– Нет! Не надо! – истерично кричала Женька. – Не делайте этого! Не надо!

Придавленная его большим пальцем семидесятипятиграммовая стеклянная рюмка исчезла у нее между ног…

– Дай-ка я пробью,. – говорил Пендос, примеряясь пробить ей свой знаменитый пенальти. При этом Пендос отталкивал в сторону своих прихлебаев, которые, обхватив под голую попку, услужливо раздвинули у девочки ноги.

Женька дернулась и что было сил, надулась, пытаясь выдавить из себя только что глубоко воткнутую ей холодную стекляшку. Она уже почувствовала, как та, раздвигая края распаленной плоти, стронулась и медленно ползла вниз к выходу.

Ну, же! Еще, еще! – лихорадочно работал мозг, но то, что ей сейчас так жизненно было необходимо и нужно никак у нее не получалось! А ей-то всего надо было расслабиться, да так, чтобы оно совершилось само собой. Но она, эта проклятая стекляшка лишь опустилась на сантиметр и снова застряла, опершись тонкими ободками стеклянного края за внутреннюю естественную преграду девичьего лона.

Ну же, еще, еще! лихорадочно подбадривала себя Женьька. И ей уже показалось, нет она уже стала чувствовать как стекляшка, ускоряясь, больно упираясь и чуть ли не подрезая края нежной плоти, выскальзывает, и вот сейчас вылетит из нее словно пробка из бутылки шампанского. Но тут!

В последнее мгновение она вскидывает лицо, и сквозь мутные слезы видит фигуру Пендоса в замахе ноги, и следом она истерично кричит…

– Нет!

Женька проснулась внезапно и вся в поту.

Тяжело дыша, с глазами мокрыми от слез. а сердце продолжало беспорядочно стучать… Стук тук, стук тук… Во рту пересохло.

Еще секунды она лежала, находясь во власти страшных видений, а потом, понимая, что это всего лишь страшный сон, постепенно начала успокаиваться. Откинула одеяло, под которым так стало жарко, прикрыла глаза.

Но сна уже не было вместо него тут же всплыла из памяти наглая рожа Пендоса.

– Нет, так нельзя!

Открыла глаза и, пытаясь успокоить себя, привычно полезла туда, как это делала в последнее время всегда…

Интересно? А что же потом с той девочкой, которую видела во сне вместо себя, но все это прочувствовала как на самой себе? Что она потом делала, после этого его отвратительного пендаля?

И от осознания того что и с ней могло произойти такое же, как с той девчонкой она словно окаменела. Рука так и замерла на Венерном холмике, только пальцы все еще привычно перебирали волосики успокаивая…

А ведь и, правда! подумала. И я ведь тогда зависла, как та девчонка на самом волоске от гибели!

Ну, гибели, не гибели, а тяжелого увечья на всю жизнь, это уж точно, как она поняла.

Потом подумала, что та девчонка потом уже никогда бы не смогла родить. А еще может быть, не могла бы долго иметь ничего общего с мужчинами. Ведь если у нее внутри разбили рюмку, то…

Бр-р! Она сразу же почувствовала, как у нее все сжалось и противно заныло, как перед самыми месячными…

И какая ж сволочь это придумала? Наверняка какой-то садист, изверг и точно импотент чертов! Вот же он гад!…Нет, нет! Хватит об этом, достаточно. Мне этого урока хватило на всю оставшуюся жизнь!

А ведь тогда Пендос, их местный бандит и как бы будущий сутенер, так специально все с этой девчонкой проделал. Демонстрируя перед ними свою власть и жестокость. И хоть их перед этим по очереди, точно так же держали с раздвинутыми ногами, но он их только больно пошлепал по самой… ладушке и проучил, а той бедненькой так досталось, так… Ой, даже вспоминать страшно! А крови-то, крови сколько было и она так кричала…

Так что не было счастья, так несчастье помогло. Почему-то вспомнила такую нелепую в данном случае присказку.

Вспомнила, как и она тогда к такой же черте подошла. И тогда, как всегда, баловство ничем хорошим не закончилось.

Они с Юлькой, как она звала свою закадычную подругу и двоюродную сестру, увлеклись и даже сами не заметили, как оказались вместе с ней перед таким страшным выбором.

Ведь слышали о таком и знали, но все равно лезли туда, просто сломя голову, в это самое что ни на есть дерьмо. Сами потянулись к этому вместе с сестрой от вседозволенности и распущенности. Это она уже потом поняла.

И она вспомнила, как все началось…

Ветер в голове и чертики, что сидели в ней до поры до времени, вдруг взбесились и дергали меж ног, словно насмехаясь. Дергали каждый раз, стоило только ей с кем-то заговорить или пройтись, как ее словно белку в клетке они колотили своими бессовестными лапками. А ведь ей тогда это так нравилось! И ей все время казалось тогда, что она какая-то не такая, особенная и уникальная, что она необыкновенно чувствительная. И точно также думала о себе и так же считала Женька.

Поэтому они очень быстро на этой почве спелись. Правда первый шаг к такому сближению сделала все-таки она. А ведь как это произошло?

Матери работали, а мы, их непутевые дочери вовсе не собирались быть паиньками, как того им хотелось. Наоборот, мы только делали вид, что слушаемся и все что нам адресовалось, что мы выполняли. Сейчас! А как же наша вольница-воля? Мы ее не собирались некому уступать!

К тому же как только мать на работу и за порог, так вот я свободная! Делай, что душе угодно, чем хочешь, тем и занимайся. Одной как-то не особенно было весело, да и проказничать вдвоем было интереснее. Поэтому я, как только мать к выходу, уже слышу, как она в лифте спускается, начинаю подавать наш условный сигнал своей подруге.

Стукну разик по батарее и жду ответного стука. Если ее мать еще дома, то она не отвечает, ну а если уже ее мать тоже в поиск работы, то подруга свободна, тогда только и слышно, как радостно она начинает колотить в батарею центрального отопления.

Стук, стук, стук. Мол, я тоже свободна!

Поначалу мы с ней так перестукивались для того, чтобы вместе ходить в школу. А потом уже только по делу. Это когда мне или ей приходили более продвинутые идеи, нежели на уроках в школе сидеть и париться. И тогда…

Стук, стук, стук. Считаю ее удары.

Это потому что каждая серия ударов имела для нас свое обозначение. Три раза подряд, это она сообщала, что скоро придет ко мне, а пять ударов, это то, что надо мне к ней спускаться, и тогда мы уже с ней будем шкодить в ее квартире.

Телефонов-то еще мобильных не было, а стационарный, тогда считался среди наших семей роскошью.

Стук, стук, стук! Ага, сейчас ко мне придет, жду ее. Чайник поставлю, поищу в мамкиных запасах обязательно варенье какое-то к чаю. И хоть мать и ругала меня, что я без спроса, а я все равно и только ей говорю, что мне надо, ведь я ж подрастаю. А мы ведь действительно подрастали.

Это я уже потом поняла, когда наши баловства уже стали заходить далеко. Поначалу мы что?

Начинаем везде лазать по шкафам в поисках сначала чего-то вкусненького, а потом подросли и уже со какой-то шкодой, теперь лазаем ради чего-то интересненького. То найдем, откроем, то нацепим на себя. То туфли на каблуках, то мамкино белье. И каждый раз у нас с Женькой чуть ли не скандалом заканчивалось.

– Положи, не трогай! – это я ей каждый раз.

Потому как она уже хочет натягивать красивую, новую мамкину комбинацию. А мне отчего-то жалко ее вещей и я у нее вырываю, а потом опять аккуратно на место складываю.

