История нескольких поколений одной семьи простых людей на фоне важнейших исторических событий 20 века. Ни одно крупное событие в истории страны не может пройти мимо гражданина этой страны, если конечно он не живет на необитаемом острове или не затерян в лесах, без какой-либо связи с внешним миром. При этом не имеет значение занимается он политикой или нет, вся наша жизнь просто пронизана политикой сверху до низу, независимо от нашего желания или нежелания и так было всегда. Автор ассоциирует себя с большей частью персонажей книги, с помощью них проходит сквозь важнейшие реальные исторические события и приближается к настоящим историческим личностям, давно ушедшим из мира сего. Через своих героев автор обращается к ним со своим «наболевшим». Сравнивая события ушедшего и нынешнего века, автор находит очень много общего между ними и пытается передать обществу своё мнение через героев давно минувшей эпохи. Кажется, что на сельских жителей, в отличие от городских, политика влияет в меньшей степени, но так только кажется. Рано или поздно, лучше конечно рано – лучше для него самого, любому гражданину приходится делать выбор с кем он, на чьей он стороне? Если он в своей жизни ограничивается пассивной позицией, то обязательно найдётся кто-то, кто за него примет решение и займёт его место в истории.

Задача произведения – достоверное изложение исторических событий, крестьянского быта и роли простого человека, зачастую далёкого от какой-либо активной общественно-политической жизни и истории своей страны. Далекие события прошлого века, порой кажутся похожими на современные и тогда становятся актуальными и в наше время. Оказывается, что существуют вечные проблемы, не зависимые от времени и не стираемые им. Сравнения тех далёких и наших сегодняшних проблем в обществе, показывает и доказывает, что многие вопросы стоявшие перед обществом 100 и более лет назад, до сих пор не решены или решены, но не правильно. Есть общественные интересы, а есть индивидуальные, иногда они пересекаются, а иногда расходятся. Есть правда лежащая на поверхности, которая преподносится со всех официальных источников, а есть скрытая, глубоко спрятанная, которую нужно искать, но скорее всего она и есть настоящая. Каждый сам должен разобраться где «правда» навязанная и выгодная лжецам, перевирающим историю на свой лад, а где засыпанная всякой чернухой и заплёванная предателями истинная настоящая правда. Любая власть тот или иной период истории России, всегда заинтересована интерпретировать исторические события в свою пользу, тем самым формировать политически «правильное» общественное мнение. В разные времена истории одни и те же события отражаются в официальных средствах массовой информации по разному, зачастую совершенно противоположно. Цель автора «докопаться» до настоящей правды.

На границе Тульской и Рязанской губернии по правому крутому берегу небольшой речки Мокрая Тобола, одного из притоков верховья Дона, вытянулась деревня Писаревка. На левом берегу реки была широкая заливная пойма, переходившая в пологий склон. На восточной и западной границе деревни река делала крутые повороты на юг.

На восточной окраине деревни, в месте крутого поворота реки, склон становился круче и казался более высоким, откуда открывался широкий перспективный вид долины реки. На вершине склона красовался двухэтажный дом-дворец с мезонином, принадлежащий местному помещику. Дом окружал обширный парк с искусственный бассейном в самом его центре. Круглый год в доме жила семья помещика. К дому, помимо большого парка с бассейном, примыкали огороды и пахотная земля. Дальше начиналась восточная окраина деревни. Она была заселена зависимыми от помещика крестьянами и имела довольно бедный внешний вид, по сравнению с примыкающей к ней средней частью деревни, именуемой местными жителями Селезнёвкой. Для крестьян Писаревки, жизнь в помещичьем доме-дворце представлялась просто райской, а его обитатели казались так прямо, какими-то, святыми небо-жителями.

На другой – западной окраине деревни находился дом другого помещика, он был менее привлекательным, казался немного запущенным, а принадлежащие помещику крестьяне западной части деревни выглядели намного беднее, чем селезнёвские и крестьяне восточной окраины.

Средняя часть деревни, именуемая Селезнёвкой, принадлежала еще одному помещику – графу, который сам никогда не жил в своём поместье, не имел тут и дома и превратил принадлежащие ему земли в хозрасчетное предприятие по европейскому образцу. Земля была засажена яблонями зимних промысловых сортов. Принадлежащие помещику крестьяне были освобождены от крепостной зависимости еще раньше крестьянской реформы 1861-го года. Селезневские крестьяне были, в какой-то мере, независимыми, работали главным образом на себя, имели какой-никакой достаток и даже запас. Они и по общественному положению считались в деревне выше крестьян восточной и западной части. Крестьяне Селезневки и сами себя ставили выше подневольных помещичьих крестьян восточной и западной части. Такое положение сохранялось и позже, вплоть до революции 1917-го года. Таким образом, деревня была разделена административно на три почти равные по территории части.

Средняя часть – Селезневка, была вытянута вдоль правого крутого склона реки и состояла из двух слобод. Верхняя слобода, обращенная фасадами домов к реке, на юг, была основной и наиболее плотно заселенной. Огороды, как и было положено, располагались позади домов, а окна были обращены на деревню и на долину реки. Дома нижней слободы были обращены окнами на север. В средней, наиболее удобно расположенной части нижней слободы располагался дом семьи Животовых, в котором родился и провёл свое детство наш герой – Иван Андреевич Животов. Вид из окон дома намного бы выиграл, если бы его поставили фасадом на юг, к реке, с видом на обширный помещичий сад. Но этого дед Ивана Андреевича – Михаил Иванович Животов, ставивший дом, не мог себе позволить. Поставив дом к деревне задом, означало противопоставить себя всей деревенской общине. Это было не допустимо по неписанным законам деревенской общины.

Деревенская община существовала видимо всегда, наверное ещё при первобытно-общинном строе. Не зря она носит такое название до сих порт. Со временем отпала приставка: «первобытно-», а общинный так и остался и в названии и в жизни. Ещё во времена «Русской правды» община в деревне выполняла функции местной власти. Она отвечала за отдельных своих членов и за все преступления, совершенные вблизи месторасположения деревни. Вервь, как община называлась в древности, еще с тех давних времен, являлась органом местного крестьянского самоуправления. Круговая порука – ответственность всех членов общины за действия и выполнение обязанностей каждым из её членов, просуществовала официально до революции, существовала и после, но уже в несколько искажённом виде, в виде колхозов и совхозов. Существует она и в 21 веке, если не столько в жизни, то точно в умах сельских жителей, не смотря на планомерное уничтожение деревень, начавшееся с 90-х годов 20-го века. А что такое в наше время СНТ – Садовое некоммерческое товарищество? Та же община. Все традиции деревенской общины в наше время, подпитываются воспоминаниями людей старших поколений, обычаями и традициями дошедшими до нас и с молоком матери впитываются молодым поколением, сохранившихся ещё поселков, сёл и деревень, а также новых сельских образований: садоводческих и огороднических товариществ. Все, проживающие на территории деревни, де факто всегда считались членами деревенской общины. Главным неписанным законом – здесь являлась позиция самой авторитетной и активной части общины. Интересы рядового члена общины не могли идти в разрез с общинными, община этого ни когда не прощала, не прощает и теперь.

Вернемся, все же, к описанию дома. Дом семьи Животовых был сложен добротно, из красного самодельного кирпича с необычно толстыми стенами, хранящими много тепла в зимние морозы, с большими тремя окнами на север (на улицу) и совсем маленькими двумя окнами во двор для наблюдения за скотом. С улицы окна во двор выглядели бойницами. В плотную к дому был пристроен двор для скота, а к нему уже сарай для соломы и сена. Все было устроено продуманно, экономно и рационально. Ни чего, не пропадало в хозяйстве Животовых. Зерно ни когда полностью не вымолачивалось сознательно для дальнейшей постепенной подкормки скотины и домашней птицы. Не перемолоченная солома с колосьями в первую очередь шла на корм овцам, а затем в смеси с сеном и отрубями – корове. Перемятая и загаженная скотом солома тоже шла в дело – выносилась в навозную кучу, а оттуда вывозилась на удобрение. Всюду снующие по двору куры, внимательно следили за хозяйством и своевременно извлекали пропущенные зерна, взамен чего несли полноценные яйца.

Вход в дом был с западной стороны, на противоположной восточной стороне в доме, примыкая к правому углу стояла вместительная печь с печурками в сторону окон. На печке ночью спали дед с бабкой, а днем, в зимнее время, играли дети. Печь отапливалась со стороны двери и была отгорожена деревянной перегородкой, получался чулан.

В чулане была устроена кровать – самое привлекательное место в доме, конечно после печки. По противоположной стене, начиная от печки до окна, шел деревянный настил проходящий над скамейкой, предназначенный для сна. Нижняя часть под скамейкой использовалась для хранения различных предметов, а в зимнее время для отогревания появившихся ягнят. Обеденный стол из толстых некрашеных досок стоял направо от двери, около него стояли широкие лавки, сделанные с расчётом, что бы на них можно было прилечь. В «красном» углу над столом висели нарядные подвенечные иконы.

В чулане всегда спали молодожены, сперва дед Ивана – Михаил с бабой Дусей, потом его сыновья по со своими женами, до того, как обзаводились собственными домами и хозяйствами. Тут же спали отец Ивана – Андрей с мамой Ивана – Полиной, и только, после призыва отца на военную службу, это козырное место, облюбовал сам Ваня. Это было самое уютное и комфортное место в доме, после печки, конечно.

В памяти уже взрослого Ивана очень часто возникала эта давняя сладостная картинка из детства. Зимним вечером над столом висит керосиновая лампа и слабо освещает дом. Ваня, еще ребенок, лежит в чулане, укрывшись одеялом, и слушает интересные разговоры за перегородкой. Кто разговаривает, он не видит, да ему и не нужно их видеть. Он и так представляет их достаточно четко, одновременно со всем тем, о чём они говорят. Его мама то появится и поцелует его, то вновь исчезнет. Все чем-то заняты. Но Ваня уже согрелся, ему очень хорошо, он уже ничего не боится, родные рядом. Он просыпается рано утром. Мама куда-то торопиться, быстро уходит, на полу появляется солома, от которой распространяется холодный, но приятный дух. Бабушка снимает заслонку, чиркает спичками, зажигает жгут соломы и кладет его вначале на шесток, а после того как разгорится, проталкивает жгут кочергой в печь. Страшная черная печь, в недрах которой всю ночь прятались рогатые черти, наполняется пламенем, как в аду, что наклеен на деревянной перегородке. После чего бабушка начинает быстро и ловко поворачиваться около печи. Она то кладет новые жгутики соломы, то ставит чугунок и рогачом пропихивает его в печь, то кочергой разгребает не прогоревшую солому. А пламя в печке, ярко освещая все закоулки, греет даже на расстоянии, и всё меняется: то вспыхивает, то затухает и чудится Ване, как черти, спрятавшиеся между чугунками, мечутся в аду. А бабушка кочергой разворачивает потемневший жгут соломы, вызывая вновь яркое пламя. Иногда бабушка поворачивается к внуку и увидев, что он не спит, ласково и любовно говорит:

– Чего глазенки то таращишь? Спал бы ещё.

И поцелует. Ване хорошо. Он хочет сказать или сделать для неё чего-нибудь хорошее, полезное, но не знает чего, от этого просто лежит и молча таращит на бабушку глаза. Когда она печёт блины, обычно это бывает зимой, то первый блин она разламывает своими морщинистыми засаленными руками пополам, одну половину пробует сама, а другую вместе с потемневшим кусочком сахара, дает Ване:

– На, голубчик, попробуй.

Вот так за несколько лет, слушая бабушку и всё, что говорилось за перегородкой, дополняя полученную информацию своим воображением, Ваня получил полное представление об истории происхождения своей семьи. Иногда очень чётко, до мельчайших подробностей, человек на всю жизнь запоминает именно что-то далёкое из детства и юности, может быть даже не очень существенное, но такое тёплое, близкое и родное. Он вспоминает и думает про себя, что это наверное были самые счастливые и беззаботные моменты его жизни.

Начнем с того, что прадеда Вани звали тоже Иваном. У него было три сына, младшего из них звали Михаилом. Когда Михаил стал взрослым его однажды послали старшим в ночное на самое удаленное пастбище, на границе с Рязанской губернии. На это пастбище по ряду причин ехали неохотно, хотя там и была очень сочная трава. Считалось что там бывает жутко, беспокойно и очень скучно. Крутые склоны, глубокие, поросшие осокой омуты, отсутствие вблизи какого-либо жилья – такие факторы работали на создание дурной репутации этих мест. Михаил, когда бывал на этом пастбище в качестве младшего и сам часто ощущал его странные особенности, заключающиеся в каком-то необъяснимом страхе и беспокойстве, нападающем на него в этом месте. Однако теперь, будучи уже почти совсем взрослым, не возражал против направления его туда старшим. Михаил всегда стремился к чему-то необычному и неизведанному, и поэтому, это таинственное пастбище в некоторой степени всё же притягивало его, как человека по натуре любознательного.

Стояла прекраснейшая пора для этих мест. Лето удалось на редкость теплым. Вечера были тихими, теплыми и парными. Травы уродились густыми и душистыми. Кузнечики и сверчки старались переиграть друг друга, из-за чего все наполнялось их музыкальным звоном. Луна, казалось объявляла всему миру о красоте любви, о неизведанных краях, не рассказанных ещё сказках, о богатырях, красавицах, колдунах, колдуньях, о мучениках и счастливцах, – о всём том, что находилось где-то там далеко, далеко, за границей видимости.

