоколада», – подумал Сергей Иванович. Припомнился случай, когда он читал лекцию на кондитерской фабрике. Директор фабрики, прощаясь в своём кабинете, открыл сейф и подарил ему какую-то редкую книгу. Уже сидя в полупустом троллейбусе, Сергей Иванович решил полистать эту книгу и достал её из портфеля. От книги по морозному воздуху салона поплыл сильный ароматный запах. Вот его волны достигли заднего сиденья, там проснулся мужичок в кепочке из кожзаменителя и сказал на весь троллейбус:
– Вот так хорошим табаком пах настоящий довоенный шоколад!
И снова уснул.
Отчего два таких разных продукта имеют похожий запах, Сергей Иванович до сих пор не знал. Общими у них были только элитарное качество и дороговизна. Но мало ли на свете дорогих и качественных продуктов?
Набив трубку, Альберт Ильич отправился курить на лестничную площадку, хотя его никто об этом не просил. Сергей Иванович откинулся в кресле и прикрыл глаза. Играли они, как обычно, без часов, поэтому не имело значения, сколько он продумает над очередным ходом. Воспоминания о давних пластилиновых глазах и орденах позабавили его.
Сергей Иванович представил себя мальчишкой – большеголовый, рахитичный блокадный пацан в штанах с лямками, перешитых из маминой довоенной юбки. Затем студент – прыщавый, узкоплечий, в застиранном лыжном костюме, которого всерьёз не воспринимала ни одна студентка на филологическом факультете. Аспирант, бледный книжный червь в дешёвом костюме с лоснящимися локтями… Потом друг Алька втянул его сначала в туристические вылазки выходного дня, затем в серьёзные горные походы, в альпинизм. И откуда что взялось – появились и мышцы, и раздавшиеся в ширину плечи. И любимая женщина, жена… К пятидесяти годам он имел в своём активе не только научные труды, знание четырёх языков, хорошо оплачиваемую должность и состоявшихся успешных потомков, но и внешность светского льва с роскошной серебряной гривой и в дорогих, сшитых по мерке костюмах, галстуках и рубашках от кутюр. С дорогими запонками.
Чем старше он становился, тем импозантней выглядел. Ему частенько звонили из мэрии, приглашали на разнообразные дипломатические приёмы и светские пати. Включали его и в делегации, представлявшие город за рубежом. В Европах он обзавёлся массой знакомых, регулярно присылавших ему поздравительные открытки к Новому Году и к Рождеству. Один из них, Вольфганг Кайль, отставной адмирал, главный редактор журнала "Naval Forces", как-то сказал ему:
– Мой отец воевал под Ленинградом. Он сказал мне – никогда не воюйте с русскими.
– Это говорил ещё Бисмарк.
– Я знаю. Но Бисмарк это монумент во всемирной истории, а мой отец – простой солдат, который мёрз в окопах на Пулковских высотах. Для меня это самый непререкаемый первоисточник.
Сергей Иванович вынырнул из своих воспоминаний. Играют они теперь с другом за шахматным столиком, инкрустированным уральскими самоцветами. И фигуры на нём не чета былым деревяшкам – резная слоновая кость да чёрный авантюрин, внутри которого мерцают золотые искры.
Внезапно по телу Сергея Ивановича прошла судорога. Нет, не судорога – от темечка до пяток прокатилась какая-то непонятная волна вибрации. Она длилась всего мгновение. Сергей Иванович никогда раньше не испытывал ничего подобного и испугался. Открыл глаза, пошевелил пальцами рук и ног – слушаются безупречно. Встал, покрутил головой, сказал громко «эквилибристика» – никаких отклонений. Глянул на шахматные фигуры и вздрогнул. Оказывается, его храбрый король не пропадает в западне, окружённый белыми киллерами, а смело и мудро оттягивает на себя бестолковое белое воинство. Оставшиеся на доске чёрные фигуры расчётливо расположились на дальних клетках и напряглись в ожидании своего часа. Сергей Иванович увидел весь эндшпиль вперёд ходов на двадцать, хотя никогда раньше не мог рассчитать больше двух-трёх ходов. И понял он, что только что пережил своё «золотое» мгновение,
Вообще-то, у каждого человека в жизни случаются прекрасные моменты. Сергей Иванович знал, что художественная литература полна яркими вспышками таких моментов. Пушкинское «чудное мгновение» и «Остановись, мгновение! Ты прекрасно!» Гёте, да и сам Сергей Иванович пережил их несколько – и когда взошёл на свою первую вершину Сулахат на Кавказе, и когда впервые ночевал в лыжной хижине со своей будущей женой… Вспомнились и собственные шутейные стихи для давнишнего издательского корпоратива: «Бежим, суетимся и много жуём… Как мало прекрасных моментов живём!»