– У своей мамке поищи, поняла! Можешь у нее хоть что хочешь нацепить, а у моей не трогай. Не твое это, поняла!

И так каждый раз. А потом начались наши прозрения. Это когда мы стали наталкиваться на такие вещи и предметы, которые для детей вовсе не предназначались.

Тетка Саша, это ее мать, она только недавно осталась одна. С мужем развелась и поэтому в доме у Жеки мы все время искали какие-то предметы, напоминающих о мужчинах. Хоть и малы были, но уже тосковали и сами, не понимая этого, все искали их вещественные доказательства присутствия в нашей прежней жизни.

То найдем на полке его помазок для бритья, то семейные трусы. А один раз все-таки так и наткнулись. Ну, что же вы думаете, что мы не сообразили, что это оказалось? Как бы, не так! Сейчас! И вовсе не шарики это были. Мы осторожно вскрыли упаковку одного изделия, а потом все с замиранием сердца. А Жека, видимо, желая меня подразнить, распустила колечками свернутое изделие и мне говорит.

– Смотри, какой у моего папочки был! Не то, что у твоего…

Мы тогда еще поспорили с ней. Я ей все доказывала, что не может такой быть, потому что у нас женщин и места для такого нет, а она мне.

– Ты что хочешь мне говори, а вот это что, по-твоему? Не тот самый размер, скажешь?

И давай его надувать. Вот так мы и шкодили.

Иногда нам попадало за это, но потом уже совсем за нами контроль ослаб.

Времена настали такие тяжелые…

Матери наши выбивались из сил. Там, где раньше работали, там не платили, а потом вообще пришлось им уйти с работы.

Напоследок им сунули в руки какие-то бумажки, сказали, что они теперь богаты как никогда, а это ваучеры, что выдавались по случаю приватизации. А ведь никакой приватизации не было вовсе, они между собой поделили то, что вовсе не бумажками было, все более ценное, а им, кто действительно работал годами, эти бумажки выдали, как в насмехательство за много лет труда на заводе. Оскорбились они, наши мамки! Обиделись!

Вот тогда-то мы с Жекой поняли, что значит наши матери одинокие. Запили они на пару!

А что это значит для нас, детей? Это означает, что утром уже и поесть нечего, тоже в обед, а то и на целый день болтаешься с пустым животом, словно дохлый червяк и тебя с голодухи мотает из стороны в стороны. Сил не стало уже совсем. А потом еще хуже дело пошло.

Сначала сама тетка Сашка, а потом и мою мать сманила. И они куда-то на целый день стали уходить.

Мы с Жекой сидим вместе у окна и ждем их, может, что принесут в клювике мамки?

А мамки наши приходили навеселе. И не всегда вдвоем, между прочим…

Тогда нас загоняли к кому-то в квартиру, и мы уже там сидим, злимся на то, что они сами без нас веселятся, жрут и пьют, наверное, там с мужиками. Их-то они угощали, точно, так мы считали. Но, как говорится и нам кое-что перепадало.

Бывало, пораньше поутру вскочит кто-то из нас первой и тянет за собой в ту квартиру, где они в этот раз гуляли. Сами должны понимать, что на голодный желудок долго не поспишь.

Осторожно дверь откроем и на цыпочках, на кухню. Там всегда на столе что-то можно было съестное перехватить. Хотя, как правило, только и видишь, окурки, да огрызки, стаканы и пустые бутылки. Но все равно, что-то перехватывали: то кусочек недоеденной колбаски, то хлеба.

Но так продолжалось до тех пор, пока не случился с нами конфуз.

Пришли как-то раз, на кухне наводим порядок, своими лапками перебираем остатки, а в дверях смотрим, он стоит! Голый мужик! Совсем голый! И откуда он только взялся?

Я впервые таким их увидала. До этого все как-то не доводилось их голыми видеть. Хотя мы уже с Жекой пробовали подслушивать и даже подглядывать за тем, что у нас в доме происходило. Но то, что мы узнавали нас как-то, не задевало и не очень-то впечатляло, хотя забавно, конечно же было, видеть. При этом, примерно, все так происходило…

Вот мы тихонько пробрались на кухню, уж больно хотелось нам есть, и не спалось от этого. И пока тихонечко петрушим закуску вдруг слышим, как ее или моя начинает громко в комнате охать и ахать. Мы даже переглянулись.

Конечно же, мы понимали, чем они там занимались. А тут, можно сказать, случай представился все своими глазами увидеть. Жека мне.

– Я первая буду! – и толкает меня от двери.

А потом ко мне поворачивается и шепчет.

– Вот оно как, оказывается… Иди посмотри! Только тихо, не спугни…

В щелочку посмотрела, но увидела только его тощий и голый зад и то, как он им двигал, потом ноги в стороны у тетки, а потом уже они завалились, и я уже ничего больше не видела.

Потом дома с Жекой все обстоятельно обсуждаем.

И что и как у них при этом происходит. И врем друг дружке, конечно же, и наплетем такого бывало, чего было и быть не могло и уж того, что не могли даже видеть.

Но все равно, нам эти разговоры уже стали как сигарет затяжки.

Кстати, мы уже потихонечку стали стрелять их. Сначала окурки какие-то со стола таскали и пробовали затянуться. А потом кашляли, и голова кружилась, а потом уже вроде бы как втянулись.

Помимо еды, нам уже надо было таскать сигареты. И мы их таскали! Сначала окурки, а потом уже лезли в чужие штаны или одежду за ними. Поначалу, правда, только парочку сигарет из пачки, а потом уже стянули как-то и всю пачку.

Забрались на чердак и дымили, рассуждая о том, что мы уже повзрослели и нам, пожалуй, тоже надо начинать на свой хлеб такими же делами зарабатывать.

Теперь мы с Жекой все время решали. Как? Как надо это делать?

А о том, что только так и никак иначе, мы уже не сомневались. Потому что у нас пример перед глазами, у них уже деньжонки после того завелись и нам по крайней мере стало тоже кое-что перепадать. И на еду хватало, и даже на сигареты. И потом, приоделись они и нам, опять же что-то от них перепало из одежки.

Пару раз мы все хотели с ними переговорить об этом, но все никак не получалось. Боялись с их стороны репрессий.

К тому времени мы с Жекой уже ходили в училище, школу оставили в покое. А там такие же, как и мы. Все девки в группе озабоченные тем же. У нас только и разговоры, кто с кем и как. Хотя, по правде сказать, все было придумано и переврано до неузнаваемости.

Мы ведь еще тогда были глупые и зеленые, и если ходили в кино с мальчишкой каким-то, то потом говорили, что с ними спали. А если робко и неумело целовались, то потом всех уверяли, что уже живем с ним, как муж и жена. При этом каждой хотелось себя показать такой уже очень взрослой и опытной. Но точно знали, что даже как там у них все устроено мы даже не представляли. Так, перчик да перчик, как у маленьких мальчиков, о которых нам их сестры в тайне рассказывали, когда за ними подсматривали. Правда были и другие, но те поумней нас, а потому что видели о том молчали.

Вот так все с нами до этого происходило, а тут…

Ну а тут случай такой и на кухне перед нами этот голый мужик. Стал и стоит в дверях.

И что интересно, ведь вроде бы на него смотрю, но вижу только то, что у него внизу. И глаз оторвать своих не могу. Минуту, наверное, так и смотрели друг на друга, а потом он спокойно так говорит:

– Ну вот что девчонки, вы мне подходите, записывайте телефон. Ну же?

Продиктовал, а у меня даже руки затряслись, пока записывала, подумала, что вот после этого у нас все начнется….

Он после подошел к нам совсем близко, почесал там рукой, а потом выпил и вышел из кухни.