Кони, утомленные дневной работой, жадно щипали, сочную от росы, траву. По мере наступления темноты ребята собирали помёт и высушенные прошлогодние травы и бросали их в огонь, чем поддерживали слабый костерок. Соседский парнишка – Сашка Грачёв уже не в первый раз рассказывал одни и те же сказки, постепенно изменяя их. Всё это для Михаила было привычным и уже порядком надоевшим. Хотелось нового и до сих пор еще неизведанного. Вспомнились песни, в которых воспеваются молодцы, путешествующие по всему миру в поисках плененной красавицей, как они бросались на врага, намного сильнее себя и освобождали свою красавицу из плена. Всегда молодец что-то придумывал, что-то предпринимал, совершал героические подвиги, чтобы найти свою красавицу. Богатырь в конце концов сражал всех злодеев, после чего обычно наступало всеобщее умиротворение и счастье. Михаил всё сидел в темноте вместе со всеми ребятами и слушал не в первый раз этого болтуна Сашку. «Что он, этот Сашка, еще нового выдумает про Кощея Бессмертного или Василису Прекрасную? Нет, он то уже не маленький, он старший, ему должны подчиняться все и потому он не намерен сидеть тут всю ночь зря. Ещё никогда не было ни одного происшествия на этом пастбище и нет смысла торчать около лошадей всю ночь. На ту сторону реки лошади не пойдут, а до посевов слишком крутой склон. Чтобы измученные лошади вздумали туда подняться, не бывало такого, к тому же и здесь хороший корм. Нет, пастбище совершенно спокойное, только скучновато здесь. Ничего, постараемся развеселиться.» – решил про себя Михайло и громко окликнул ребят:

– Николка! Митяй! Вы где?!.

Отозвавшись ребята поднялись и подошли к лежавшему в стороне старшему – Михаилу. По неписанному закону деревенской общины, указания старших должны были выполняться беспрекословно. Николай и Митяй были уже взрослые парни, хотя и моложе Михаила, они находились в том критическом возрасте, когда их еще никто не называл парнями, но уже и не называли детьми.

– А что, слышь, – обратился Михаил к Николаю, – как-кузнечики-то играют. Говорят, что они так в темноте зазывают к себе подругу. А ты тоже уже не маленький чтобы сказки слушать. Пойдем в Черемушки, к девкам.

– Нет, это далеко, речку надо переходить, к тому же мы там никого не знаем. Может там и девчат то нету. – пытался было возразить Николай.

– А может там и девчат то нету? – передразнил Михаил Николая. Парни рассмеялись и с улыбкой произнесли уже хором:

– Как же можно без девчат то?!

– Так пойдем, посмотрим, что там за девчата, может они ночью без рубах ходят?

Так и сговорились. Ребята переправились через речку и вскоре были в Черемушках, где на площади перед часовней играли местные парни и девчата. Прибывшие были тщательно допрошены и с удовольствием приняты в игру. Девчат было больше чем ребят и потому трое чужих парней как раз пригодились для комплекта. Так решили парни, а девчата были согласны еще раньше. Как-то вдруг, не сговариваясь начали такие игры, в которых могли принимать участие все и при этом никто не мог закрепиться с кем-либо на весь вечер. За одну-две игры все участники должны были перезнакомиться друг с другом. Инициаторами таких игр являлись обычно девчата. Они носители традиций и обычаев, их больше парней беспокоила собственная судьба. Если появлялось желание и находчивость, то по всеобщему согласию, все игры можно было приспособить для двоих.

Во время игры в «третий лишний», к стоявшему Михаилу, выказывая неимоверную ловкость и изобретательность, ускользая от преследовавшего её парня, впритык приблизилась темноволосая смуглая девушка и как-то по-особому обожгла его огромными сказочными черными очами. Михаил сразу забыл скуку, ухватил девушку сзади за руки, выше локтя и слегка потянул назад. Она не пыталась отстраниться от незнакомого парня и свободно подалась туда, куда потянули её мощные руки. Не прошло и нескольких минут, как им уже казалось, что они знают друг друга давным-давно и давным-давно нравятся друг другу. Обоим казалось, что сейчас же, они были готовы пойти на все, чтобы больше ни когда не расставаться. Одновременно у обоих появилась уверенность, что их чувства взаимны. В последующих играх они старались так подгадать по игре, чтобы как можно чаще оказываться вместе.

Во время игры в «салочки» они удалялись дальше чем это было необходимо по условиям игры. В эти кратковременные минуты уединения, они успевали обменяться несколькими, но весьма значительными для них обоих, словами.

– Как тебя звать краса? – почти шёпотом спросил Михаил, приблизившись к уху девушки больше, чем это было необходимо. – Меня зовут Миша.

– А меня – Дуся, – ответила девушка тихо и немного смущенно.

– Как прозвище? Как можно тебя найти на деревне?

Она молчала. Тогда он добавил:

– Куда сватов присылать?

В это время играющие заметили, их не первую задержку и смеясь позвали в круг. Однако, тут же, уже в нарушение правил игры, они опять оказались в стороне.

– Ты согласна выйти за меня? – нежно произнес Михаил уже совсем шёпотом прямо в ухо девушки, одновременно целуя её тонкую шейку. – Я это, серьезно, скажи, Дусенька, любимая.

– Согласна. – еле слышно проговорила она так, что Михаил не расслышал бы её слов, если бы в это время не смотрел ей в глаза и не видел чуть заметное движение её губ.

Произнесенное еле слышное слово и открытый покорный взгляд произвели на Михаила не меньше впечатления, чем её первый обжигающий взгляд на него.

– Вот она любовь, вот она моя царица, теперь мне понятен смысл сказок, понятны, казалось бы, безрассудные поступки взрослых из-за любви. – думал он. Я буду просить, умолять, настаивать, чтобы батя засылал сватов к ней и только к ней. – твердо решил Михаил.

Никого в своей недолгой пацанской жизни он не встречал желаннее и привлекательней, чем Дусенька. Только при взгляде на неё, внутри будто что-то закипало и бежало по всем жилам, толкая его всё ближе и ближе к молодому загорелому, но весьма изворотливому девичьему телу. «Никого и ничего мне больше не надо.» – твердо решил про себя Михаил. Как он не торопил родителей со свадьбой, однако свадьбу назначили только на зиму, по окончании всех полевых, уборочных и заготовительных работ, как было положено по традициям деревенского общества. Все время после той ночи у Михаила прошло в каких-то полуснах, полугрёзах. Ему казалось, что время идёт для него слишком медленно, что все вокруг сговорились и препятствовали его желанию. Сколько «концов» сделал Михаил в деревню возлюбленной и обратно, он не считал. Сколько раз он напрашивался сам старшим в ночное на жуткое пастбище, чтобы только попасть в Черемушки. Ему все не сиделось на месте, он всё куда-то спешил, не потому что он не мог подождать каких-нибудь 2—3 месяца и не потому, что всё внутри него закипало только от одного воображения близости с любимой, а потому что он боялся, как бы кто не переманил бы Дусеньку пока его нет рядом с ней. Он её еще мало знал, и кто гулял с нею раньше ему не было известно. Дальнейшие фантазии мысленно уносили Михаила все дальше и дальше. Теряя голову он метался из стороны в сторону в поисках встречи с любимой. В остальное время, немного успокоившись, он предавался сладостным мечтам о их будущей семейной жизни: «Вот поженимся, тогда я ей покажу, кто такой Михайло. На руках носить её буду. Михайло – это ни трепло какое-нибудь, не бездельник и не пьяница. Он сумеет заработать хлеб своей жене и своей семье, покрыть крышу и смастерить кровать на двоих, да такую, которая не будет скрипеть в самый неподходящий момент. Лишь бы Дусенька меня любила.» – убеждал сам себя Михаил. Затем спорил сам с собой и в конце соглашался с собой и после этого уже успокаивался на какое-то время.

Как не возражали отец с матерью против желания сына взять себе в жены никому неизвестную Дусю из такой далекой деревни. Но Михаил был на удивление упрям от рождения и твердо стоял на своём. Родителям всё же пришлось смириться, принять в дом, а вскоре и полюбить невестку всем сердцем.

Свадьба происходила обычным порядком. Все обряды девичника и самой свадьбы прошли как во сне. Все его помыслы и желания были сосредоточены на любимой, он видел только свою Дусеньку и с каждой встречей он находил в ней что-то новое и обязательно прекрасное. Никакой тени не появлялось между ними и после свадьбы. Жили они, душа в душу на радость себе, родителям и братьям. Дуся всем понравилась и все были ею довольны, больше того, полюбили её и со всей теплотой приняли в семью.

И всё бы было у них как в сказках, но вдруг… бац, как снег на голову. Набор рекрутов. Жеребьевка. И Жребий пал на Михаила – ему выпало идти в солдаты на двадцать пять лет. Редко кто возвращался со службы в то время, а если возвращались, то это были, главным образом, больные немощные старики или инвалиды, а в большинстве своём вообще пропадали бесследно и безвестно.

Известие о призыве Михаила на службу парализовало всю семью. Рекруты должны были гулять две недели, так было положено. В это время все их поили и кормили, а они, разодевшись во все новое и праздничное, что у них имелось, авансом наперёд прогуливали свою несостоявшуюся молодость. Для Михаила и Дуси это был тяжелейший удар в самом начале жизни, все равно как преждевременная смерть. Ужасно уходить куда-то в неизвестность – в пропасть, одному, убивать в самом расцвете, такую долгожданную и желанную первую любовь и рушить молодую только что созданную семью.

Как-то в самом начале рекрутского набора, изрядно подвыпив, младший брат Михаила, Константин, еще не успевший ни только жениться и посвататься, но и даже не приглядевший ни кого из девчат, сказал:

– Знаешь, что, Михайло брат? Мне жаль, что жребий пал на тебя. Это не справедливо. Ты только что женился, любишь Дусю, и она тебя любит. Не успела твоя жена и года прожить в замужестве, как тут забирают мужа, возможно вообще навсегда. Что она теперь будет делать одна, ни жена, ни девка. А я холостой, еще и девки себе не подыскал. Мне все равно, что дома, что в солдатах. Покупай мне шелковую красную рубаху, ставь на стол четверть водки, и я пойду в солдаты вместо тебя. Буду служить, как смогу, а вы молитесь за меня и не забывайте.

– Вот спасибо! Не забудем тебя, братуха, никогда! Век будем за тебя бога молить! Всё сделаем, проводим по высшему классу, всё соберем как положено! – заголосили молодые.

– Спас ты меня, братуха, и семью мою молодую спас и детишек наших будущих спас. Пожизненно буду в долгу у тебя! – расчувствовался, еле сдерживая, наворачивающиеся сами собой, слёзы, Михаил.

Дуся же просто не могла сдержать слез, они так и текли ручейками по её смуглому лицу. Но это были уже не скорбные слезы расставания, а светлые слезы надежды, счастья и нечаянной радости. Это были слезы спасения, слезы как бы нового рождения или воскрешения из мертвых.

На следующий день с утра, Михаил и его молодая жена Дуся, достали для Константина самую дорогую красную шелковую рубаху, одели его в самое что ни на есть нарядное и поставили на стол полную четверть водки. Они кормили и поили его и его товарищей все рекрутское время и проводили Костю со всеми почестями, с песнями и плясками, как положено, и в добавок, со своим особенным искреннем благодарственным чувством…

Костя, вследствие безграмотности или по каким-нибудь другим причинам, но после отъезда не присылал о себе ни каких известий, как в воду канул.

У молодых жизнь как бы началась сначала. Михаил был жаден до работы и до денег, он вроде бы второй раз народился. Он почуял ту волю, которой не смог во всю воспользоваться его отец, несмотря на то, что волю ему дали задолго до общей реформы. Михаил, ощущая крылья за спиной, всё же отпросился у отца в город на заработки. В то время ехать на заработки в город было делом модным и прибыльным.

Находясь на заработках уже второй год, не в пример другим, Михаил аккуратно высылал домой деньги и ухитрялся немного подрабатывать про запас, он уже научился беречь трудовую копейку. Михаил всегда воздерживался от коллективных попоек, особенно от случайного компанейства, справедливо считая, что в каждой компании, находятся такие горе «компаньоны», которые выпивают и съедают больше чем заплатили, а иногда и совсем ни за что не платят. Вместо денег, причитающихся с них за съеденное и выпитое, они рассыпают в неограниченных количествах шутки, забавные истории, небылицы, приветствия и обещания. Подобная предприимчивость считалась во все времена делом недостойным для честного трудового человека. В то время такое поведение вызывало даже некое брезгливое и пренебрежительное отношение со стороны общества, особенно деревенской общины. Пьяницу, хулигана и бездельника всегда осуждали и принижали в деревнях. Чаще всего такое клеймо, как «гуляка» ставилось на всю жизнь и в дальнейшем «загульному» трудно было доказать, что он серьезный и деловой хозяин. Михаил слишком любил Дусю и слишком был серьезно настроен на семейную жизнь, дарованную ему богом как бы во второй раз. Он был слишком честен и самостоятелен, чтобы в первый же раз, оказавшись без опеки отца и матери, окунуться в пучину разгула и пьянства. Он старался как можно больше заработать и сберечь, так как уже не много знал цену трудовой копейки. По возвращении домой Михаил привозил всем домашним подарки и особенно Дусеньке, перед которой он чувствовал свою вину за то, что периодически на несколько месяцев покидал её – молодую жену.