И он, Сергей Иванович Потапов, только что пережил не просто прекрасное мгновение, а «золотое», которое случается с одним смертным из десятка миллионов землян. Мгновение, которое по мнению тибетских монахов раскрывает у человека «третий глаз».
Когда в комнату вернулся Альберт Ильич, весь пропахший ароматным дымом, Сергей Иванович начал свой победный эндшпиль, как у Высоцкого, «оттолкнувшись ногой от Урала».
Для начала он пожертвовал одну за другой три фигуры. Альберт Ильич воспринял это как предсмертную агонию команды противника, но напевать под нос перестал. И жертвы, чтобы понапрасну не терять свои фигуры, кряхтя, принял. И тут выяснилось, что капкан вокруг чёрного короля рассосался, а белый король, напротив, беспечно оставленный своей гвардией под слабой защитой двух пешек, оказался в центре батальных страстей.
– А король-то голый, – пошутил Сергей Иванович и планомерно, шаг за шагом, довёл партию до победного конца. Обескураженный Альберт Ильич смотрел на доску, где было густо его белых фигур и совсем мало чёрных и, тем не менее, его король получил мат. На его глазах случилось нечто, что он воспринимал не иначе, как чудо.
– Ну, Серёга, – бормотал он, – прямо Фанфан-Тюльпан и семь самураев в одном флаконе…
Вечером Сергей Иванович позвонил другу:
– Как ты там? Как давление?
– Ты не поверишь – давление как у юного ковбоя. Сижу, разбираю нашу партию и летаю в облаках от восторга, какой ты мне показательный мордобой устроил! Потрясающий этюд! Не возражаешь, если я пошлю этот эндшпиль в «Шахматы вокруг света»? Пусть пацаны поучатся.
– Не возражаю. – У Сергея Ивановича отлегло от сердца. Всё-таки он переживал за друга.
Утром в понедельник, как обычно, он пришёл в офис за час до начала работы. Его издательство помимо всевозможных книг, словарей, справочников, атласов, рекламных буклетов выпускало три журнала. И всё это хозяйство сейчас едва держится на плаву – неумолимо движется к закату золотой век бумажного носителя. Прогресс с неотвратимостью асфальтового катка перемалывает на своём пути устаревшие достижения человеческого разума. С хрустом металла, стекла, пластика, костей… Давно исчезли медные самовары, бензиновые примусы и коптящие керосинки, ламповые телевизоры и радиоприёмники, плёночные магнитофоны и фотоаппараты, бухгалтерские счёты и механические арифмометры… Теперь вот пришла очередь бумажной книги.
Но не всё так однозначно. Никто уже не пишет стихов при свечах, но в каждом доме свечи имеются. И не только на случай проблем с электричеством. Иногда при свечах пьют хорошие вина и поют старинные романсы. Или старые студенческие песни. Под гитару.
Сегодня у Сергея Ивановича в голове роятся десятки идей – как их издательству не просто выжить, а расправить крылья и взлететь, и ещё много лет побыть на гребне делового успеха. Чтобы, как в былые годы, постоянно звонили телефоны, по коридору носились взмыленные сотрудники, не было отбоя от заказчиков рекламы, не хватало времени на перекуры и кофе… И чтобы его стол был завален горой бумаг, писем, пакетов…
Сергей Иванович глянул на жалкую кучку утренней корреспонденции и сразу же увидел в ней большой красный конверт.
«Опять…» – пронеслось в его голове. В это время в кабинет заглянул совершенно лысый Илюша Репкин, их штатный фотограф, и по совместительству ведущий остряк и анекдотист издательства.
– Илья Ефимович, заходи! – крикнул ему Сергей Иванович.
Почти полный тёзка знаменитого живописца Ильи Ефимовича Репина Илюша Репкин был коренаст, одет в видавшую виды замшевую куртку и мешковатые вельветовые штаны. И повсюду таскал с собой потёртый кожаный кофр с фотоаппаратурой.
– Чем порадуешь, Илюша? – спросил Сергей Иванович. – На носу туристический сезон. Снова будем пичкать гостей города старыми фотоальбомами?
– А что делать?… – тяжко вздохнул Репкин. – Все достопримечательности тысячу раз сфотографированы со всех мыслимых ракурсов. С земли, с крыш, с дирижабля, с вертолёта, с дрона… Пора переквалифицироваться в управдомы.
– Сколько в городе монументов? – спросил Сергей Иванович.
– Много. Только императоров и фельдмаршалов десятка полтора наберётся.
– И куда они все смотрят?
– В каком смысле?
– В прямом. У них же у всех есть глаза. Пусть бронзовые, чугунные, мраморные, но они ведь куда-то смотрят. Ты задумывался, куда они глядят ?