Мы скорее, скорее к выходу и быстрее к ней домой. Прибежали, друг на дружку смотреть боимся. Наверное, это то, что у меня все время болтается перед глазами и те слова, тоже и у нее. Потом Жека первая.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? Может, согласимся и начнем?

– А как же? – хотела сказать, о матери и о том, что она ведь убьет, если узнает, но Жека меня перебивает.

– Так! Мать тут ни при чем. Поняла? У них своя свадьба, а у нас своя, поняла?

Начинаю ей возражать, а она все равно мне о своем же. Начинать надо и все!

И все время меня спрашивает, вместе или как?

А как не вместе? Все вместе и все время и даже к сексу подошли уже вместе. Но я ей говорю.

– Жека! Давай горячку не пороть, хорошо? Вот послушай, что я подумала. В этом деле сейчас дикая конкуренция, как я поняла. Все словно с цепи сорвались, всем только и хочется, так же как и нам. И рыбку съесть и…

Но так нам нельзя. Вот посмотри, как у наших мамок все получилось. Они сначала как все, врозь пытались, а теперь? И шмотки у них, и пожрать, и все что надо. А почему так? Да потому что они опытные. Понятно?

Твоя мамка целых пятнадцать лет прожила с твоим папкой, а моя, правда только пять, но все равно, они уже сообразили, как надо с мужиками, и как свой бизнес вести. Поняла о чем это я?

– Нет, ничего не поняла? При чем здесь отец?

– А притом, что они уже знали, как надо с мужиками. Как надо их ублажить. Вот смотри. Лелька, помнишь из… класса? Она вроде бы тоже начала, как и они и моложе ведь их, а где сейчас? Чем закончила? А они, наши умницы, не стали на мелочи размениваться и стали дуэтом. Поняла, как они выкарабкались?

– Ну, они же это? Они же близкие родственники.

– Да, и потому на эту заманиху народ и полез. Вот и нам надо так же.

– Подожди, подожди. Что-то я не пойму тебя. Ты, что же предлагаешь вместе, вдвоем?

– Ну, да! Это матери наши сестры родные, а мы же двоюродные. Поняла?

– Ну и что с этого? Я, например, не хочу, чтобы ты со мной трахалась. Понятно?

– Это почему же так? Я что тебе неприятная?

– Ну, не знаю… Не хочу и все! Ты как хочешь, а я с тобой несогласная. Одно дело когда мы вместе росли, и даже спали в одной кровати, а другое, когда я должна с тобой… Нет! Не надо, извините. Так, что твой план не подходит. Придумай что-то еще…

Он ждал, это я сразу же отмечаю по его торопливым движениям, суетливым, взглядам ждущим и немножечко наглым.

Открыл дверь и стоит, обрадовался, думаю мужик, что к тебе сразу две бабы!

– Входите девчонки! Не снимайте обувь, так входите, прошу вас, миледи…

Я Жеку вбок и глядя на нее…

– Что это за миледи? Чего это он? Тоже мне француз засра…

– Да тише ты, тише, дура. Ты что, Трех мушкетеров не читала?

– О чем спор? Ну что вы стоите, проходите, прошу вас, миледи… – и ручку услужливо мне подает… Вот еще?

– А можно без этого?

– Без чего?

– Ну, без этих таких сравнений, мы же не дети и потом эти миледи все, они же все эти… они… как гляди при французском короле, а мы не такие…

– Кто, кто они? Ой, не могу, ха-ха-ха! Ой, рассмешила… А ну еще раз про них скажи.

Женька вмешивается…

– Юлька! Ты, зачем меня в дурах выставляешь? Я же просила тебя…

– Так, одну уже знаю, как звать, а вот как вторую красавицу?

– Евгения, а можно, – она ему с улыбкой, – а можно просто – Жека.

– Ну что же, Евгения и Юлия, милости прошу в мое жилище.

Проходим в комнату. Ничего, но сразу же, видно, что это жилище какого-то авантюриста или, по крайней мере, какого-то барыги.

На полу шкура медведя, какая-то чашка с камнями, диван импортный, стеллаж с книгами под самый потолок и картины.

Я хоть и мельком, но сразу же вижу, что на одной голая женщина и в такой позе, что даже видны детали ее интимных мест, а на другой, пейзаж какой-то, очень пустынный и только сопки, да реденькие сосенки и сам хозяин с ружьем и в штормовке. Но все картины красиво и необычно.

– А это… – спрашиваю, нарочно от голой отворачиваясь.

– Это меня вот эта дама запечатлела, а это ее автопортрет, наверное, так, можно сказать… Она сама так определила и я ей так же, но она так сама назвала. Потому и автопортрет называется вот…

– И что? Это она сама себя нарисовала в таком виде? Наверное, по памяти. – теперь уже я добавляю потому, что мне перед этой порнографией не очень-то уютно стоять. А вот Женька, та так и прилипла, уставилась, не оторвать. Я ее за руку и к себе на диван.

– Ну что, так понравилось, что ты взгляд оторвать не можешь, сравниваешь?

Она сразу же в краску… Даже отвернулась, скрывая отражение на ее лице моей догадки.

– Сравниваешь, я же все вижу…

– Кто сравнивает и что? – это уже наш мэн подает голос, входя из кухни с тарелками и бутылкой под мышкой.

– Ну, помогайте, миледи, я вас угощаю, может, и не по-королевски, но тем, что могу. Как вы относитесь к коньяку? Что, совсем никак? Нет, пивасик не держу и я вообще не пью. Но если хотите, так я сейчас сбегаю…

– Да ладно уж, – тянет недовольно Жека, – можно ведь и без всего этого…

– А вас как зовут? – сама его спрашиваю, протягивая рюмку.

– Зовите как все! Мамонт.

– Это что же такой древний и такой лохматый? – ехидно и оживляясь спрашивает Жека.

– Ну, не древний и не лохматый, а вот видите те камни, ну, вот те, что в чашке с водой, как вы изволили их так назвать. Так вот это самые настоящие зубы мамонта.

– Что? Какие такие зубы? У них же эти, как их там… – и Жека смешно и так эротично руку в локте согнула и кисть кверху. Вот же, умора, ну так показала, как у мамонта этот его второй хобот, как будто задрался и встал.

– Да, нет Женечка, и это, как вы говорите и зубы, все при них, сам видел.

– Как это? – невольно спросила, ведь врет же все! – Мамонты ведь когда уже сдохли, как ты мог видеть?

– Сдохли, но некоторых нашли и они, между прочим, в вечной мерзлоте сохранились. Так что, вот эти зубы оттуда. Я как раз в геологоразведке, а экспедиции был, там их в ручье нашли. Через миллионы лет и вот сейчас они в комнате лежат и на вас смотрят. А вы потрогайте, пощупайте, когда еще такое в жизни придется?

– Похожи на коровьи, – говорит Женька, взвешивая камень в руке.– Я такие у бабушки видела в деревне, только эти побольше и каменные.

– Ну, за мамонтов? Будьте здоровы!

– За мамонта!

Выпила залпом, а у самой, через несколько секунд в голове, как после того зелья. Закачалось все, плохо стало слышно, даже уши с непривычки заложило и обожгло в животе. Но ничего, выпила!

Пока собирались к нему, ехали и добирались, то все время присутствовало какое-то напряжение и только сейчас оно, вместе с головокружением отпустило.

Ой! А голова-то кругом!

Откинулась на диван и даже ногу задрала за ногу. Пусть думаю, уже начинает поближе к телу… Посмотрела на Жеку, а та тоже, расслабилась. Вижу, как она раскраснелась, и нет, нет, да все на ту картину посматривает.