Михаил приспособился к городским заработкам, но, для него, это не являлось делом совсем уж «по душе», он все же был закоренелым крестьянином. Михаил вырос на земле, здесь были истоки всей его семьи. Он любил землю и все, что было связано с крестьянским трудом. Он любил обычную крестьянскую работу со всеми её деталями и мелочами. В крестьянской работе он по-настоящему жил сам и мог увлечь других. В ней он видел великую поэзию жизни и истинное предназначение человека. Однако было ошибочно думать, что Михаил любил работу, как осел любит поклажу, которую на него взвалили. По природе своей, все же, он был ленив и с детства недолюбливал любую работу, хотя если уже выполнял какое-нибудь дело, порученное ему старшими, выполнял его как мог качественно, и в установленный срок. Но все же с истинным удовольствием Михаил относился только к разнообразным играм, особенно коллективным, как требующим физическим сил, так и умственных особенно. К работе же он относился как к обязательному долгу, вынужденной необходимости для своей жизни и для семьи. Работа приносила ему хрустящие бумажки, за которые в городе можно было купить все, даже «барышню». Михаил, как и другие, любил повеселиться и «ветер странствий», так же иногда будоражил его сознание. Еще с тех пор, когда он с парнями сбегал с ночного пастбища до девок, он был способен на безрассудный поступок. Но это было тогда, а теперь, перед его глазами постоянно стоял образ Дуси. Поэтому работу он воспринимал как неизбежную необходимость и выполнял её с присущей ему яростью и даже жестокостью, как будто разбирал какие-нибудь каменные завалы на своем жизненном пути, устраняя препятствия. При этом Михаил не любил возвращаться к одному и тому же повторно и делал своё дело с первого раза максимально качественно. Он всегда старался, чтобы не потребовалось ни какая переделка проделанной им работы. Такое отношение к любой работе, считал Михаил, требовало меньше трудовых, временных и материальных затрат, было практичным, рациональным и целесообразным. Вскоре у него выработалось устойчивое правило: не браться за то, чего не умеешь и не знаешь цены работы. Если уж взялся за дело, то делать его с душой и с настроением, не задумываясь о материальной стороне во время работы. Заработав деньги старался употребить их в дело по максимуму, не забывая и отложить на «черный день». Что касается развлечений и удовольствий, то правило выглядело следующим образом: пей и гуляй за свои деньги, не рассчитывай ни на кого, в долг не проси, сам не давай и ни когда не плошай – не оплачивай расходы других. Михаил уже несколько лет выезжал на заработки в город, а вскоре отпросился у отца и на поездку в Сибирь. Преследовавший его с детства «ветер странствий» манил и манил его неудержимо в дальние неизведанные и как ему казалось сказочные края. Михаилу представлялось, что именно там ждёт его большая удача.

В Сибири во всю шло строительство Транссибирской железной дороги – «Чугунки», для чего требовалось очень много рабочих. Царское правительство с целью экономического развития Сибири и новых дальних территорий России, всячески поощряло вербовку и переселение крестьян вместе с личными хозяйствами на строительство «Чугунки», при этом предоставляло переселяющимся определенные ссуды и льготы. Официально строительство началось весной 1891 года близ Владивостока в районе Куперовской пади. Уже летом Михаил Иванович подписал контракт сроком на пять лет и всей своей семьёй: с малолетними детьми: Александром – 10 лет, Машей – 8 лет, Глашей – 7 лет и Витей – 5 лет, уехал в Сибирь вместе с, находящейся снова в положении, женой – Дусей. Он рассказывал жене как они скоро заживут, сколько он там будет зарабатывать и что именно там в дальних странах ждет их всех большое счастье. Нужно только доехать туда и забрать это счастье себе. Именно там, где-то в далёкой Сибири, ждет его та единственная его большая удача. Иначе и быть не может, надо только спешить, чтобы она не досталась кому-нибудь другому более шустрому.

На всю жизнь Михаил Иванович запомнил эту долгую длинную дорогу в незнакомую и дикую Сибирь. Незаметно как-то миновали Урал с его душистыми, прозрачными серебренными речками и ручейками, обильной, годами не скошенной, травой. Здесь устраивали дневные и ночные привалы. Эти места были краше родных, да вот только пахотных земель было маловато. Иногда всё же появлялись пахотные поля и русские деревни, в одной из которых Дуся и родила мальчика, которого тут же окрестили и назвали Андреем. Нельзя было ехать дальше с не крещенным ребенком. В случае преждевременной внезапной смерти, как гласило поверье – ребенка в рай не примут. Михаил хотя и сомневался в существовании рая, но уступил жене в её просьбе. Она редко так горячо и настойчиво просила его о чём-нибудь. Новорожденного окрестили в той же деревне в которой он и родился.

Через пять дней после родов, они продолжили путь. Младенец жадно вдыхал свежий воздух, согревался теплом и любовью матери, и питался её молоком. Так, в телеге, по-цыгански, по пути из Европы в Сибирь, родился Андрей Михайлович Животов – отец Ивана. Уже в Сибири, на втором сроке контракта, в семье произошло ещё одно пополнение – родился Тимофей.

По истечении срока контракта, многие из завербованных крестьян с семьями оставались на постоянное поселение в необъятных степях Зауралья, где обилие земель просто завораживало и притягивало как магнитом всех приезжих крестьян. Михаила, же, всё время пребывания в Сибири, неудержимо, иногда прямо до тоски, тянуло домой в родную Писаревку. Отработав еще один срок по контракту, он к окончанию срока контракта, распродал тамошнее хозяйство, в одночасье решительно собрался и с лёгким сердцем, всей своей уже подросшей семьей, двумя подводами, двинулся на Родину. Опять его подгонял этот неудержимый могучий «ветер странствий», который дул теперь уже из Сибири в сторону дома. Этот ветер нёс Михаила и его семью, казалось отрывая и подводы и лошадей от земли, будто у них вдруг выросли крылья. Так Михаил спешил домой.

…Наконец стали появляться похожие на родные ландшафты: русские деревни в окружении бескрайних полей, березовых рощ и извилистых речушек. Перед странниками вдруг предстала во всей красе давно забытая картина русского крестьянского быта. Картина сенокоса. Все косари периодически деловито подходят к металлическому эмалированному ведру и, черпая такой же металлической эмалированной кружкой, не торопясь, чинно выпивают водки кто сколько зачерпнул. Такую картину, едущие из Сибири не видели уже больше десяти лет. На передней подводе возвращающихся из Сибири сидел сухой, жилистый, широкоплечий, местами с еле заметной сединой дядька со свой смуглой, слегка раздобревшей, черноволосой супругой. Это был Михаил Иванович Животов со своей многочисленной семьёй. Чтобы было веселей в дороге, он вел беседу с самим собой и ещё, наверное, с женой, когда она его слушала.

– Нет, уж в другой раз я в Сибирь не поеду. Ни куды больше не поеду и точка. – громко в слух рассуждал, ехавший на первой подводе, Михаил Иванович. Надоела мне эта езда за тридевять земель в тридесятое царство, да и стар я уже стал, – признался в первый раз он в слух. – Буду устраиваться на постоянное жительство в своей родной деревне, где я родился, где родились мои отец и мать, и их отцы, и их матери и все, все наши предки. Попрошу у общины на сходе в Писаревке, в этом нет ни чего унизительного, чтобы мне выделили усадьбу, где-нибудь среди деревни, хотя бы и на косогоре. На всё кажись буду согласен, – не очень уверено добавил Михаил Иванович – только бы на родину осесть обратно. – Уж больно мне опостылела энта Сибирь, да и работа на дядю тоже. То ли дело наша земля, она никогда тебя не обманет и не обсчитает. Как ты поработаешь, так и получишь. Проспал – пеняй на себя. А то там…, – указал он небрежно куда-то назад по ходу движения, … ты пашешь во всю силу, стараешься, как всегда, как привык с рождения, а другой только показывает вид что работает, а деньги одинаковые – арте-ельны-ые, – передразнил Михаил Иванович кого-то и смачно плюнул в сторону.

Весьма своевременное было решение Михаила Ивановича о возвращении. К концу 19-го века, Россия, вслед за Западной Европой, окунулась в пучину острого промышленного кризиса. Уже резко сократилось металлургическое производство и железнодорожное строительство. Меньше средств выделялось на строительство Транссибирской магистрали. Закрывались промышленные предприятия. Только на селе было, как всегда, полно работы, независимо ни от экономического, ни от политического, ни от какого еще кризиса.

– А разве можно сравнить сибирские земли с нашинскими? – продолжал выступать Михаил Иванович. – Едешь, едешь, а кругом ковыль, да ковыль, нет ни деревни, ни деревца, ни горы, ни реки, степь, да степь кругом, аж глаза болят. А то покажется, прости меня грешного царица небесная, вроде как какая-то деревня и даже ветлы стоят возле пруда. И все это не далеко, на косогоре, вроде как в часе езды, а едешь, едешь до темноты и ни только пруда с ветлами, а и деревни то нет никакой. Мираж. Перекрестишься и поддашь ходу. Только в Уральских горах и можно спрятаться от этих миражей, – так рассуждал Михаил Иванович, следуя сбоку перегруженной подводы.

Его жена, Дуся, молча кивала и слегка улыбалась, полулежа на подводе, обнимая двоих самых младших деток: Андрюшу и Тимошу, которые любили слушать выступления отца, хотя иногда и не понимали о чём он. Старшие детишки ехали на второй подводе, где правил, важно восседая на узлах с добром, самый старший уже совсем взрослый двадцатилетний Александр.

«Деньги я зря тратить не буду, не пропью. Это Дуся зря про меня сказала, что я пьяница. Это она с тоски. Я ведь пью только по великому случаю, или по делу, или за компанию какую тоже только для пользы, а главное всегда умеренно. У меня детей много. Александра уже женить надо, Машу и Софью – за муж пора выдавать, а малых еще вырастить надо. Что бы не попасть в кабалу обязательно нужно обзавестись собственным хозяйством и много работать. Эх, землицы бы только побольше дали. А что? Деньги есть и прикупить можно.» – размышлял про себя Михаил Иванович, словно подводя итог очередному этапу своей жизни.

Не так скоро, как это сказывается в сказках, но всё же Михаил Иванович, обремененный своей большой семьей, приехал туда, откуда он десять с лишним лет назад, казалось, уехал навсегда и где его уже никто не ждал. Его пожилые родители за время его отсутствия умерли. Старший брат, похоронив родителей, продал всё хозяйство и съехал из Писаревки под Тулу. Брат – Константин по-прежнему ни подавал никаких известий из армии. Только теперь Михаил по-настоящему, всеми фибрами души ощутил одиночество и всю ответственность, которая теперь лежала полностью на нем, как на главе семьи. За свою жизнь он достаточно насмотрелся на тех, кто не осилил такую ответственность, не смог удержаться на плаву и упал на самое дно.

На первое время деньжата то были, но разве они были для этого предназначены, разве для этого они были заработаны таким тяжким трудом на чужбине, чтобы прожить их тут просто так. Нет эти деньги он должен использовать умело, по-деловому, по-хозяйски.

По древним устоявшимся обычаям и традициям крестьянская община занималась решением земельных и гражданских споров, и даже расследованием мелких преступлений, вынесением решений о наказаниях и их исполнением. Эти обычаи и традиции век за веком санкционировались государственной властью и постепенно становились нормами права. Эти нормы могли существовать как в устной, так и в письменной форме. Царское правительство всячески поощряло развитие общин в деревнях. Так было и в то время, когда Михаил Животов вновь вступил на родную землю. Он обратился к общине с просьбой о выделении участка для постройки дома. Никто не стал ему перечить. Во-первых, потому, что община обязана была это сделать, во-вторых, Михаил никому никогда не сделал ни какого зла. Однако, было заметно, что особого добра ему желали тоже далеко не все. Ему отвели участок для постройки дома внизу, на крутом склоне, под верхней слободой, а приусадебный участок, отдельно за верхней слободой, вблизи каменоломни. Деревня Писаревка стояла на правом крутом берегу реки. Средняя часть Писаревки – Селезневка делилась на две слободы: верхнюю – западную, полностью заселённую и нижнюю восточную полупустынную. По нижней тянулся к реке крутой склон. Из-за неудобства расположения, нижняя слобода почти не застраивалась. Вот в этом то не удобном для строительства месте и отвели Михаилу Ивановичу участок для возведения дома, а для огорода отвели землю в другом, отдаленном от будущего дома, месте. Расположение выделенных участков было весьма неудобно и, при других обстоятельствах, Михаил Иванович повернул бы оглобли, и уехал, например, к старшему брату в Новосильский уезд. Но, дело в том, что за последние годы, он привык к самостоятельности и независимости. Кроме того Михаил Иванович твердо решил для себя больше никуда не уезжать из родных мест и заняться своим любимым делом – сельским хозяйством.

На выделенном участке можно было бы построить дом с окнами на юг с прекрасным видом на реку и на помещичью усадьбу, но тогда дом стоял бы к деревне задом, что означало демонстративно противопоставить себя всей деревне. Михаил был вынужден вопреки своему желанию и здравому смыслу, поставить дом, как и все жители Селезнёвки, окнами на деревню, значит на север. Значительные неудобства вызвал и обособленный участок под огород, где можно было посадить только картофель или посеять коноплю, а таких, крайне необходимых овощных культур, как, например, огурцы, лук, морковь посадить было невозможно, так как, невозможно было обеспечить охрану посадкам.

Михаил Иванович ни когда в своей жизни не пасовал перед трудностями и на этот раз горячо с энтузиазмом принялся за строительство собственного дома и нового хозяйства. Приобретенные на чужбине навыки строительства и врождённое трудолюбие были использованы по максимуму. Тем более, что Михаил Иванович теперь работал сам на себя, а это совсем другая работа, кто понимает. Его окрыляло то обстоятельство, что он теперь работал только для своей семьи, без всяких артелей и начальников сверху и только по своему желанию, расписанию и настроению. Был сам себе голова. Всей постройке он старался придать повышенную прочность с расчетом на вечность, для детей, внуков и правнуков. Дом был сложен из красного кирпича, чтобы в случае, не дай бог, пожара остались стены.

Михаил Иванович Животов вскоре обстроился и, всеми внутренними невидимыми корнями, врос в деревню. Своим трудом и умением он завоевал заслуженный авторитет у односельчан. Постепенно подросли дети, некоторые уезжали в город на заработки, другие помогали по хозяйству. По своему трудовому жизненному опыту Михаил находил дело всем домашним, в том числе и малолетним, начиная с семилетнего возраста. Хозяйство с каждым годом разрасталось и набирало силу. Вместе с ним, рос и крепчал авторитет Михаила Ивановича в деревенской общине.

Подходил к концу 1903 год, старший сын Михаила Ивановича – Александр женился, уехал в Питер и там устроился на Путиловский завод. Двух дочерей Михаил Иванович выдал замуж, но оставалась ещё довольно большая семья: сам Михаил с женой и трое детей: Виктор восемнадцати лет, Андрей тринадцати лет и самый младший Тимофей восьми лет. Андрей уже третий год успешно учился в недавно построенной общиной на выгоне сельской школе. Умел читать и писать, что, в то время, было большим достижением. Теперь уже Животовым не надо было ходить к Богачевым и просить Митьку, чтобы он прочитал или написал письмо. Наоборот, теперь соседи стали ходить к Андрею и просить, что бы он прочитал или написал им письмо. Андрей читал и писал всем, так как соседям не принято было отказывать, а Михаил Иванович прослушивал всё, что читал сын, как он объяснял: «для пользы». Андрей, не смотря на свой малолетний возраст, таким образом способствовал ещё большему подъему авторитета отца среди односельчан. Его, как грамотного, умеющего и читать, и писать, после обязательного поклона главе семьи Михаилу Ивановичу, уважительно зазывали, то в одну избу, то в другую, как только, кто-нибудь из односельчан получал письмо или надо было что-нибудь написать.