– Зачем мне это?
– Затем, что ты не какой-нибудь уличный халтурщик. Ты художник, творец. Прикинь, какой фотоальбом можно состряпать: «Куда глядят монументы». В левой части разворота вид на сам монумент. А справа – кусок улицы, на который он вынужден вечно пялиться. Или снимок издалека ему в затылок с панорамой, открывающейся его взору. По-моему, такого ещё не было.
– Точно не было. Хорошая идея. – глазки у Репкина загорелись.
– Это потянет за собой массу хлопот, да не беда, сдюжим. Понадобится операторский кран, я договорюсь с киностудией об аренде. Ещё нужен будет дрон.
– Зачем?
– А как ты поведаешь нам, куда смотрит ангел на Александровской колонне? Сам полезешь?
– Если будет дрон, не нужен мне никакой операторский кран.
– Согласен. Вот видишь, стоило тебе включить голову, и процесс пошёл. Теперь иди, составь список объектов для первого альбома.
Сияющий Илюша, подхватив кофр и смешно косолапя, засеменил к дверям. Остановился.
– Начну с Медного всадника. И дам две картинки – куда глядит Пётр и куда глядит его конь. Каково?
– Про змею не забудь, – бросил ему Сергей Иванович.
– Какую змею?
– Которая под копытами.
– А что она там может видеть, кроме царских тапочек да конских яиц?
– Вот и сфотографируй. Может так случиться, что эта змея станет звездой твоего альбома… Обыватель непредсказуем. Независимо от того, откуда он сошёл – с электрички на Витебском вокзале или с круизного лайнера в Гавани. Как бы не пришлось нам делать эту змею хедлайнером и выносить на обложку. Заодно с царскими тапочками и конскими яйцами.
Сергей Иванович откинулся в кресле. В десять часов будет обычная для понедельника оперативка. Соберутся главные редакторы журналов, заведующие отделами, руководители типографии. И он обрушит на их головы массу новых идей. Он сейчас видел и знал столько, что временами самому становилось не по себе. Чего только стоит приснившаяся ему ночью картина мироздания… Звёздная материя, чёрные дыры, тёмная энергия… Да никакой тёмной энергии нет! Всё это выдумки яйцеголовых теоретиков. От бессилия, от незнания Истины. Придумали искусственную модель, чтобы хоть как-то объяснить наблюдаемую реальность. На самом деле есть огромные энергетические тоннели, пронизывающие Космос… Он обязательно напишет статью об этом. И подпишется "Дилетант", нет, лучше «Звездочёт». Разумеется, столпы науки даже не заметят статью в каком-то молодёжном научно-популярном журнале. Иначе чего будут стоить их многотомные академические труды, их звания и должности? Но кто-нибудь из молодых прочтёт и задумается. И с годами проникнется. И докажет, что эта модель идеально описывает наблюдаемые процессы. А со временем забуреет и перевернёт всю нынешнюю физику. И философию. И математику. Всё нынешнее миропонимание…
Он открыл глаза. Перед ним опять стоял Репкин. Фотограф весь светился, ни дать, ни взять ходячий софит из его студии в подвале.
– Сергей Иванович! Какая богатая идея! Я тут прикинул, я вокруг одной только Екатерины с её хахалями могу сварганить полновесную фотосессию!
– Илюша, охолонь, не жадничай. Для начала спланируй первый альбом – забойный, скандальный, на грани фола. Остальные идеи складывай в папку, Работы хватит не на один год. И подумай, как защитить идею. В мире тысячи истуканов – королей, генералов, композиторов, писателей… Акулы тур-бизнеса схватятся за нашу идею. Шут с ними, мы не гордые… Пусть только платят денежки. Защитимся зонтичными патентами.
– Какими патентами?
– Ступай к юристу, он тебе объяснит.
Оставшись один, Сергей Иванович потянулся к почте, первым делом взял красный конверт. Эти конверты вот уже два месяца приходили по понедельникам. Без обратного адреса, без какого-либо сопроводительного письма. В каждом конверте только одна картонка-паспарту с наклеенным листом-акварелью. И на всех картинках только Питер. Набережные каналов, рек и речушек, соборы, дворцы, парки – всё то же самое, что и на фотографиях Илюши Репкина. И всё в акварельной романтической дымке, как и в работах сотен других акварелистов. Но в этих листах из красных конвертов было какое-то своё непостижимое обаяние игры света и тени. Они будто подхватывали зрителя лёгкой музыкальной волной, уносили в розовато-голубоватые воздушные сферы то ли забытого детства, то ли непознанного рая. Сотни раз виденные гордые шпили и строгие проспекты плыли по воздуху подобно невесомым парусникам, наполняя душу зрителя мистическим светом и неземными мелодиями.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.