Далась ей эта глядь, пусть только домой придет, я ей такую картину покажу…

Сказала, а у самой даже что-то зашевелилось приятно там, где все время до этого все сжималось от ожидания моего первого в жизни секса!

Да! Это зачем же сюда мы приперлись? Сказки про каких-то слонов волосатых выслушивать? Вот я ему возьму сейчас и скажу. Мол, ты вот что, мужик, хватит нам зубы заговаривать, ты нас, зачем пригласил, зубы показывать?

Ой, да что это со мной! Потащило меня куда-то, потянуло. Прилягу, пожалуй… И в последнее мгновение почувствовала, как на меня навалилось горячее и покорное, одновременно мягкое и костлявое, такое знакомое тело.. Это Женька, догадываюсь… Все, я в отключке…. Вот же ты гад, мужик, опоил нас зельем… опоил…

Проснулась.

Сразу же со страхом. Где, что, а где же Женька?

Ага, рядом дрыхнет и даже храпит. Это нас тот мужик, споил. Наверное, все во мне вывернул наизнанку? Да, нет, вроде бы все на месте и трусы и колготки. Зачем же тогда опоил? Наверное, лапал, трусы стягивал и…

Как представила себе, так невольно сжалось все и сразу же так захотелось в туалет…

Осторожно, стараясь, не будить Женьку встала, поправила платье и вышла, толкая дверь из комнаты.

В глаза резко свет на секунду даже ослепляюсь…

– Эта? – и тут же слышу глубокий и немного хриплый женский голос из-за стола.

– Это Юлия, – он представляет меня какой-то бабе. Которую я, пока что не намереваюсь рассматривать, потому как мне срочно надо. И я, не задерживаясь, шлепаю босыми ногами.

Ага! Вот дверь, а свет где? Рукой пошарила, да черт с ним. Зашла. Прежде чем сесть на кружок рукой все, пыталась нащупать защелку на двери, но уже не до этого. Пока сидела, вспыхнул свет.

Вот же! А если войдет? Что я со спущенными трусами ему сделаю? Ага, вот где защелка, оказывается? Теперь уже спокойнее. Сижу, размышляю…

Так, опоил, но, похоже, ничего дурного со мной не делал, потому я бы сразу почувствовала, а так все, как и было и даже прокладочка на месте. Значит, не лез. Тогда зачем? А может, мы того… сами?

Вспомнила, как мы с ней все никак не могли успокоиться дома и только в третьем часу ночи заснули. Значит сморило… Вот же мы ж….! А что это за баба?

Прохожу в кухню. Уже темно на улице, на кухне включен свет, наш Мамонт с девицей какой-то, кто уютно устроилась у него на коленях, оба смотрят на меня.

– Здрасьте…

– Здравствуй пьянотка! Что, не рассчитали силенки? Сморило? Или ты малая еще пить-то совсем не научилась? Ты хоть раз до этого коньяк пила? – это, умничая и назидательно она.

– Сейчас договоритесь… Еще скажите, зачем я и Женька сюда приперлись? Так? Что еще?

– Да ты сердитая оказываешься девица! – она, поворачивая лицо на меня.

– Да уж, какая есть! Может, познакомимся? Я…

– Да знаю я, Юлька ты, а вот вторая…

– Не вторая, а это моя сестра, Евгения.

– Ну, что я говорил, пойдет? – внезапно из-за нее вмешивается Мамонт.

– Дай-ка я тебя рассмотрю как следует? – говорит девица, сползая с его коленей. – Повернись, а вот так, еще… Руку дай, так, голову поверни и подбородок…

– Что еще показать? Может, ее…

– А ты точно злая, как я посмотрю! Что, всегда такая или только после… – продолжает осуждать и поучать.

– После. Точно. А выпить чего-то не найдется?

– Нет, теперь уже не выпить, а садись и пей крепкий чай. Тебе сколько сахара?

Спустя полчаса мы уже все вместе, я, Женька, которая точно таким же путем объявилась и все еще никак не может прийти в себя, а еще оттого, что все время таращит глаза на Светку. На ту, кто на картине… Так ее оказывается, зовут.

Жека как ее увидела, так и рот не закрыла и все таращиться на нее, будто до того наглых баб не видала.

Потом говорим по делу…

Мы, оказывается, потребовались для картины. Светка задумала написать очень сексуальную картину и нас на нее поместить. В смысле нарисовать. Мы для нее как натурщицы, так сказала. А Мамонт, он же нас по ее просьбе пригласил. А мы-то думали, что для секса!

Обговорили все и она, Светка даже пообещала что-то, если ее картина уйдет, как она сказала, какому-то меценату за границу, то она даст нам по сотни баксов.

– Так что не переживайте, никто вас не увидит и не опознает. Живите спокойно и занимайтесь своими делами. Только мне полдня позируйте, а там я с вами уже рассчитаюсь.

– А что мы должны? Зачем мы, почему не другие? Мало вам баб, что ли?

– Баб-то хватает, а вот таких, как вы мне не найти.

– Чем же мы такие уникальные?

– Видите ли, девочки, заказ у меня уж больно специфический. Не многие согласятся часами позировать, тем более в таких позах.

– А чем вам другие не угодили? Вы хоть попробовали с ними?

– Пробовала, да не получилось. А с вами, я думаю, все прекрасно получится. Давайте, записывайте адрес и телефон, завтра созвонимся. Жду вас к десяти, устроит?

По дороге домой мы с Жекой все обсуждаем ее предложение.

– Да, сто баксов – это деньги! – мечтательно говорит Женька. – Да я вот что думаю, их ведь надо еще заработать. Интересно, что она нам такое предложит, что оно стоит не меньше чем сто баксов?

– Наверное, с ней переспать?

– Ну, ты даешь! Ты хоть знаешь, как надо так с женщиной переспать, чтобы баба тебе сто баксов швырнула под ноги? Это только с мужиками так, только им такие бабки отваливают, но, то ведь за их неустанную работу над нами со своим…

– Это почему же только у них, я например…

– Да, помолчи ты уже, знаток бабских утех!

Я услышала и даже обиделась, мне ее замечание сильно задело за живое.

– Тебе что? Все что я с тобой делаю, не нравится, неинтересно, я что, неумелая, не…

– Ну, началось! Еще нюни распусти. И потом, слушать надо ушами, а не эмоции свои и настроения мне показывать! Поняла ты, полюбовница моя непутевая…

– Так все-таки я твоя?

– Да моя, моя! Куда мне от тебя деться?

– А может, ты жалеешь, что не с той, не с художницей?

– Может и пожалею…

– Не может, а точно! Я же все видела, как ты рот раззявила и только на нее и пялилась весь вечер.

– А что? Баба она подходящая и я, знаешь, что думаю, что у таких, у них совсем все по- другому, чем у нас.

– Как это? Они что же не женщины, что ли, или мы не женщины?

– Конечно, мы, не они! Мы по сравнению с ними еще девочки.

– Ну, вроде бы так, но ведь у нас с тобой тоже уже волосики и пирожок, словно только испечен, как сдобная булочка.

– Вот именно так! У нас все еще пирожок, а у них…

– Жека! Ты пугаешь и обижаешь меня, когда так говоришь! Все, я с тобой больше не разговариваю. Тебе моя не нравится, ей видите —ли пирожок мой уже не устраивает, ей подавай… Кстати, что ты такое в ней усмотрела?

– А, тебе не понять. К тому же ты ведь решила со мной не разговаривать.

– Ну, Женечка, я посутила, посутила, я же ведь еще маленькая, как ты сказала и у меня еще маленькая ладушка там! Так?