Раньше, по приезду семьи из Сибири, Андрею в народе дали деревенское прозвище: «Привезенный», так как он родился далеко от родного дома в далекой Сибири и был оттуда привезен вместе с младшим братом Тимофеем. А всю семью стали называть: «Чепановы». Чепан – пестрый сибирский халат, такой был привезен Михаилом Ивановичем из Сибири. Его, глава семейства, любил надевать по праздникам и воскресным дням. Порой даже, когда уже очень кому-то было надо, даже к сыну Михаила Ивановича, Андрею, обращались с уважением, и с совсем небольшой иронией, по имени и отчеству: Андрей Михайлович, несмотря на его малолетний возраст. В те времена, умеющих читать и писать, особенно в сельской местности, можно было пересчитать по пальцам и это были самые уважаемые в деревнях люди, после старосты, кузнеца и актива общины. Михаил Иванович очень гордился Андреем, его образованностью и положением в деревенском обществе. Ему и в голову не приходило, что вместе с грамотой и учением, весьма полезными в жизни, в ум сына проникало и нечто другое: это даже не «ветер странствий», действие которого испытал Михаил Иванович сам на себе по молодости лет, и который пронес его через пол страны в далёкую Сибирь, туда и обратно. Это было нечто иное, неизведанное, в тоже время, влекущее и завораживающее, одновременно. Вместе с грамотой, в умы людей приходило осознание крайней несправедливости, царившей в обществе, неравномерности распределения материальных благ в крупнейшей и богатейшей стране мира. В душе образованной молодежи тех лет зарождался неудержимый, подкрепленный молодым задором и юношеским максимализмом, протест против существующей социальной несправедливости, материального неравенства, ущемления прав и свобод граждан, насилия и эксплуатации человека человеком.

Образование всегда давало человеку возможность сформировать свое мировоззрение и отношение к существующему общественному порядку. В начале 20 века образованные люди понимали: любое государство является орудием подавления и принуждения основной массы общества в интересах отдельной группы, находящейся у власти в тот или иной момент истории. Перед образованным человеком представали все недостатки отживающего самодержавия и капиталистического строя, все несправедливости и искажения в распределении общественных материальных благ, преобладающие в России того времени. Рост благосостояния господствующей группы за счёт другой, несоизмеримо большей, но по воле судьбы угнетаемой и ограниченной в правах части общества, вызывал бурное и справедливое недовольство последней. Монархическая верхушка и приближенная к власти крупная буржуазия того времени осознавали хрупкость созданной ими системы и тщательно её оберегали от каких-либо существенных перемен. Находящихся у руля и так всё устраивало, так как они наблюдали постоянный рост своих капиталов, при чём, не смотря на все катаклизмы и кризисы, выпадающие на долю всего народа. Война, приносившая народу только горе, капиталистам приносила баснословные прибыли. Понимая, что чем образованней граждане, тем сложнее ими манипулировать, власть не старалась увеличить количество образованных подданных, скорее наоборот, её вполне устраивало тёмное безграмотное население. Капиталистическое государство во главе с царём, вело неустанную борьбу с интеллигенцией, привносившей в низшие общественные слои свет образования. Власти в свою очередь вели жестокую борьбу и с разного рода вольнодумцами, народниками и анархистами. Несмотря ни на что, в России активно действовали подпольные организации: в Петербурге – Союз борьбы за освобождение рабочего класса под руководством Владимира Ильича Ульянова (Ленина); в Москве – Московский союз за освобождение рабочего класса; и прочие подобные организации по всей России. Подпольные организации существенно влияли на рост революционных настроений в обществе. С 90 годов 19 века запрещённые подпольные организации провели ряд громких покушений на царствующие особы, крупных государственных деятелей и полицейских чинов, что вызвало безусловное, хотя и молчаливое, одобрение простого народа. В тоже время кровавые акции вызвали жесткие операции полицейских и жандармских служб против активных граждан по всей России. Государство дало старт отрытой борьбе со своим собственным народом.

Запрещенные книги и листовки, которые так усердно искали, приехавшие из уезда жандармы, были надежно спрятаны тринадцатилетним Андреем в дымоходе. Было уже тепло и одна из печек давно не топилась и не использовалась для приготовления пищи. В этой нерабочей печке и хранилась, недавно принесённая Андреем на хранение, запрещённая литература. После обыска Михаил Иванович расписался (приложил обмакнутый в чернила большой палец) в акте об отсутствии в его доме какой-либо запрещенной литературы, не ведая о её наличии на самом деле. В случае обнаружения жандармами спрятанной сыном литературы, вся семья могла быть выслана в Сибирь и уже не по собственной воле, а по приговору суда. Михаил Иванович не любил лжи ни в каком виде, а тут приложил собственный палец, как символ правды, на жандармской бумаге. Несмотря на то, что ни чего похожего на запрещенную литературу в селе жандармы не нашли, учительниц, обучающих грамоте местных детишек, арестовали и увезли в уездный участок. А между тем, все ученики, в их числе и Андрей, слушавшие, так называемые, «вечерние чтения» за четыре года обучения уже успели глотнуть «бунтарский дух свободы». Учившиеся с Андреем в сельской школе, в отличие от своих ровесников, не имеющих тяги к знаниям или не допускаемых до этих знаний родителями, уже имели кое-какое представление о справедливом обществе, всенародном счастье, свободе, равенстве и братстве. Передовая интеллигенция того времени старалась сблизиться с народными массами. Интеллигенты – «народники» несли в деревню просвещение и новые прогрессивные взгляды через бескорыстное преподавание в сельских школах в самых отдалённых уголках России. Это был выход в народ передовой интеллигенции того времени. Не дань моде, а вполне осознанный посильный личный вклад в дело строительства нового «светлого будущего» для всех.

Михаил Иванович начал постепенно забывать про Сибирь, от которой он, во время обыска, снова находился очень близко, сам того не ведая. Он неосознанно очень рисковал в тот момент и мог в два счёта поехать в Сибирь уже не в качестве добровольного работника на строительство железной дороги, а уже за казенный счёт в качестве политического арестанта. Там в каком-нибудь из сибирских многочисленных острогах могла закончиться его жизнь, а возможно и жизнь всей его семьи. Михаил Иванович тогда и представить себе не мог, что, скрывая у себя в доме запрещенную литературу, невольно сам участвует в политической борьбе против царского самодержавия и капитализма. В то время, всеми оппозиционными партиями, литературной печатной пропаганде и агитации предавалось очень большое значение. Других средств массовой информации в то время просто не было. Именно печатная продукция формировала в то время революционные настроения общества. В связи с безграмотностью большей части населения России того времени, печатному слову в крестьянской среде оказывалось довольно большое доверие и уважение.

В то время в Тульской губернии, как и по всей центральной России стали, то тут, то там возникать разнообразные молодежные кружки и партии, появлялись первые местные организаций социалистов-революционеров. В феврале 1904-го грянула война с Японией. Уже в возрасте тринадцати лет, Андрей через городских учительниц постепенно стал приобщаться к закрытым кружкам социал-демократов. Тайно, но активно, он принимал участие в местной подпольной организации социалистов-революционеров в качестве связного, курьера, разносчика и расклейщика агитационных листовок. Отец не препятствовал сыну и закрывал глаза на его частое отсутствие на хозяйстве, так как очень гордился его грамотностью и уважением к нему со стороны деревенского общества. Селяне шли к ним в дом всегда с подарками и поклонами, когда надо было что-нибудь прочитать или написать.

Сразу после Рождества 1905 года грянул гром народного бунта. Грянул прямо в столице России – в Санкт-Петербурге. Массовые увольнения на Путиловском оборонном заводе, где работал Александр – старший брат Андрея, спровоцировали ряд забастовок на промышленных предприятиях столицы, которые по началу не возымели ни какого успеха. Тогда активом рабочих было принято решение провести массовую демонстрацию с официальным письменным обращением к самому государю. Петиция была подготовлена с участием лидеров забастовочного движения – подпольных социал-демократических партий и передового духовенства в лице действующего священника православной церкви Георгия Гапона. 9-го января 1905 года, собрав все, накопившиеся за долгие годы страданий, проблемы и вопросы, народ, всем миром: и стар, и млад, двинулся к самой главной власти в стране – к государю. По своей крайней безграмотности и традиционной уверенности в справедливого доброго царя-батюшку, большинство было убеждено, что Николаю Второму не известно о страданиях народа, а виноваты во всех народных бедах царские чиновники, живущие на баснословные взятки, буржуи-эксплуататоры и помещики-кровососы на местах, дерущие с простых граждан по три шкуры и чинившие крайнее беззаконие по всей России, набивая свою личную мошну в ущерб государственной казне и всему народу. Простые люди считали, что стоит только донести всю информацию и все прошения до царя, как всё чудесным образом изменится и в стране восторжествует справедливость. С этой верой, в воскресенье 9 января народные массы и двинулись к царскому дворцу. Это была абсолютно мирная демонстрация, основной костяк которой составляли рабочие различных фабричных предприятий города и предместий столицы, их жены и дети. Люди вели и несли с собой малолетних детей с целью показать им батюшку-царя, освободителя и заступника всех униженных и оскорбленных. Над толпой повсюду возвышались портреты Николая Второго вместе с православными иконами. Заполнив центр города, демонстранты направились в сторону Зимнего дворца, распевая на ходу псалмы и патриотические гимны. Царю несли прошение об окончании войны с Японией, об организации профсоюзов, о 8-ми часовом рабочем дне, об отмене выплат для крестьян за освобождение, о наделения граждан личной неприкосновенностью и равенством перед законом. Народ был уверен, что царь на их стороне, он справедлив и всем поможет. Это была вполне законная демонстрация, соответствующая всем правовым нормам того времени.

Появление строя солдат на пути демонстрантов, еще никого из движущихся в передних шеренгах не смутило. К присутствию солдат на массовых мероприятиях городские жители уже давно привыкли и спокойно продолжали свое движение к Зимнему дворцу. Песнопения демонстрантов по мере приближения к дворцовой площади постепенно усилились. Священнослужители, шествующие в передних рядах демонстрантов, подняли в верх православные кресты и иконы. Громче зазвучали молитвы и призывы.

Вдруг, навстречу толпе, заглушив её, прогремел оружейный залп тысяч винтовок. Передние шеренги демонстрантов сразу стихли. Прошли секунды, необходимые для перезарядки винтовок, уже почти в полной тишине. Ещё залп разрезал десятисекундную тишину. Толпа, застонав и взвыв как общий живой организм, стала медленно сдавать назад, оставляя лежать за собой многочисленных убитых и раненых. Дикие крики и стоны вознеслись к серому пасмурному небу Санкт-Петербурга. Прогремели еще и еще несколько залпов, направленных в самую гущу толпы. Шествие развернулось как по команде и постепенно наращивая скорость бросилось назад, топча ногами, брошенные на землю портреты «кровавого» императора. Народ стал разбегаться по многочисленным кривым питерским улочкам и переулкам, по проходным дворам, оставляя за собой убитых и многочисленных, уже не способных передвигаться, раненых. Некоторые демонстранты возвращались за своими ранеными товарищами и помогали им подняться, но сами оказывались под оружейным огнём. Расстрел продолжался. В этот день царь Николай Второй окончательно оборвал всякую связь со своим народом, залив народной кровью улицы столицы империи. С этого дня народ полностью разуверился в доброго царя-батюшку, который сразу, после событий 9-го января, получил народное прозвище «Николай Кровавый». Долго не стихали отголоски «кровавого воскресенья» – народные волнения и мятежи в Москве, во всех крупных городах и в каждом промышленном центре по всей России. В скором времени пришло письмо от Александра из столицы, в котором он подробно описывал эти события. Письмо пришло с оказией с одним из деревенских мужиков, ездивших по делам в Питер, которого события 9-го января застали на одном из питерских рынков, там же, после расстрела мирной демонстрации и её разгона конной полицией, он и встретил Александра. Поскольку Андрей остался единственным грамотным в семье, а может быть и во всей деревне, то читать письмо Александра и озвучивать те страшные события пришлось именно ему. Александр писал о той последней надежде, еще жившей в народе до этого кровавого дня, и которую расстреляли 9 января вместе с сотнями простых безоружных людей и детей.

Дочитав все подробности о «кровавом воскресенье» в письме от брата, участвующего лично вместе с товарищами – рабочими Путиловского завода в демонстрации, Андрей глубоко задумался. Он вдруг ощутил какую-то неведомую ранее, не физическую, а какую-то другую глубокую внутреннюю боль. Тяжелую, как камень на сердце, боль за простых, таких же как он, мирных людей, желающих только честно жить и работать на благо своей семьи и страны. Боль за царившую в большом мире такую же большую несправедливость, совсем не соответствующую бабушкиным и маминым сказкам с обязательным счастливым и справедливым концом, когда добро непременно побеждало зло. Андрею до слёз стало обидно за убитых простых безоружных людей, за несчастных Сашиных товарищей, вынужденных всю жизнь от восхода до заката вкалывать за копейки без выходных и проходных по 13—15 часов, чтобы только прокормить себя и свою семью, чтобы не дать умереть с голоду своим детям. Это была какая-то новая, неведомая раньше, обида и боль – боль не своя, а общая – народная, боль за всех униженных и оскорбленных.