– Да так, так!

– Тогда поясни мне по-человечески, что не так во мне? Чем я не подхожу тебе?

Жека молчит и только смотрит в окно. А наш трамвай, неторопливо плетется и дергается на стрелках, как бы сам располагает к откровенному разговору. В салоне немного людей, поздно, потому мы спокойно сели сзади и беседуем. Ведь ехать нам предстоит еще целых полчаса. Почему бы не поболтать по душам? Тем более с кем? С моей ненаглядной…

Женька молчит и это меня начинает пугать, а потом раздражать… Думаю, что она такое замыслила. Неужели ей меня мало? Что ее во мне не устраивает? Повернулась к ней, разглядываю ее лицо.

Боже, как оно мне нравится, к тому же оно ведь родное и оно мое! Да разве только ее лицо, а вся она… Как вспомнила, так меня словно горячей водой и там, где сжимались, слегка напряженные ноги, оттуда по мне поползла знакомая до боли и до ума помрачения теплая и приятная тяжесть…

Дуреха! Ох, как я хочу тебя! Так бы и заорала! И если не ее настроение я бы ее, да прямо тут в трамвае зацеловала, затискала…

Внезапно Женька прерывает мои мечтания:

– Ты спрашивала, что я углядела в них?

– А я что, такое спрашивала, разве?

Но молчу, напряглась вся, так как она опять что такое-то противное скажет обо мне. Так подумала.

– Это такое, что связано с возрастом и с нашим внутренним миром, – начинает о чем -то заумном.

Во, дает! Думаю, а сама ей с издевкой.

– Ты прямо хвилосов!

– Ага! И на лесепеде, по колидору с каклетой, да тута, прямо возле воротов! Так, что ли? Ты не язви, может, послушаешь, да перестанешь мне тута говорить?

– А я и не говорю, это ты придумала. Зачем ты так?

– Мне можно?

– Да говори, говори, может, тебе, полегчает… – уступаю ей с нисхождением.

– Понимаешь, наша жизнь какая-то скудная и это внутри нас, она прямо из нас у Мамонта так и вылезла. У нас прямо на лице это написано. Ты не замечаешь?

– Не знаю как ты, а у меня со всем окружающим миром порядок. А вот ты ничего вокруг себя не замечаешь, это точно!

– Ты тоже заметила?

Еще бы? Я бы и не заметила?

Я же ведь в ней каждую складочку, каждую морщинку знаю и готова их целовать часами, лишь бы ей было приятно, только ей было от того спокойно и хорошо. Другое заметила, что она моих стараний и моих душевных переживаний словно не замечает, я словно не с ней. И потому повторяю ей вслух…

– Заметила, конечно же. А вот только ты ничего не замечаешь…

– Вот это ты верно подметила. Я вот что подумаю, нам надо к ним прижиматься, ближе быть с ними. Общаться как можно чаще и как-то в их жизнь проникать. Ведь какой у них интересный и содержательный мир? Мамонт, мало того что учится в институте, так еще и в экспедиции побывал, мамонтов видел, а она? Она вообще…

– А что она? Типичная столичная засраная интеллигентка.

– Это ты такая!

– Сама ты…

– Ну, скажи? Скажи еще хоть одно слово, я с тобой знаешь, что сделаю?

– Ну и сделай! Я уже давно жду этого! Только прошу тебя, поскорее…

– Вот ты дура и у тебя один только секс на уме!

– Ага! Я только и думаю… Вот сейчас, хотя бы скорее трамвай дотащился и я, как приду, как налечу на тебя и как…

– Ну что ты? Что? Куда ты лезешь? Люди ведь вокруг!

– Какие люди? Эти? Да они мне до лампочки! Главное мне тебя надо, тебя мне недостает!

– Юлька! Да хватит уже! На нас уже так смотрят, как на…

– А хочешь, я сейчас им всем как закричу, что ты и я….

– Да тише ты! Тише! Совсем уже голову потеряла…

Потом она закрывает мне рот, сжимает его ладонью, а я балуюсь, и все время пытаюсь крикнуть, назвать нас таким словом, от которого у меня в последнее время, как я только о том подумаю, так голова сразу же кругом и я все время – это только твержу: я и она! Потому я борюсь с ней и, пытаюсь все-таки выкрикнуть…

– Она люби… н… ка! Я леби… н… ка!

А вокруг уже смотрят на нас, как мы боремся, не понимают, но все равно нравоучительно поучают:

– Она дура! Пьяная, наверное! Тоже мне молодежь? И куда только мать смотрит?

Жека меня в охапку и закрывая мне рот, волочит из вагона на улицу, где сердито бросает мое ослабевающее тело прямо на дорогу. И пока трамвай, начинает шуметь, отъезжая, с остановки мимо нас, я успеваю прокричать громко и так чтобы они все слышали.

– Я люблю Женьку, мы ле… бин… ки!

– Ну чего ты орешь, дура! Ты закончила?

– Нет, я только начала!

Спустя полчаса, уже в их квартире. Мамки наши гуляли у нас, и мы, как только вошли, так я ей не дала даже опомниться и повалила ее на диван, срывая с нее одежду, стаскивая и отбрасывая с такой силой, будто собиралась этим ее вообще порвать, измять, скомкать. Точно так же следом с ней поступаю, как с той же одеждой…

– Юля, Юленька! Ну, уже остынь успокойся…

– Тебе хорошо, тебе нравится?

– Да нравится, нравится…

– Все?

– Все и вот так тоже… Ой! Еще и там, ой! А зачем же туда? Там же…

– Я не только так, но и всю тебя хочу проглотить…

– Ах, ты мой крокодильчик, ах ты моя…

– Я змея… Вот сейчас заползу к тебе между твоими толстеньких и буду тебя там своим тоненьким жалить и…

– Юличка, родненькая. ну что ты? Ну, также нельзя… также никто не делает…

– Пусть не делают, а я всю тебя так и съем…

– Ну, больно же! Больно!

– Вот и хорошо, что больно…

– Это почему же?

– Да потому что я хочу, чтобы ты меня запомнила! Запомнила на всю жизнь моя родненькая…

– Ой, мамочки, Юленька, Юлька… Я сейчас, я уже…

Я сижу рядом, курю, а она разметалась, забылась и как мне кажется блаженно, удовлетворенная спит.

Я осторожно поглаживаю ее ножку, животик, старясь не разбудить.

Не то что она, но и тело ее все меня так возбуждают, так влекут к ней…

Мне нравится в ней все! Я даже не знаю, как смогу потом без нее, без этого тела, этой шелковистой, чуть прохладной снаружи и такой горячей внутри, как только прижимаю руку к ее коже. Как я без нее? Проживу ли? Смогу ли?

Я это уже в ней почувствовала, поняла, осознала, что она уходит, она обязательно скоро выскользнет из моих рук и объятий. Обязательно… И ничего не могу поделать с этим! Хоть бы я стала самим дьяволом, искусителем и Казановой, она все равно ушла, как и сейчас ускользает от меня в счастливом, удовлетворенном сне… отлюбленной мною женщины…

Прикрыла ее одеялом, хотя так хотела, как прежде, гладить тело и… Да, именно так, а иначе никак!

Она-то каждый раз от моих ласк, настойчивых пальцев, поцелуев и тисканий, сжиманий, поглаживаний, вызывающих проникновений получала то, что ждала, счастливо вскрикивая и эротично вздрагивая всем телом. Она-то, да! А вот я?

Я, которая так с ней все проделывала под воздействием одной только мысли и желания удовлетворить ее! Сама я частенько за ней не успевала, отставала и когда она откидывалась, усталая и удовлетворенная я могла еще часами ее поглаживать, успокаивать и как бы тем самым показывать ей, кто она для меня, что значит для меня, и как я к ней нежно и бережно отношусь. И так каждый раз.