Как бы в яркий кантраст рабочим людям, время от времени в окрестностях писаревских поместий, Андрей встречал, по внешнему виду и поведению, достаточно материально обеспеченных мужчин и женщин. Казалось, что они вообще никогда не работают, только разъезжают туда – сюда на своих дорогих колясках и живут в своё полное удовольствие. Даже в то время, когда вокруг была война, голод, болезни и разные кризисы, они не меняли свой образ жизни, казалось, что они, в ответ на усилившиеся народные беды, еще больше кутили и развлекались, еще дороже покупали себе костюмы и коляски. Эти люди для Андрея были, как будто из другого, какого-то сказочного не земного мира. Глядя на них он постоянно задавал себе вопрос: «Почему, кто-то имеет все, а кто-то ничего. Кто-то работает в поте лица, а кто-то просто забирает себе от общего столько, сколько сам себе отмерил и живет себе в своё удовольствие за счет наработанного другими. Кто, так несправедливо разделил судьбы людей и все блага жизни? Почему так устроено, что большинству людей ничего не достается от общего блага? Нет. Так быть не должно. Он – Андрей Животов точно это знает.» – рассуждал про себя пятнадцатилетний Андрей.

В конце декабря 1905 года на съезде, социалисты-революционеры приняли программу, конечной целью которой объявлялось достижение социализма в России. Партия эсеров провозглашала обобществление собственности и хозяйства, уничтожение классов и эксплуатации, осуществление «планомерной организации всеобщего труда». Программа партии признавала, что российский капитализм имеет особенности, позволяющие вести с ним борьбу по частям, опираясь прежде всего на крестьянство. Первым ударом по капитализму, по мнению эсеров, должно было стать изъятие земли из товарного обращения и превращение ее в общенародное достояние (социализация земель). Дальше должно следовать уравнительное распределение земельных участков между крестьянами. Программа эсеров включала также требования установления парламентской республики, введения политических свобод, национального равноправия и всеобщего избирательного права. Обещание справедливого раздела земли подкупало среднее и особенно, беднейшее и безземельное крестьянство. Русское крестьянство повсеместно поддерживало партию социалистов-революционеров, помогало ей в трудные годы материально и поставляло в организацию надежные сельские кадры. Одним из таких подрастающих надежных кадров и был Андрей Михайлович Животов.

В начале 20-го века немногие и весьма неуверенно стали соглашаться с тем, что земля круглая и представляет собой огромный шар. Дальше этого, представления о строении мира у основной народной массой не продвигалось. В этом невежестве была своя логика. На чем мог покоиться такой большой шар и еще к тому же вращаться? Какой должна быть у него ось, втулки и на что должна опираться такая ось, ведь не на воздух же? При углубленном размышлении на эту тему, начинало стучать в висках, появлялась головная боль, сосало под ложечкой и рука (душа) тянулась к бутылке. Мысль переключалась от земного необъятного шара к близкой обычной хорошо известной «Смирновской». Большинство верующих почесывали затылки и также тянулись в кабак. Чего-то не хватало в этих знаниях, что-то не укладывалось в практических умах простого народа.

Не меньший сумбур вызвала и так называемая Столыпинская реформа 1906 года. Расширялись имущественные права крестьян – отменялись: порядок семейных разделов по решению общины, подушная подать, круговая порука, принудительная передача и направление неплательщиков на заработки. Столыпинским указом «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающегося крестьянского землевладения и землепользования» от 9 ноября 1906 года провозглашался свободный порядок выхода из общины и закреплялись наделы в собственность в любое время. Кроме того долгосрочной целью реформа намечала интеграцию крестьян в рыночную экономику. Ещё раньше 27 августа был принят указ о продаже крестьянам государственных земель. Все законодательные акты в целом предоставляли крестьянам право на закрепление в собственность надельных земель (приватизацию). Если кому-то из крестьян-собственников, выделившихся из общины, не хватало приватизированной земли, он мог теперь на законных основаниях прикупить ещё и государственной. При чём все законы были инициированы и представлены на утверждение государя самим председателем Совета министров Российской империи Столыпиным Петром Аркадьевичем. Царская администрация и главным образом Дума тормозили принятия любых проектов касаемо аграрных вопросов. Все предложения поданные премьером на утверждение Государственной думы, утопали в бесконечных заседаниях и обсуждениях. Столыпин очень грамотно выбрал время, когда Дума №1 была распущена, а Дума №2 ещё не созвана, в связи с чем обсуждение и согласование Государственной думой нормативных актов, принимаемых в этот период не требовалось по закону. В этот период временного бездействия Думы, Петр Аркадьевич и выпустил в свет все основные, подготовленные им законы, обосновывая эту оперативность царю продолжающимися с января 1905 года аграрными волнениями крестьян по всей стране. От народных возмущений царь ещё ни как не мог отойти и поэтому подписал всё, что ему подавал премьер, в том числе и Закон «О военно-полевых судах». Военно-полевые суды в составе военных офицеров теперь судили всех, включая гражданских лиц за любые тяжкие преступления. Приговор выносили предельно быстро в течении суток и он приводился в исполнение, главным образом это была смертная казнь. Казнили тоже очень быстро в течении 24 часов. Обвиняемые при рассмотрении их дел военно-полевыми судами были лишены абсолютно всех процессуальных прав. По началу приговорённых военно-полевыми судами к смерти расстреливали, но после начавшихся возмущений в войсках, расстрел заменили на повешение. После принятия закона и вступления его в действие в народе верёвочную петлю для повешения стали называть «столыпинским галстуком». За шесть лет действия закона было казнено порядка 600 000 человек, при чем как настоящих революционеров, так и попавшихся под горячую руку вольнодумцев и простых уголовников.

После прочтения Столыпинских указов относительно приобретения земли и выходе из общины у простого крестьянина оставалось больше вопросов, чем было до его чтения. При чём ответить на некоторые ему ни кто так и не мог: ни староста общины, ни кто-нибудь из представителей местной государственной власти. Совсем недавно между помещиками и крестьянами была непреодолимая пропасть, даже думать о свободе, равенстве и братстве было запрещено, за вольнодумство сажали в тюрьмы и ссылали в Сибирь. А тут, извольте, платите деньги, получайте участок земли, работайте на нем и живете в свое удовольствие, как бары. Что это? В чем тут подвох? Никто не мог предвидеть, что может за этим последовать. Никто не мог предсказать и подсказать Михаилу Ивановичу, чтобы он не ввязывался в эту авантюру, не рисковал, а жил бы, как и прежде, обрабатывая свой кусок земли.

В соответствии с положениями указа Столыпина за хозяином оставались все участки общинной земли, находившиеся в его пользовании в течение времени, прошедшего с момента последнего передела. При чём, эти участки, отходили ему в собственность. На практике же, от которой обычно законотворцы бывают очень далеки, так как очень высоко летают над землёй, всё обстояло ни совсем так, как на бумаге или скорее совсем ни так.

Второй, потрясшей Михаила Ивановича новостью, явился закон Сталыпина о введении военно-полевых судов, состоящих из военных офицеров. По сути это были трибуналы, причём даже для гражданских лиц, уличённых в преступлениях против власти и даже тяжких уголовных преступлениях.

Выслушав все новости, прочтённые ему сыном Андреем из уже прошлогодних газет, переданных с приезжими односельчанами из города, Михаил Иванович так отреагировал:

– Что же это теперь, люди добрые! За всё расстрел или может быть виселица? По энтому закону полагается вышка, хоть душегубу, хоть разбойнику, а хоть просто человеку не довольному что его нагло дурят или он скажем прочитал чего запрещенного, или просто сказал в сердцах про власть чего-нибудь не то? Это что у нас теперь опричнина что ль. Да и опричники то с боярами в основном расправлялись, а тут похоже всё на простой народ направлено, на нас?

– А как ты сосед хотел, – подключился, до этого молча сидевший дымя самокруткой, сосед Александр Петрович Грачёв – давний дружок Михаила Ивановича, – власти народу 1905 год и все беспорядки, что за этим последовали, вовек не простят. Упустили вожжи царские чиновники тады, так теперь решили наверстать – всем тугой аркан на шею накинут, «столыпинским галстуком» кличат.

– Это что же – наряд что ли такой новый или чо? – удивился Михаил Иванович.

– Да такой уж «наряд» придумал наш главный министр «вешатель». После такого «наряда» сразу в гроб кладут. Трибунал – суд такой из одних охфицеров, я их по службе помню ещо. Теперь – хоть военному, хоть гражданскому – всем военный суд. При чём судить топерь долго не будут. Прикинут хвост к носу, в репе почешут маненько, да и за 24 часа приговор вынесут и сразу в расход нашего брата. Одно слово, охфицерьё, от них пощады не жди. Я уже на них в Японскую нагляделся, ни какой жалости к солдату. А кто такой солдат – такой же крестьянин, тот же народ. И ни адвоката, ни суда присяжных теперь тебе не будет. Раньше так в военное то время и то не с каждым солдатом решали, а теперь, считай каждый приговор такого суда – это или расстрел или петля. И уже вовсю царские палачи «работают», рассказывают мужики, что с городу, ни одну сотню за полгода простых гражданских людей уже «рассчитали на небеса».

Александр Петрович Грачёв был на пять лет моложе Михаила Ивановича. Он был призван в армию еще в Японкую. На фронте в этот же год получил серьезное ранение в правую руку и в конце 1904-го года был уволен из армии по инвалидности на небольшой пенсион. Выглядел он плоховато, как-то совсем по-стариковски, был болезненно худ, сильно кашлял и перед переменой погоды обычно тихо стонал держась за правое раненное японской пулей плечо. Может от боли, может быть от жалости к своей прострелянной руке. Грачёв частенько говаривал, занимаясь каким-нибудь плотницким делом: «Хорошо что я левша, а так бы совсем туго было бы, пришлось бы переучиваться, что бы всё делать левой».

– Вот пишут ещо, что всё правительство заседает, да обсуждает. Потом снова заседает и так может ни один день говорильней заниматься. А я не пойму, кодышь они работают то все? Вот если я полдня заседать где буду, то что у меня с хозяйством станется? Кто же коней за меня напоит, поросятам даст, за курами кто приглядит, дрова кто нарубит, да ещё что. Или, могёт быть, кто за них в это время работает, а потом меняются? А, Андрей? – глянул на сына Михаил Иванович.

В ответ семнадцатилетний Андрей только пожал плечами, отложил газеты в сторону и пошёл во двор, вспомнив как раз про дрова:

– Пойду дров подброшу, а то и мы чего-то зазаседались, как депутаты.

Стояла зима, работы по хозяйству ещё было не много, поэтому мужики, уже не призывного возраста, кто остался в Писаревке, ходили друг к другу в гости, рассказывали друг другу новости, читали письма с фронта, газеты и всё что попадалось под руку. В то время других средств информации и не было. Потом все вместе обсуждали прочитанное тут же. Общее обсуждение прочитанного вносило какую-никакую ясность в мудрёный газетный текст. Последнее время в привычку вошло собираться в просторной гриднице в хате Михаила Ивановича.

– Отстал ты кум Михаил от жизни, – вступил в разговор, товарищ Михаила Ивановича, кум староста писаревской общины Гнат Васильевич Семёнов, живший через три двора от хозяйства Животовых. Он был сверстником Михаила Ивановича, частенько бывал у него в доме и даже бывало принимал тут крестьян по общественным делам. Селяне знали где прежде всего искать старосту и шли вначале прямо в дом Животовых. Михаила Ивановича это не утруждало, а даже наоборот, ему нравилось быть в курсе всех деревенских событий. Гнат слыл среди мужиков довольно знающим своё дело, сильным хозяином, грамотным и весьма разностороннем человеком. Староста был справедлив, но и строг к пьяницам и нарушителям общинных правил. Да и здоровьем его бог не обидел, широк был плечах и высок ростом. В любую избу входил согнувшись почти вполовину своего роста. Кулачища имел такие, что казалось мог кулаком без колуна дрова колоть. Да и в кулачном бою он всегда был на высоте, валил чужих с ног с одного удара. Так что мало кто из общины или с соседних деревень с ним решался спорить. Одним только видом и взглядом Гнат мог убедить любого спорщика.

– А сейчас так работают, бывал я тут на земском заседании. – продолжал Гнат. – Чиновники государственные и депутаты думские, да и наши местные моду у них переняли, тоже заседают чуть ли ни каждый день. Пришел из дому. Выспался предварительно конечно хорошенько. Затем уселся вместе с такими же, как он бездельниками, в уютное мягкое такое кресло, как на трон, в большущем каком-нибудь доме иль во дворце, и давай «работать». Говорит один, например: «Стрижено всё вокруг.» А ему в ответ другой такой же «работник», на таком же кресле: «Да нет, брито всё и точка!» Вот и заспорили они, вроде как работают, и орут всё громче, наверное чтобы не заснул ни кто на заседании. А народу там, желающих за государственное жалование дурака то повалять, в «Думах» энтих и в собраниях разных, сейчас видимо невидимо, больше чем у нас в деревне, когда на сенокос выходят.

– Вот и их всех «думцов» энтих бы в поле выгнать на покос, какая бы польза большая была для общества. – предложил Михаил Иванович. – А то что это за работа, да и ни работа это вовсе, а беспутство и словоблудство какое-то. А получают из казны небось как мы за год от трудов своих не получаем?

– Больше бери, Миш, раз в двадцать, в тридцать больше нашего из казны получают за заседания свои, да за совещания свои, – уверенно добавил Гнат.

– А что скажешь кум Гнат, по поводу закона о выходе из общины и выделении своей доли из общей? Вроде всё для нашей крестьянской выгоды придумано, а как это на практике будет, не могу себе представить? – обратился к старосте Грачёв. – Ты по-опытней нас, бываешь в разных конторах и видел и знаешь про законы новые уж по-больше нашего. Как по-твоему полезна эта реформа для мужика или нет?

– Насчёт указа о выделении общинных земель, я тут с мужиками нашими оставшимися и так и эдак кумекал когда узнал, и так скажу. Если по указанному порядку действовать, то вначале ты должен поклониться старосте и не с пустыми руками, само собой. Так?

– Так. Как и раньше, по любым вопросам к старосте. – согласился Михаил Иванович и вспомнил сколько с него содрал сам староста Гнат Семёнов за свою же считай землю после возвращения семьи Животовых из Сибири.

– Теперь, – продолжал мысль Гнат, – после того, как ублажишь старосту, должен ублажить большинство деревенских, так как нужно большинство голосов. Не дороже ли выйдет, чем просто землю купить у государства и хутор себе на ней построить по первому Столыпинскому указу?

– Цены надо знать, по каким государство торговать будет. – ответил по деловому Михаил Иванович. – Прикинуть надоть хвост к носу что дешевле.

– Всё так, но едим дальше по закону. Если в течение месяца община не утвердит решение старосты или вообще ни чего не ответит, время протянет например. Тогда будет тебе кум отворот поворот с землёй по закону и уже навсегда. Всё придумано не для нас, то есть кажется по первости, что для нас, а на самом деле, всё задумано, что бы мы больше земли брали, больше пахали, дальше купцам дешевле продавали, а налогов государству больше платили. Им же – Гнат показал большим пальцем наверх, – вообще работать теперича не зачем будет, только заседать будут в теплых креслах да чай пить или чаво ешо покрепче. Вот такая у нас социальная справедливость получается. А если ты или я, к примеру несогласный с энтим, то нам вон, как в газетах каждый день пишут и Санёк рассказывает, военно-полевой суд без адвоката и «столыпинский галстук» к наряду в итоге. Не для русского мужика всё это.

– Одна цель тут у властей, мужики, разрушить общину вековую деревенскую. Поссорить всех односельчан, чтобы сообща больше не жили и не бунтовали против бар и помещиков. Чтобы мужики с одной деревне только и думали, как бы друг у друга урвать. Чтобы одни сельчане богатели, а другие беднели и шли бы к ним в кабалу. Перессорить нас власть решила и разорить общины все деревенские. А потом по одиночке нас ещё легче будет сломать. Беда нам мужикам от этого указа идёт. Развал нашего общества и всего нашего уклада жизни. – подвел черту Грачёв.

– Не будем стало быть выделяться, будем как и раньше сообща жить и со всеми бедами сообща бороться, так и порешили. – поставил точку в разговоре Михаил Иванович.

Только за полночь мужики разошлись по домам. Михаил Иванович, оставшись один, глубоко погрузился в свои вечные думы и добавившиеся сегодня к ним ещё и новые проблемы. Тут было о чём подумать Михаилу Ивановичу. Он давно собирался прикупить землю под хутор где-нибудь неподалёку и уже готов был это сделать, но произошедший вечером разговор заставил его снова задуматься и ещё раз всё хорошо взвесить.

В лето 1907 года на заливных общественных лугах выросла особенно густая и сочная трава. Погода удалась на редкость теплая. Поднялась высокая и плотная трава, усеянная разнообразными ароматными цветами. Предстоял сенокос и старики традиционно заблаговременно стали готовиться: поправлять, отбивать и точить косы, а после того как садилось солнце, собирались по два-три человека и с особым удовольствием уточняли время, когда следовало бы начинать сенокос. Попутно решали, кто конкретно и от какого двора выйдет на сенокос, и как-то так, между прочим, демократично прощупывали кому можно доверить первую косьбу.

Выделенная помещиком-графом ещё в прошлом веке, земля для крестьянской общины Селезневки, делилась на пахотную и луговую. В свою очередь пахотная земля делилась на три поля в соответствии с трехпольной системой обработки. После яровых культур: овес, просо, картофель, на следующий год пашня засеивалась озимой, преимущественно рожью, а уже на третий год земля ничем не засеивалась вообще. Земле предоставлялся отдых. Для того чтобы данный порядок соблюдался, каждое поле разбивалось на делянки, а делянки закреплялись за дворами. Кто и как ухаживал за землей, было хорошо видно по прорастанию, созреванию и урожаю. По пословице, что посеешь, то и пожнешь. К не пахотным угодьям относились только заливные луга. Они являлись общественным владением, их было невозможно и не разумно делить по дворам. Луга были в нескольких местах, весьма отличающихся по качеству трав, трудности уборки и охраны. Делить их между дворами значило посеять семя раздора между односельчанами. В некоторых районах, раздор между односельчанами иногда мог быть причиной последующей гибели всей деревни. Враждующие стороны жгли друг другу сначала стога сена, затем сараи, убивали скот и в заключении поджигали дома, иногда вместе с их жителями.

Луга были общим владением всей общины, что объединяло и укрепляло её. Коллектив сообща охранял луга не только от соседей, но и от своих нерадивых односельчан. По сенокосным угодьям, в период роста травы, не разрешалось ходить не только взрослым, но и даже детям. Казалось никого вокруг нет, не видно, но стоит только ребятишкам свернуть с тропинки и сорвать на лугу цветок или ягодку, как вечером его ждало строгое взыскание от деда, отца или матери. Трава охранялась от потравы и различных повреждений так, что управляющий графа с целым взводом наемных и вооруженных сторожей и сворой собак не смог бы обеспечить охрану вверенного ему сада, огражденному к тому же по всему периметру ещё и колючей проволокой. Поэтому на общественных лугах вырастали чудесные, доселе невиданные травы. Трудно описать, как красив и заманчив заливной луг. Он дурманил и опьянял широко раскинувшимся ароматным букетом всевозможных цветов. То там, то здесь кружили, взлетали и вновь спускались изящные, пестрокрылые бабочки, проносились как пули пчёлы, свистели суслики и висели над лугом жаворонки. Находясь в этом райском месте, люди забывали зло, не помнили обид, любили весь мир и радовались жизни. Жизнь казалось вечной и безоблачной, как окружающая божественная природа.

На косьбу и уборку сена выходили всем обществом не как на трудовую повинность, а как на большой долгожданный праздник.

Сено косили в средине лета, в период созревания трав, с учётом погодных условий. В это время луга обычно были покрыты не помятой пышной травой, раскрашенной разноцветными цветами и ягодами. Воздух, пропитанный разнообразными ароматами, дурманил головы не только парням и девчонкам, но и старикам. Особенно усиливался запах трав после их среза и укладки в грядах и копнах. Скошенную траву наскоро просушивали, насколько позволяла погода, и зачастую в тот же день копнили и распределяли по жребию. Это было самое демократичное и самое справедливое распределение результатов совместного труда, какого не было больше ни где. Ни «от каждого по способностям, каждому по труду или по потребностям», а от каждого по способностям – всем поровну. Никакой коммунизм и социализм не сравнится с этим реально справедливым распределением плодов общественного труда. После жеребьевки каждая копна приобретала своего хозяина, что можно было заметить по дальнейшему особому к ней вниманию хозяина. Копны в тот же день обычно перевозились к дому, досушивались и убирались на сеновал. При таком способе, ни какие погодные условия не могли помешать уборке. При таком распределении не существовало и посредников между работником и плодами его труда, которые при любом строе паразитируют на простых работниках – непосредственных производителей. Именно они – труженики и являются – основой всего, основой, без которой не может существовать ни одно общество и ни одно государство.

Приближался день выхода на сенокос. Обычно сенокос превращался в праздник, это первый день сбора даров природы, как бы получение аванса за затраченный крестьянами труд. Все, даже старики, одевались в самое лучшее, опрятное и чистое, чтобы было не совестно показаться на людях. Это не был мещанский торгашеский показ мод, это была демонстрация опрятности и чистоты. Самыми изобретательными при этом были женщины молодухи и девушки на выданье. Они одевались просто, чтобы не прослыть кривляками или бездельницами, однако все же так, чтобы не остаться незамеченными мужчинами и парнями. Нужно было умело сочетать красоту тела, о чем женщины всегда помнят, с простотой одежды. Только один раз в году деревенской девушке предоставлялась возможность обнажить себя при большом скоплении народа, разумеется до определенных пределов и как бы нечаянно. Девушки должны были покорить мужчин не только красотой, но и трудолюбием, чтобы будущие свёкры не могли бы их забраковать. Когда старому хрычу, а к ним девчата относили всех, кому было за сорок, девушка на выданье, задрав немного выше положенного юбку как бы по работе, показывала розовые икры или случайно открывшиеся круглые белоснежные плечи, то он мог подумать, что все эти соблазнительные картинки направлены именно на него. Конечно же после такого театра хрыч, ни за что не позабудет такую девчонку и обязательно посоветует именно её своему сыну в жены. Девушки уже слышали от старших, что ни одна свадьба начиналась на сенокосе и вели себя в этот день особенно благочинно, но всё же не забывая, где это допустимо, демонстрировать кое-какие свои достоинства.

Еще накануне сенокоса мужчины в свободное от работы время собираются произвольными группами и определяют, намечают время сенокоса, а также связанные с покосом детали и в особенности всех интересует вопрос, кто пойдет первым, кто возглавит столь торжественную церемонию. От первого косаря зависит многое: начало и окончание косьбы, время обеденного перерыва и многое другое. Малоопытный косарь может сразу же загнать молодежь, старый и дряхлый затянет сенокос, а погода в период сенокоса, как правило, всегда стоит неустойчивая. Вот все эти вопросы и обсуждаются косарями заблаговременно, чтобы прийти всем обществом к одной какой-нибудь кандидатуре.

В назначенный день, к восходу солнца на условленном месте, как раз на склоне горы у дома Михаила Ивановича, собрались нарядно и просто одетые косари. Еще накануне сосед намекнул Михаилу Ивановичу, что его собираются выставить первым косарем на что он, все еще не доверяя соседу, промычал что-то неопределенное, но явно не отказался, а наоборот выказал себя польщенным этим известием. После того как народ собрался в полном вооружении, группа старших обратилась с просьбой к Михаилу Ивановичу возглавить покос. Немного для приличия и из скромности, он пытался отказаться, хотя его выдавало выражение лица – он был весьма польщен. После официального утверждения первого косаря, вся процессия двинулась за речку. На значительном расстоянии за мужчинами шли женщины.

Пока переходили в брод речку, Михаил Иванович сосредоточенно обдумывал сои дальнейшие действия, как полководец обдумывает план предстоящего сражения. Он хорошо помнил восточную мудрость, услышанную им в Сибири, что сражение нужно выиграть ещё до его начала, то есть у себя в голове. На первом косаре лежит большая ответственность, он должен оправдать доверие, оказанное ему обществом. Если многие останутся позади, старики осудят, не сейчас, потом, как-нибудь, к слову. Наконец мужчины вышли на бровку и расположились в один длинный ряд. Торжественный и степенный вид представляла собой, ломанная в соответствии с луговой бровкой, шеренга косарей, в основном мужчин среднего возраста вперемешку с молодыми и совсем юными парнями. Большое значение всегда имело расположение косарей, кто с кем идет рядом. Молодые и еще неопытные ребята, горячие, должны были идти вблизи старших, опытных, могущих подсказать и помочь советом, иначе можно было загнать молодежь. Одной физической силы тут было недостаточно. Одним из таких молодых и неопытных был сын Михаила Ивановича – Андрей. Тогда он шел в строю косарей в первый раз.

В то время как Михаил Иванович, будучи первым косарем, еще раз обдумывал возложенную на него почётную миссию и определял какой темп лучше взять в первом заходе, все косари выстроились в ряд и сосредоточились, как будто бы перед ними стояла не трава, а неприятельская рать. Принято было чтобы косари не растягивались, косарь от косаря далеко не отставал. Косари должны были идти ровно, чтобы никому пятки «не подрезать», а это опять-таки зависело от ведущего – первого косаря.

Когда молодой и сильный парень, срезав не одну кочку, и тем самым затупив косу, горячился и отставал, над ним начинали насмехаться девицы и молодухи:

– Что это за мужчина? От старика отстает. С ним с голоду умрешь, а не то что…

А ведь мало ли что может случиться. Чуть загляделся и зацепил косой за землю. Нет, одной силой здесь не возьмешь. Первая коса размахиваясь сохраняет ширину ряда, направление и умеренную скорость. Всё это теперь зависело от Михаила Ивановича.

Прошел благополучно полдень, солнце вдоволь натешилось и слегка прикрылось сизым облачком, трава подсохла, косить стало трудней. Наступало время отдыха, что опять зависело от первого косаря. Принесшие на сенокос обед, обычно подростки или жены, ждали под ракитами. Там же суетился трактирщик Степан Матвеев – зажиточный ушлый мужик из верхней слободы. Видать было, что хочет купить сено. Принято было продавать сено с одной делянке, самое худшее, которое неприятно бы было получить кому-либо при жеребьевке. Сено продавалось за водку, которая распивалась там же за обедом всем обществом. Обычно водку выпивали мужчины, поочередно подходя к ведерку и черпая из него чашкой или кружкой. Женщинам выпивать не возбранялось, но ни одна из них даже не могла и подумать об этом, не положено. Женщины довольствались тем, что мужчины выпив, становились веселей и общительней.

Так вот и Андрей, младший сын Михаила Ивановича, впервые участвующий на общественном сенокосе, не умеючи хлебнул чашку противной на вкус водки. Андрей сразу покраснел, закашлялся и скоро заметно повеселел. Он заметил отошедшую в сторону девушку Полю, которая постоянно крутилась возле него, подошел к ней и на глазах народа сунул ей за пазуху лягушонка, так традиционно подшучивали парни над девчатами. Полина была девушка на выданье, невысокая блондинка, с тонким вздернутым носиком, слегка припудренном мелкими веснушками и с синими искрящимися глазками-пуговками. Она так звонко и искренне взвизгнула, и одновременно обожгла Андрея взглядом, от которого ему уже не было спасенья.

Недолго думая к осени сыграли свадьбу, а на следующий год у них родился сынок Ваня – Иван Андреевич Животов.

Ване не было и двух лет и мать еще продолжала кормить его грудью, когда его отца Андрея вместе с братом Виктором забрали в солдаты. Проводы отмечались очень ярко. Ваня в последствии, когда ему было уже пять лет, был уверен, что хорошо помнил проводы отца. Он всегда вмешивался в разговор старших, когда они вспоминали сцену проводов. Мать его всегда останавливала:

– Ты то чего вмешиваешься, ведь ничего не помнишь, а только от кого-то наслушался.

– Нет, помню! – уверял Ваня. – И никто мне не рассказывал.

– Это мы сейчас проверим, – спокойно говорила мама. – Ну ка, рассказывай, что помнишь?