Я-то ее так, а вот она ко мне всегда небрежно, словно расстается с каким-то фаллоимитатором. И после того на меня никакого внимания.

И тогда я впервые осознала, что ей нет до меня никакого дела. Нет! Ей и хотелось и она по большей части с радостью, но все только для себя и только бы все от меня получать и получать, а взамен предоставлять только свое обнаженное тело. И все!

А как же я?

Как же с моим желанием, которое меня буквально поглощали, которое генерировало во мне все эти действия с ней, все мои выходки, нежные прикосновения, поцелуи, облизывания?

Ведь я тоже желала этого и все ждала ответных действий к себе!

Но время шло и что?

Я все время с инициативой, с порывом и страстью, а она? Да, а как же она?

Она, как всегда! Сначала противится, потом уступает жеманно и как бы нехотя, вроде соглашается принять что-то незначительное от меня мимолетное, как мой наивный и нежный поцелуй. А вот когда я уже начиная свои реализации задуманных с ней сексуальных действий, тогда и она, сломленная, разбереженная моей страстью, напором чувств сама открывается и с удовольствием принимает участие. Но!

Все дело в этом но!

Все только принимает и редко когда мне отдает что-то такое от себя! И никакой фантазии или сумасбродства от нее не дождалась и не получила ни разу по ее желанию, а только в ответ на мое.

И я, вот так безответно устала!

Настрадалась, устала рядом и, на нее смотря, ублажать сама себя, пока она спит рядом. Все! Теперь я решила, что с ней расстанусь!

Решила не ждать, когда она мне мило и нежно так ручкой помашет и скажет, ну что милашка, пока! Хотя может быть и скажет спасибо? Может быть, а может, и нет!

И в этом я каждый раз убеждалась, когда вот так, как сейчас, я над ней, рядом с ней, но гоняюсь за удовлетворением своих собственных страстей сама! Сама, как девочка малая, сижу рядом и пальчиками тыкаю сама в себя.

Что же изменилось? Ах да!

Теперь уже все там заросло, набрякло, выпятилось и даже мои нежные уже краешками своими сморщенными и темненькими, неудовлетворенными так и торчат.

Ну, что же? Как прежде? Берусь и…

Ну, это вам приходилось самим испытывать!

Тогда же в чем, вы, скажите на милость, весь этот секс отличается без взаимности чувств от…. Правильно вы сказали, это и есть, онанизм! Или как его там по-научному, ах, простите, мастурбация – это сейчас, так об этом надо говорить.

Тогда вы, скажите на милость, а кто же это такой тут лежит, по сто раз отлюбленная мной? Любимая? Родная и моя?

Нет уж, простите! Все те, это те, кто сами ко мне и с желанием услаждать, увидеть во мне то, что я сама вижу в них! И уж тогда вот и только тогда ведь! И только при этом, когда я и она, или он, но во взаимных желаниях доставить ему или ей, наслаждение!

Вот это я понимаю! Вот это, простите, уже далеко, простите, от такого нелепого и обольстительного самоудовлетворения под именем… Правильно! А мы не хотим!

Не хотим потому, что с ним, или с ней получаем и отдаем сами и это ведь и есть то божественное, что Им, его небесами завещано нам, любимым!

Заметьте, не любящим, а любимым!

Господи, как же ведь хорошо быть взаимно любимой!

Вот это есть – то, что хочу и ищу!

Ищу, ищу, но пока что, с сожалением не нахожу… и даже в любимой, сестре не нашла. Ах, простите! Добавлю для такта, – двоюродной сестре. Вот так-то! Но все равно не нахожу и этого в ней для себя…

– Иду, иду! – слышим женский едва знакомый голос из-за двери.

Мы с Жекой стоим перед старой и высокой дверью художницы на последнем четвертом этаже старинного дома. Мы его сразу же разыскали потому, что на всю округу оказывается у нас такой один единственный остался красивый дом с высокими потолками в квартирах. И даже в подъезде у них чисто, не то что у нас. И свет горит на лестничной площадке, а не темень выколи глаза уже года два у меня.

На широкой лестничной площадке пара дверей, к одной, под номером шестнадцать мы пришли, звоним, стоим и ждем.

– Ну вот и пришли, заходите девчонки!

На ней, что сразу же бросается в глаза, какой-то немыслимый и весь перемазанный краской короткий до колен балдахин.

– Руки грязные в краске входите, но не раздевайтесь, не надо пока…

И это ее пока заставляет нас с Женькой переглянуться. Ведь что там скрывать, мы готовились и внутренне где-то уже были готовы перед ней раздеться, но, только как договорились, после того как эти самые бабки нам передадут. Ну, хоть бы их часть.

– А то, получается, – говорила Женька, – мы сами разделись и полчаса перед какой-то теткой будем бесплатно сверкать своей незабудкой.

Но наш план сразу же, заваливается оттого, что мы слышим и видим.

Она прошла и исчезла за стеклянной дверью, и мы с сестрой видим за изгибами рельефного стекла и не особенно-то четко, но можно о том догадаться, что там, в той комнате происходит то, чего мы так с ней тревожно ожидаем.

На яркой, приподнятой площадке сидит обнаженная девушка с разведенными в стороны ногами. И от такой вот картины я сразу же почувствовала, как Женькина рука непроизвольно сжимает мою руку.

– Пусти, больно! Ты чего?

– Я? Я даже не знаю…

– Что, ты не знаешь? Теперь уже поздно, пора. Как она нам сказала, входите и пока не раздевайтесь. Так?

– Так, но…

– Входите, входите и присаживайтесь! Вот Маринка и смена твоя пришла.

– А трудовые резервы подтянулись! -говорит, слегка простуженным и низким голосом девица, которая, нисколько не стесняясь нас, продолжает сидеть перед всеми с разведенными ногами, и мы у нее видим все.

При этом мне как-то неудобно и я, отворачивая лицо, вижу реакцию Женьки на эту картинку. Она напряглась и смотрит туда, не отрывая глаз.

Интересно, она и у меня так же ее рассматривала или, как? – мелькнуло отчего-то тоскливо. Я что же ревную по-прежнему? А как же мое решение? Да! Как же мой окончательный отказ от нее? И что ведь самое противное? Ведь я же решила все для себя! Решила! А все никак… Не могу вот от всего, что с ней было отказаться вот так и просто! Не получается пока у меня…

– Вы сможете сами чай нам приготовить? Заварник и чайник на кухне, если не затруднит, сделайте нам чаек, девочки! Мы еще минут пятнадцать и закончим. Ты не устала, Манок? – обращается хозяйка к той, кто за стеклом.

И только сейчас замечаю, что она из-за холста поглядывает и продолжает работать.

Мы с Женькой тыкаясь, но все быстро находим, включаем газ, чайник поставили и только теперь оглядываемся, озираемся.

– Вот это потолки… – с восхищением тянет Женька, – метров пять, наверное. А ты у нее в мастерской видела, какой там высокий потолок?

– Видела, я его еще раньше видела, особенно вечером, когда зажигали свет и часть крыши на этом доме, словно излучала свет. Наверное, эти окна, что на потолке в мастерской выходят прямо на крышу.

– Да нет, они и есть сама крыша, – теперь сама девушка поясняет, которая уже в махровом халате и в тапочках на босу ногу входит на кухню.

– Ну, что? Получается? Отлейте воду, вы что столько ее набухали, я так и умру, не дождусь горяченького. – говорит, а сама нас с Женькой рассматривает.