И Ваня, делая загадочный вид как-будто он напрягает память, рассказывал:

– Я лежал в чулане и как обычно смотрел как бабушка вертелась около печи. Она шуровала кочергой не сгоревшую солому и вдруг, ничего не сказав, ушла от печки. Я услышал оживленный разговор деда, бабки, ваш и незнакомых людей, доносившийся из-за перегородки. Мне захотелось увидеть всех кто разговаривает, но как я не пытался повернуть голову, увидеть ничего не смог. Тогда я заплакал. Мне было обидно, что со мной никто не занимается. Вскоре подошла ты, мама, приласкала и поцеловала меня. Потом я успокоился и притих, мне стало как-то легко и весело, но ты, сунув мне в рот пустышку, опять ушла. Это меня огорчило еще больше и я заплакал еще сильней и громче. Затем подошел папа, приласкал, развернул какую-то книжку, показал красивую картинку закрепил её передо мной и потом тоже ушел. А я увлеченный яркой красочной картинкой загляделся и замолчал на какое-то время.

– Все правильно! – подтвердила бабушка.

– Но от кого-то ты всё-таки это слышал, – не сдавалась мама.

– Нет, ни от кого кроме вас я ничего не мог слышать, а вы мне этого не рассказывали. Я просто хорошо запоминал в то время то, что было для меня необычным и привлекало моё внимание. Кроме того, меня тогда сильно обидели, все собрались, о чем-то оживленно говорили, а меня оставили одного. Такое бывало и раньше, но тогда дома никого не было. В результате все это врезалось в память, к тому же еще ничем не загруженную, а теперь, когда я научился говорить, память воспроизвела эти сценки прошлого, и я теперь могу о них рассказать. Я вам расскажу еще больше чем знаете вы. Вероятно все вы вышли на улицу чтобы проводить папу. Меня кто-то, вероятно тётя Софа, взяла на руки и поднесла к окну. Тётя Софа потерла окно и показала мне повозку, на которой должен был ехать папа. Это был рыдван. Справа сидел дед и держал вожжи, рядом с ним дядя Витя. Через некоторое время дед махнул вожжами, что-то гикнул лошади и рыдван медленно покатился по двору. Папа догнал рыдван почти на выезде на дорогу и прыгнул в него уже на ходу. Вы были все на улице и не видели того, что я смотрел в окно. А я все это видел и хорошо запомнил, однако рассказать смог только сейчас. Вот так. – закончил свои воспоминания пятилетний Ваня.

В июле 1909-го, к Михаилу Ивановичу проездом из Тулы к родне на каникулы заглянул Митька Богачев с верхней слободы. Они дружили с Витькой Животовым с малолетства, ну и завез дяде Мише как он давно просил, чтобы ублажить строгого дядьку, разных газет и книг каких смог достать в Туле.

– Ну уважил старика! Ты, Митрий, хоть и молодой ешо, но человек дюже грамотный супротив наших деревенских, да и в городе теперь учишься в гимназии, скоро совсем учёным будешь. Так ты уж поведай мне старику, что, то за реформа такая земельная? Чего от нас мужиков то хотят? Не обман ли это всё?

– Так я скажу тебе дядя Миша, только этому в гимназии у нас не учат. И будет то, что скажу сейчас только между нами. В городе: в гимназии и не только, говорят так. Придумал всё это наш премьер министр Петр Столыпин для того что-бы разделить все крестьянские общины на отдельные хозяйства. Чтобы каждый сам за себя был. Чтобы человек человеку не друг, товарищ и брат, а человек человеку волком стал. Так легче властям управлять крестьянами, когда они разделены. Тогда ни бунтов не будет, ни революций ни каких. Выманивают крестьян из общины, хочешь землю выделяйся из общинной бесплатно (приватизируй) и хозяйствуй сам по себе в отрыве от остальных. Мало тебе будет земли можешь теперь и государственной прикупить, а денег не хватит тебе в долг дадут через банк такой, «Крестьянский» называется. Заманивают крестьян в кабалу вечную к этим банкирам. А столько, Михаил Иванович, введённые премьером военно-полевые суды честного народу порасстреливали и повешали без суда и следствия, что его у же давно в народе «вешальщиком» окрестили, вагон арестантский – «столыпинским вагоном», а верёвку на виселице – «столыпинским галстуком».

Даже цвет русской интеллигенции: Александр Александрович Блок, Илья Ефимович Репин, во главе с графом Львом Николаевичем Толстым публично осудил палачей русского народа, вот послушай дядя Миша и Дмитрий достал из-за пазухи ещё одну газету и понизив голос, придвинулся к Михаилу Ивановичу поближе:

– Вот послушай, дядь Миш, что писатель Лев Николаевич Толстой пишет: «И это делается в той России, в которой не было смертной казни, отсутствием которой так гордился я когда-то перед европейцами. И тут не перестающие казни, казни, казни. То же и нынче. Но нынче это что-то ужасное, для меня, по крайней мере, такое, что я не могу не то что молчать, не могу жить, как я жил, в общении с теми ужасными существами, которые делают эти дела.»

– Дальше Лев Николаевич пишет о той страшной статистике, ежедневно публикуемой в центральных правительственных газетах с целью устрашения оставшихся ещё на свободе вольнодумцев и всё остальное население России. И дальше о жертвах: « …тех самых, трудами которых мы живём, тех самых которых мы развращаем всеми силами, начиная с яда водки, которой мы спаиваем их, и кончая солдатством, нашими скверными установлениями, называемые нами законами, и, главное нашей ужасной ложью той веры, в которою мы не верим, но которою стараемся обманывать их,…». И дальше о несчастных расстрелянных и повешенных Лев Николаевич пишет: «…тех единственных в России, на простоте, доброте, трудолюбии которых держится русская жизнь, этих людей, мужей, отцов, сыновей, таких же, как они, мы одеваем в саваны, надеваем на них колпаки и под охраной из них же взятых обманутых солдат мы взводим на возвышение под виселицу, надеваем по очереди на них петли, выталкиваем из-под ног скамейки, и они один за другим затягивают своей тяжестью на шее петли, задыхаются, корчатся и, за три минуты полные жизни, данной им богом, застывают в мертвой неподвижности, и доктор ходит щупает им ноги – холодны ли они…

Обращаюсь ко всем участникам непрестанно совершающихся под ложным названием закона преступлений, ко всем вам, начиная от взводящих на виселицу и надевающих колпаки и петли на людей-братьев, на женщин, на детей, и до вас, двух главных скрытых палачей, своим попустительством участвующих во всех этих преступлениях: Петру Столыпину и Николаю Романову.

Опомнитесь, одумайтесь. Вспомните, кто вы, и поймите, что вы делаете.

Ведь вы, прежде чем быть палачами, премьерами, царями прежде всего люди и братья людей, нынче выглянули на свет божий, завтра вас не будет….

Да, вы все, от первого палача до последнего из них, Николая 2-го, опомнитесь, подумайте о себе, о своей душе…». – Вот так, дядя Миша, а теперь думай как можно доверяться такой власти и что от неё дальше ждать нам крестьянам. – с этими последними словами Дмитрий побежал по делам, а Михаил Иванович, глубоко задумавшись, подперев голову рукой, ещё долго сидел за столом осмысливая всё, что нагородил тут ему мельтяшной Митяй.

В чулане за печкой, точно в таких же, а может быть и в ещё более глубоких раздумьях, лежал младший сын Михаила Ивановича – четырнадцатилетний Тимофей. Он не всё услышал и понял из взрослого разговора, но по своему, практически верно, перевёл для себя услышанное, выделив самую суть. И получилось у него, что власти и государство совсем не добрые для народа, а даже совсем наоборот. Как в бабушкиных и маминых сказках всегда присутствовали какие-нибудь злодеи, так они – власти самые злодеи и есть. Тимофей, после услышанного сегодня, решил для себя главное, что злодеев обязательно нужно бить. Оставалось только решить кто будет их бить. «Наверное биться со злыми силами будут добрые богатыри, такие как мои старшие братья: Саша, Андрюша, Витя и обязательно я, как только подрасту. Уж я то знаю как биться со злом, уже я то смогу. Я вырасту и обязательно восстановлю справедливость. Нас, тех, кто за добро, непременно больше, чем злодеев, а значит мы обязательно победим.» – подытожил для себя Тимофей и успокоился.

Наступил 1913-й год. Михаил Иванович за все время после возвращения из Сибири показал себя весьма деятельным и способным хозяином и семьянином. Он вырастил трех сыновей и двух дочерей, у всех уже были свои семьи. Оставался холостым и гонял собак, только младший сын – Тимофей, которому еще не было восемнадцати, но Михаил Иванович твердо решил в этом году его поженить. Да и невесту он ему уже приглядел. Поводом для его женитьбы послужил такой случай.

Однажды зимой, Тимофей, возвращаясь с вечеринки из соседнего села, куда была выдана замуж его старшая сестра Мария, он не пошел спать, несмотря на то, что было пять часов утра. Отвязав во дворе главного охранника всего хозяйства Палкана, который представлял из себя здоровенную кавказскую овчарку ростом со среднего телёнка, Тимофей взял его с собой на ночную прогулку. Палкан в свою очередь был неимоверно счастлив вдруг обретённой свободе и вообще такому вниманию к своей персоне. Вдвоём они направились по центральной улице прямиком к Яшке Макееву, с которым Тимофей предполагал рассчитаться за прошлую вечеринку прямо сейчас не смотря на глубокую ночь. Все деревенские запоры в округе делались если ни одним плотником, то во всяком случае по одному проекту. Поэтому были доступны в любой час дня и ночи для любого местного жителя.

Когда Тимофей открыл дверь в сени, а затем в избу, вся семья Макеевых спала крепким крестьянским подутренним сном. Они бы и продолжали так спать до первых петухов, не смотря на присутствие в доме чужих. Неизвестно что бы стал делать дальше Тимофей, если бы не Палкан. Пес был весьма злого и упёртого нрава, впрочем как и положено «кавказцам». Его все деревенские собаки чуяли из далека, всегда узнавали и боялись, больше целой волчьей стаи. За свой свирепый нрав Палкан всегда сидел на цепи, хотя его и хорошо кормили. Он редко видел чужих людей и прекрасно знал, что надо делать при их появлении. Пёс из далека отличал кто движется по дороге: свой или чужой. Как только чуял чужого, начинал свирепо рычать постепенно прибавляя звук, пока не переходил уже на громогласный лай. А тут вдруг вся изба чужих. В собачий нос со всех сторон ударил раздражающий запах чужих людей. Палкан сморщил нос и, обнажив пока один ряд жутких перламутровых клыков, зарычал всё сильнее и сильнее. При этом он начал рассматривать фигуры чужих людей, освещаемых тусклым светом керосиновой лампы в руках у Тимофея, как бы размышлял с кого начать и за что ухватиться в первую очередь. Первой проснулась бабка Фекла, спавшая на печке. Она вдруг завопила так, что даже несколько оторопел сам Палкан. Затем повскакивали и попрыгали на печку все кто находился в доме. Пса Тимофей на печку не пустил, не смотря на все его усилия в том направлении. В таких условиях победителя Тимофей объявил всем присутствующим свое неудовольствие тем, что в прошлое воскресение, на вечеринке, Яшка пытался отбить у него Аксютку. Никто ему конечно не возражал, а только вскоре его довольно вежливо попросили, чтобы для выяснения такого важного вопроса, он зашёл немного попозже и желательно один без сопровождения. На этом стороны конфликта и разошлись.

После этого инцидента, который был доведен жителями деревни до Михаила Ивановича, на семейном совете было решено оженить и младшего сына. Невесту Тимофею наметили еще ранее из деревни Черемушки, откуда в свое время Михаил Иванович привез свою Дусю. Будучи проездом два года назад в Черемушках, Михаил Иванович заметил одну бойкую и складную девчонку Ульку. Кому как не отцу было знать, что должно подойти его сыну. В престольный праздник отвезли Тимофея в Черемушки, вроде бы по делу. Как бы невзначай познакомили его с Ульяной, после чего уж ни у кого не было сомнений, что Тимофей быстро согласится. Отец скоренько заслал сватов и дело пошло обычным порядком.

Свадьба была сыграна зимой по всем православным обычаям. Казалось, от нарядов и ярких разноцветных лент, украшавших девиц и молодиц, пестрит в глазах. Парни, приглашенные на свадьбу, таскали у девчат из уборов пестрые ленты и вплетали их в хвосты и гривы, участвующих в свадебном кортеже лошадей. Лентами обвязывали оглобли и дуги, а серебряными монетами украшали сбрую. А сколько было разных колокольчиков и погремушек. Парни надевали какие-то особенные пиджаки, сапоги и дедовские нафталиновые шапки. Водка, яства, песни и пляски лились рекой. Самой красивой, конечно, была невеста Ульяна, во всяком случае так казалось присутствующей детворе. На против неё сидела любимая всеми, дальняя родственница Тимофея – Наташа, уже тоже по возрасту невеста. Она была из того села, откуда Тимофей пришел в ту памятную ночь, которая явилась причиной свадьбы. Наташа ничем не уступала красоте невесте. Даже больше, она имела ямочки на щеках, которые особенно выделялись при улыбке. Наташа улыбалась всегда, когда к ней обращались, в особенности дети и она к детям.