– Наверное, не ошибусь – родственные души? Вы в каком противотанковом?

– Ни в каком, мы вообще…

– Да нет же! Я что же не вижу, что вы не школьницы? Вы из… – и называет наше училище профессиональное, там, где мы с Женькой учимся, а вернее сказать, – мучаемся.

– Я и многие наши девки оттуда же, из-под танков.

– А почему из-под танков? Там ими даже не пахнет, все больше мастерки да кельмы…

– А ты что же, так уже все схватила, наверное, отличница? А я вот, до сих пор не могу правильно опознать, где мастерок, а где, как ты говоришь, кельмы.

– Да не кельмы, а кельма, мастерок для кладки кирпича.

– А танки – то, причем? – вмешиваюсь я.

А потом узнаю, что так наше училище профессионально-техническое называли, наше и вообще, все ПТУ. Но сейчас не так, а кто как. Один умник все пробовал наше училище обзывать проститутным, но ему так дали пацаны, что, слава богу, он исчез, а следом и отзыв его не прижился. Но, как говорится, нет дыма без огня. В двух словах скажу о таких училищах.

Их раньше ремесленными называли, потому что все дети, кто после них выходил, все с ремеслом каким-то, то есть с куском хлеба на всю жизнь. И что интересно, так все выпускники потом стали классными мастерами и именно ими были возрождены города, разрушенные после войны. Они так и жили: работали, строили, а потом в тех домах селились, семьи и детишек заводили. Все именно так и у моей бабушки с дедом Виталием и у многих так. И еще говорили, что раньше дети просто мечтали попасть туда учиться.

Ведь сразу же после войны голодовка была, разруха, носить было нечего, а там, по три раза харчи казенные, да с мясом как в армии. Потом их селили в чистеньких комнатках, постели и самое главное, – форма, красивая и добротная, да еще и туфли, ботинки кожаные, девочкам, тем даже белье: чулочки, рейтузики теплые. Вот как, своих детей берегли! Не давали им с голоду помереть, да еще и с куском хлеба провожали на всю жизнь. А вот маслом его они уже сами намазывали, не то что мы. Да что там мы?

Матери уже по другому ко всему относились хотя тоже с куском хлеба по жизни, но потом такие времена начались, что те выпускники никому стали ненужными. Как наши матери, а зря! Придет ведь еще, то время, когда и к станку некому будет встать и даже пошить, что-то смастерить. Разучатся взрослые, ну а мы их дети совсем непутевые, можно сказать. А нам оно надо, это ремесло, если работать негде? Вот и чудачили мы. Да и преподаватель пошел другой уже.

Мать рассказывала, что ее в семью приглашал мастер из училища и все как родной своей дочери: и угощал и телевизор, баловал ее чужую девочку на пару с женой, как свою. А сейчас как?

Если приглашает мастер, то жди, в лучшем случае облапит, полезет засосы на тебе ставить, а нет, тогда беда… Тогда так и будешь обслуживать его, да друзей его, да их пьянках беспробудные и потом так и будешь мелькать и мельтешить, в лучшем случае сверкать, а вот если у них аппетит разгорится, тогда уже…

Да, что там говорить, когда оценки у всех нас отлично, да хорошо! Будто мы вот такие умелые да наученные.

Наученные, да не тем, а по большей части все девки уже просвещенные, что да как надо в сексе. Особенно оттого, что уже на каждом курсе и классе уже свои отреченные от всего, кроме секса и все, тебе расскажут, а если заплатишь, то и покажут. Но не все, конечно же, такие, скорее исключение, но все равно в голову ничего не лезет, и руки не стоят. Потому что у тебя в голове одни мысли, как это у них, да у той и что получается если…

И потом, никакой практики, все больше по частным заказам, вслед за мастерицей своей. Только она одни бабки зарабатывает, а ты, что она решит для тебя оставить. А будешь требовать, тогда так намучаешься ходить к ней и клянчить оценки. Потому все молча и спустя рукава. Сказали, что едем не шабашку, вот и едешь. А иначе ведь так как я и Женька, вообще гуляем себе и черт-те чем занимаемся. Главное, это потом отмазаться! А вот как? Это у кого как получается. Но это как раз и секрет, потому о том не буду распространяться. Потому что мы с Женькой уже становились кадрами, но не теми трудовыми, что по будням вкалывали, а другими, о которых дальше вам рассказываю.

– Я ведь щекатур четвертого разряда, оказывается, так у меня в трудовой книжке записано. Только не я, а меня щекатурют и щекатурят, вот уже лет пять подряд, а все не могут во мне одну дырочку защекотурить как следует, а, наоборот, даже, чем больше стараются мастера, тем все ширше она и все со складочками, да с бугорками. А у вас, наверное, пирожок, пирожком?

Говорит, а сама руку тянет ко мне между ног. Я прячусь, спотыкаюсь о Женькины ноги и чуть ли не падаю, успеваю за стол зацепиться и плюхаюсь на свободный стул.

– Э нет, красавица, это мое место. В моем доме как? Все должно быть на своих местах. Кстати и в туалете за собой сами. Я за всеми не намерена чистить. И потом, я же ведь хоть и интеллигенция заср… как вы изволите высказаться, но порядок люблю во всем. Так, что садитесь и давайте о том, что вам непонятно?

Все это говорит Маста, так просит себя называть, от слова – мастер, так она поясняет. И предлагает всем пить чай. И пока я, пригубляю щербатую, но чистую чашку осматриваюсь, то впервые, можно сказать, ее рассматриваю так близко.

От нее до сих пор остро пахнет красками, но не так, как на стройке или при ремонте, а как-то сладко так, как в детстве у бабушки в деревне после ремонта. Когда там все сами приготавливали и краски все масляные, на олифе из подсолнечного масла.

Она жадно хватает горячий чай и прихлебывает, хватает губами, обжигается и, видимо, не контролирует сам процесс своего чаепития, потому что все время о чем-то думает, так я догадываюсь. Я ее рассматриваю. Руки у нее тонкие с длинными пальцами, все еще кое-где запачканные краской удерживают чашку всем охватом тонкой и изящной ладони. При этом глаз не могу видеть, она их прикрыла мохнатыми ресницами, которые каждый раз подрагивают нервно, когда она обжигается. А лицо у нее, отмечаю, красивое, с тонкими и изящными чертами, с аккуратно очерченными крыльями небольшого и благородного прямого носа. Кожа лица молочного цвета, красивая с мягким, расплывшимся пятном небольшого румянца. И вся она собранная, деловая, даже позу такую заняла, сидит на кончике стула с широко расставленными ногами, отчего я вижу краешек ее бледно-розовой комбинации и нежную кожу коленочки, аккуратной и остренькой в распахнутых полах халата. И я чувствую, что она, эта Маста, все больше мне начинает нравиться своей какой-то лаконичностью, завершенностью образа. Невольно скосила глаза и посмотрела на Женьку.

Она пьет, громко прихлебывая и совсем, совсем не так интеллигентно, чем меня раздражает. К тому же я вижу, что и она на Масту посматривает так, как она смотрела на меня, когда от меня ожидала каких-то, по отношению к ней ублажающих действий. Мне это не нравится, тем более что я сама как бы стала на хозяйку западать и уже было начала какие-то в голове своей строить на нее планы…

– Ну, так я слушаю? – наконец говорит, отрываясь от чашки, хозяйка и смущает меня своим умным и вопрошающим взглядом ясных, серых глаз. – Спрашивайте, что неясно?

– Ну, во-первых… – начинает обстоятельно Женька, как она разговаривала всегда на шабашках, – неясно с оплатой. Это что же получается, что мы… – при этом смотрит на меня, как бы ища поддержки … – пашем, выкладываемся, можно сказать, всем своим…

– А чем это вы собираетесь выкладываться? – не очень-то вежливо ее прерывает Маста. – Что в тебе есть такого, что я должна, вот так прямо взять и расстегивать для тебя мошну?

– Какую мошну? Может, мошонку? – глупо и наивно переспрашивает Женька.

– Ха-ха-ха! – смеется хозяйка, ей вторит натурщица, а следом уже и я за компанию, можно сказать. Вот же, что Женька отмочила!

– Ты хоть видишь разницу между мошной и мошонкой?

– Что вы ржете? – обиженно спрашивает Женька … – ну подумаешь, оговорилась, с кем не бывает. А мошонка, это я знаю, она у мужиков, там они яйца свои прячут.

Опять все смеемся, а хозяйка снова.

– Так вот, мошна, это такой карман, там, где деньги при себе держали раньше, потому и говорили, что полез в мошну, мол, за деньгами. А вот я, к примеру, полезу за ними, а куда и зачем ты полезешь? Товар ведь надо просмотреть, увидеть! Так я говорю, Маринка?

– Истиная правда. Смотрины надо провести и, так сказать, в специальность ввести молодые кадры. Вы как? Готовы товар свой лицом показать, или как?

Женька недоуменно смотрит, а потом к ним и говорит взволнованно:

– Это что же, свою ман… показывать, так что ли?

– Ну, не знаю, что у тебя, а у меня так это точно такая! Показать?

– Покажи! – нагло отвечает Женька.

– Хорошо, пойдем… Да не бз… ты? Я тебе свою, а ты в обмен, свою. Вот и посмотрим, а тогда уже можно будет и о деньгах говорить.

– Нет… – тянет Женька … – давай не так, ты первая, а потом уже я….

– Все? Закончили? Манок, хватит прикалываться, а то ты мне их сейчас спугнешь, и я опять без натуры останусь. Ведь тут и думать не надо, я хоть и не вижу, но знаю, что у них то, что мне как раз сейчас для заказа надо, а им надо…

– Нам сто баксов! – торопливо выпаливает Женька.

– А я что, отказываюсь? Как обещала, так и сделаю, только вы вот что, пройдите инструктаж и потом уже примите решение окончательно: будете, или не будете подрабатывать. Но только вы сразу же, должны знать, что все, что я напишу с вас, все это уже по моему усмотрению, куда захочу вставить туда и вставлю. И никаких мне просьб и фотографий! Это частный заказ, можно сказать, коммерческая тайна, так что и вы рот держите закрытым, да и бумагу такую я с вами подпишу. Я, обязуюсь не порочить ваше имя и соблюдать конфиденциальность, а вы, не разглашать и выполнять мои требования, как натурщиц. Манок, а ты, правда, возьми и все им поясни. Мне еще позвонить надо Мамонту. Ну что же вы расселись, идите, она вам все расскажет и покажет, если надо. Так, Мариночка?

– Прежде всего, вам надо научиться ее показывать, – говорит спокойно и буднично так Маринка.

– А что, разве и этому надо учиться, я думала…

– Да! Вот я вам сначала сама покажу, а потом уже с каждой из вас. Согласны?

Мы с Жекой переглядываемся и нервно киваем, мол, согласны. При этом я вижу, как Женька вся заливается краской и явно нервничает, а я? А что я? Что скажут, то я и сделаю! Я уже так для себя все решила заранее, тем более что я сама ведь предложила Женьке ее и она, как я поняла, насмотрелась там на меня. Можно сказать, сфотографировала мою на всю ее оставшуюся жизнь.

Потому, на вопрос Маринки, кто первая я смело ей говорю, что я. Проходим в студию и Маринка мне, кивая в сторону высокой подставки…

– Раздевайся и туда. Я свет сейчас и зеркало принесу.

– А зеркало-то, зачем?

– Да зайчиков пускать… – шутит Маринка … – пусть они там у вас попрыгают, поскачут между грядочками да лапками своим…

– Нет, – говорит Женька, – а можно я без всяких там зайчиков обойдусь?

– Можно, можно. Ну, что, – спрашивает меня Маринка, – ты чего стоишь, раздевайся уже… И трусики, все с себя…

– Слышишь, Юля, мне кажется, что все как-то так неудобно со мной получилось? Как она там сказала?

– Сказала, когда сама у тебя там кожицу сдвинула, «что вот какие мы оказываемся пахучие!».

– А я и не знала, что так можно и что там тоже надо все подчищать водичкой, когда подмываешься. А ты знала?

– Сначала нет, а потом мама мне подсказала, что там под кожицей пуговички нашей тоже все надо в чистоте содержать. А ты что? Тебе что же мать не говорила?

– Ага, сейчас! Она знаешь и раньше-то со мной об этом не особенно-то разговаривала, а когда они вместе с твоей мамкой, так и спросить ничего нельзя было. Чуть, что: так, зачем тебе это, для чего, почему такие вопросы задаешь, ты что, пробовала уже? И так каждый раз! А она, Маринка та, не скажет обо мне ничего такого? Меня не турнут?

– Ну, как же турнут, когда нам же ведь аванс заплатили! Ты что?

– А я рада! Ты себе представить даже не можешь как! Я, знаешь, согласна теперь все время, лишь бы денежки платили… М..м! Вот вам от меня поцелуй! Президенты американские, я вас всех к себе в мошну перетаскаю теперь через эту свою ман…

– Не увлекайся! Понятное дело, заработали, но ведь это же, пока только – аванс! И нам еще предстоит поработать. Или ты уже передумала?

– Ничего не передумала, наоборот, понравилось даже, хотя первый раз не очень-то, особенно когда она мне сказала, ложись и своими пальца стала мои пальцы направлять. Я, по правде сказать, вся замерла даже вот думаю, сейчас она, как возьмет мне и ткнет туда по самые яйца! А потом, не вижу ведь ничего! Лежишь, как перед… мужиком, что ли?

– Каким мужиком? Ты что придумала? Это, перед каким это ты мужиком лежала с раздвинутыми ногами?

– А ты не…

– Что не? Договаривай все давай уже! Ну, сестричка моя непутевая, давай колись и рассказывай.

– И не сестричка, а двою…

– Да хватит тебе уже! Слушать даже не хочется. Что ты меня все время поправляешь, двоюродная, да двоюродная… Ну, какая ты мне двоюродная, я считаю родная! Вот ты кто для меня!

– А ты, правда, так считаешь? Ты не станешь осуждать, если я тебе признаюсь…

– Так, разговор у нас, видимо, будет серьезный, потому не надо сейчас на улице, давай уже дома? Ну, только не забудь, я напомню ведь все равно…

Мы сидим с ней на диване в их квартире одни, и она сама попросила меня обнять ее крепко и прижать. Потому что она так сказала, я поняла, что она очень переживает, и ей непросто будет говорить об этой своей многолетней тайне…

– Ты помнишь, мать моя после развода с моим отцом, одно время все встречалась с мужиками, все думала замуж? – Киваю.

– Ну, тогда тебе было…

– Десять. Десять лет, вот… – сказала с отдышкой и по тому, как она это сказала, поняла, что ей сейчас тяжело мне говорить об этом.

– Ну так вот… Все скоро уходили. Походят, походят к ней, потопчут ее как петушки и все! Что-то им все не нравилось? Может, она и сама виновата в чем-то была, а может, такие ей попадались? Но однажды она, после очередного опустошительного и можно сказать, что и разрушительного отхода одного претендента, встретила меня из школы вся заплаканная и такая, такая…