Во время свадебного обеда, дети, сидели на печке, откуда видели всех и всё. Больше детей нигде видно не было. За составленным длинным столом плотно, в притирку, сидели взрослые. На углу стола, вблизи чулана, стоял табурет с привычным эмалированным белым ведром, но наполненным не водой, как обычно, а водкой. Из это ведра, особо доверенные лица: бабушка Дуся или тетя Маша чайной чашкой черпали водку и наливали по потребности в протянутые чашки или стаканы. Восторгу детворы не было предела. Когда еще это было, чтобы дети сидели во время такого свадебного пира на самом лучшем месте и видели своих родителей в таком развеселом состоянии. Обычно и в замороженное окно и то нельзя было как следует посмотреть: дырка маленькая, а желающих посмотреть было слишком много. Конечно и на печке были свои неудобства. Не все дети могли сидеть в первом ряду. Сидевшие сзади видели хуже, старались просунуть голову дальше, толкали сидящих впереди. Возникали споры:

– Почему ты впереди, а не я? Мне не видно папу, а мне не видно тетю Улю. – ещё не успели свадьбу сыграть, а уже нашлись племянницы гордо заявлявшие права на тётю Улю. Было очень престижно иметь такую красивую тётю. Отсюда возникали не слишком бурные, но довольно шумные детские ссоры. Однако слишком шумно ссориться детворе было нельзя, взрослые могли заметить и наказать, а если и не наказать, то сделать ещё хуже – отправить кого-нибудь из спорщиков куда-нибудь, как бы по делам. Об этом догадывались все дети и старались не привлекать к себе внимание взрослых. В связи с этими обстоятельствами детские разговоры на печке происходили главным образом шепотом, значительно тише чем это было внизу. Поскольку Уля была невестой, то по неписанному закону она должна была быть и самой нарядной, и самой красивой среди всех присутствующих девчат. А сестра Наташа, хотя и обвораживала всех своими ямочками, еще не была невестой и потому должна была быть хоть чуточку, но хуже Ули. В детском же коллективе с этим ни все были согласны и поэтому, не смотря на риск быть удалёнными с места главных событий, время от времени, среди детей всё же разгорался спор, сопровождающийся соответствующими толкающими телодвижениями. Ваня почти всегда был участником таких споров и всегда горячо стоял за тетю Улю. Один раз в процессе такого спора и жестикуляций он подался вперед больше обычного. Он хотел, как обычно, просто выставить вперед ноги, но они за что-то зацепились и так как это происходило довольно быстро, полетел с печки, головой вниз. Раздавшийся громкий детский крик привлек внимание взрослых.

Когда Ваня пришел в себя, он заметил, что лежит в чулане, один, перевязанный платками. Отсюда было ничего не видно и он запротестовал всеми возможными известными ему способами, и в конце концов добился возвращения на прежнее место. Теперь его сзади охранял старший двоюродный брат Кирилл и больше его уже ни кто не толкал. Последствия падения Ваня ощутил на следующий день, когда все ушли гулять на улицу, а он остался дома, так, как шапка не налезала на забинтованную голову.

Видимо Ваня был самым любимым внуком или вернее более близким потому что его отец, по-видимому был наиболее любимым сыном. Как бы мать не была объективна и одинаково ласкова к своим детям, ведь она их всех родила в любви. Однако все-таки в процессе воспитания детей, по не совсем понятным причинам, вопреки своей воли, мать вдруг обнаруживает, что одного из них она любит больше, одному из них отдает больше материнской заботы и любви. А любовь к сыну переносится и на его сына. А у Андрея был только один сын – Ваня. Правда на вид он не был каким-то примечательным, но зато являлся большим правдолюбом и имел свой индивидуальный характер. Кроме того, Ваня вырос почти сиротой – отец уже третий год служил в армии и ни разу, за это время не приезжал. Ваню, в случае чего, не кому было защитить кроме матери. У Вани была младшая двоюродная сестрёнка Дашутка – дочка папиного брата дяди Вити, младше его на два года и её защищать приходилось уже ему.

Отец Ивана, Андрей Михайлович служил где-то далеко от дома и с самого начала службы, не подавал о себе вообще ни каких вестей. Ваня рос без отца, но в большой крестьянской семье. У деспотичного сурового деда Миши его мать Полина большой любовью не пользовалась. На её долю обычно выпадали упреки в хлебе насущном и самая тяжелая работа по хозяйству. Дело в том, что Андрей, отец Вани по каким-то причинам не имел личного земельного надела. Как только маленький Ваня стал понимать значение слов, он стал, и понимать все обиды и упреки, относившиеся к его матери. Не редко, изрядно выпивший дедушка, попрекал куском хлеба и его, малолетнего ребенка. Хотя упреки были нелепыми и несправедливыми, мать молча терпела, она знала, чем они были вызваны: она не согласилась на флирт со свекром после отъезда мужа на службу. В те времена было нормальным явлением сожительство свекра и снохи в отсутствие её мужа на воинской службе. Община допускала подобную связь. Для общины важнее морали были здоровые добрососедские трудовые взаимоотношения между её членами. Да и появление в связи с этими отношениями новых членов общины ни когда не порицалось. Поэтому, наверное, при выборе невесты для сына и во время сватовства, отец жениха традиционно всегда принимал самое активное участие.

После отказа в сожительстве свекру, жизнь матери Вани, стала совсем невыносимой, свёкр её просто сживал со света, она даже подумывала наложить на себя руки и всю оставшуюся жизнь с отвращением вспоминала его домогательства. Всё чаше Ваня видел мать заплаканной, а слезы матери – это слезы её сына. Ваня мечтал побыстрей вырасти, стать взрослым и приносить хоть какую-то пользу в хозяйстве, тем самым оградить мать от нескончаемых упреков. Иван брался за любую посильную работу, но больше всего его тянуло к лошадям. Езда в ночное приравнивалась к настоящей работе, а кроме того, была ему по душе. Маленькому мальчику сидеть на лошади просто было физически трудно, лошадь его вес не ощущала, ноги не могли достать до её чувствительных мест. В начале его подсаживал кто-нибудь из взрослых. Дальше он ехал один. Состояние маленького всадника на огромной лошади может быть понятно только тому, кто это пережил. Порой лошадь, испугавшись чего-нибудь, шарахалась в сторону, в это время неведомая сила подбрасывала маленького всадника и он, теряя связь с лошадью, зависал в воздухе. Подстилка, состоящая обычно из толстого войлока, сползала с лошади, а терять её было нельзя. Ночью, потерявшему подстилку, приходилось ложиться прямо на землю. Поэтому, упавшую подстилку поднимали другие. За эту услугу, разумеется, полагалась плата.

Ночное, как много значит для тех, кто его пережил и ощутил. Ночное, это начало всего, для вступающего в жизнь маленького человека. Новичок испытывался в драке «один на один». Побежденный был обязан подчиняться победителю. Лежачего не били. Все конфликты и споры решались немедленно, на месте, без всяких формальных правил, с помощью силы. Кто сильнее, тот и прав. Мало было быть правым, надо было доказать свою правоту силой. Ивану также предстояло испытание силой. Он очень болезненно всегда переживал всякую несправедливость и поражение. Ваня ещё недостаточно разбирался в жизни, просто потому, что мало ещё прожил, но очень рано испытал всю настоящую жесткость окружающего мира. В то время, бывало, не имея достаточно сил, чтобы ответить противнику, Ваня таил злость и никак не мог простить сопернику своё поражение, пусть даже правда была не на его стороне. С ранних лет у него в характере сформировалось злопамятство, непримиримость и какое-то патологическое упрямство. Злопамятство сразу не выражалось и поэтому никого не беспокоило, а с упрямством всем приходилось считаться тут же. Если он один раз говорил «не пойду» куда его посылали старшие и те, кто был сильнее, то так оно и оставалось.

Наступил 1914 год. Грянула Первая мировая война. Была объявлена всеобщая мобилизация. В лето во всех окрестных селах, прямо с полей, в самый разгар жатвы, молодежь забирали на призывные пункты. Русская армия должна была вступить в войну в соответствии с международными соглашениями. Уже в начале августа первые русские части перешли границу Германии. В результате Кайзер Вильгельм остановил свой поход на Париж и повернул свои части с западного направления на восточное. Однако вскоре выяснилось, что Русская армия не достаточно подготовлена к войне, что повлекло за собой огромные потери в личном составе, вооружении и техники. Погибли десятки тысяч русских солдат. Посылая простой народ на войну, царь преследовал, также, и внутриполитические цели. Война отвлекала основную боеспособную массу трудящихся от революционных мыслей, которые после 1905 года, нет-нет да и проявлялись в обществе. Всеобщая мобилизация снижала антиправительственные настроения в обществе, снижала и активность оппозиционных организаций. Российской буржуазии война также была на руку, она получала возможность выхода на новые международные рынки, а это сулило большие прибыли.

Первоначальные победы Русской армии в Карпатах, на Западной Украине и в Закавказье весной 1915-го года, быстро сменились неудачами. Бездарность, излишняя самоуверенность и в тоже время крайняя неповоротливость царских генералов повлекли за собой дальнейшее отступление и потери. Тем не менее российские олигархи уже считали прибыль от новых источников. Новые прибыли поступали с захваченных в ходе войны территорий. Буржуазия готовилась к дальнейшему повышению своей роли в управлении Российским государством. Простой же народ продолжал погибать на полях сражений за интересы царизма и крупного капитала, надрываться от непосильного труда и умирать от голода в тылу.

По мобилизации взяли в армию и Тимофея Михайловича. Теперь кроме Александра, который работал на оборонном заводе и имел бронь, все братья как истинные патриоты честно служили и самоотверженно защищали веру, царя и отечество на фронтах империи. Поначалу братья писали глубоко патриотические письма, подробно описывая успехи Русской армии на фронте. В то время, особенно в начале войны, большинство русских солдат было уверено, что воюет за Россию-матушку, за её интересы в мире, что иначе нельзя, что защищать свою землю это священный долг каждого гражданина нашей страны, что захват чужих земель тоже входит в это понятие. Народ по своей массе был вообще неграмотный: не умел не читать, не писать. Данное положение было на руку царской власти и крупной буржуазии. Жизни простых необразованных солдат, российская буржуазия меняла на баснословные прибыли, получаемые в ходе войны с оккупированных территорий. С этих же территорий, за счет местного населения, пополнялся и личный состав редевшей в боях Русской армии. Солдаты же были ослеплены и оглушены пафосными патриотическими лозунгами, звучащими с разных трибун и изобилующие во всех государственных газетах.

В тылу жизнь рабочих и крестьян отягощалась тем, что оставшимся дома, «пахать» приходилось теперь за троих и за четверых, тех кто воевал на фронте. Официальная пресса каждый день вещала о нарастающих со всех сторон об эпидемиях различных болезней и всяческих кризисах: экономических, политических, продовольственных, транспортных и так далее. Народ недоумевал, почему все кризисы, эпидемии и войны, происходящие в стране, сказываются только на простых работягах, не отражаясь, ни коем образом, на благосостоянии царствующей фамилии, приближенных к власти, чиновниках, капиталистах и помещиков. От этих крамольных мыслей необходимо было граждан как-то отвлекать. Для этого использовался полный арсенал массовой психологической обработки мозгов: церковные проповеди, патриотические лозунги, митинги и собрания с стандартными воззваниями к традиционным моральным ценностям: бог, царь, отечество. Но царская пропаганда давно приелась основной народной массе и уже мало на кого действовала, особенно в войсках. Всё чаще солдаты переставали подчиняться приказам своих командиров, отказывались идти на смерть в атаку и тут и там по линии фронта возникала, так называемая «буза».

Вскоре в письмах и вестях с фронта стали преобладать совершенно противоположные настроения. Сыновья Михаила Ивановича писали что, солдаты испытывают бесчеловечное обращение со стороны офицеров-командиров, терпят издевательство и побои. Солдат продолжают гнать вперед в чужие земли.

«Мы бросаемся в атаку, но с каждым броском, с каждой атакой, постепенно начинаем задумываться о своей жизни и судьбе. За что и за кого эта война? Ради чего миллионы убитых?» – писал Тимофей с Западного фронта. «Становится очевидным, что не сегодня, так завтра уж точно, мы – русские солдаты: крестьяне и рабочие, тоже ляжем навсегда в вязкую грязь чужой незнакомой земли и возможно вообще без всякого погребения.»

Постепенно братья проникались идеями всеобщего освобождения, равенства и братства. Это было им и близко и понятно так как они родились и выросли в деревенской общине, где всё всегда делилось поровну.

В июле 1915 года пришла устная весточка от Виктора, которую передал сосед Митька Богачев прибывший на побывку и воевавший вместе с Виктором в одном полку на Южном фронте. Митька, сразу по приезду, чтобы не забыть, заскочил к Животовым передать родне устный привет от Виктора и письмо. Сидя уже за столом, приняв пару стопок «на грудь» и закусив с дороги, Митяй передал Михаилу Ивановичу большой привет от сына и ещё то, что сейчас в письмах не пишут, как многозначительно прокомментировал Митяй перед рассказом:

– Мы с Андреем, дядя Миша, вступили в партию социалистов-революционеров и в армию – на фронт уже не вернемся. А Андрей по заданию партии сейчас направлен с помощью наших в штабе в Питерский гарнизон. Я тоже скоро туда еду, там сейчас всё решается, в столице.

– Ну а на фронте то, как оно? – подвинулся ближе Михаил Иванович. – Чья берёт?

– Вначале вроде бы наша брала. А сейчас бьют нас вовсю германцы. Терпим поражение за поражением. Войне конца не видать. Офицерьё совсем озверело. Солдат муштруют хуже прежнего, за невыполнение приказа командира, за отказ идти в атаку сразу под арест и дело направляют в военно-полевой суд. Военно-полевые суды работают не покладая рук. В 24 часа или расстрел или петля. Виселицы стоят по всей линии фронта.

– Во как! И что же наши то генералы? Чего же они? – наливая в стопку и пододвигая сало, пытал Дмитрия Михаил Иванович.

– Верховный главнокомандующий великий князь – дядя царя ни чего не смыслит в военном деле. Уступает врагу город за городом. Отдали: Вильнус, Варшаву, Львов, это только те которые при мне отдали. Армия несёт огромные потери. Ходят слухи о предательстве на самом верху. Солдаты не выдерживают, бегут. Генералы отдали приказ создавать в тылу заградительные батальоны для сдерживания отступления. Несчастный солдат, если в плен не попадёт, если немцы не подстрелят, тогда заградители расстреляют, когда назад повернёт. Семьи же сдавшихся в плен, теперь лишаются всякого пособия за служивого. А тех кто в плену побывал сразу в Сибирь, в рудники. Вот причём тут семья солдата? Скажи, дядя Миша? – потянулся за налитой стопкой Дмитрий.

– Да-аа, Митька, плохи видно наши дела, уступаем немцу. Наше бы поколение не уступило. Наверное нам придётся идти, ни чего вы не можете. Только краснобайству, да революции этой вашей и научились. Одной болтовнёй германца не возьмешь! – начал расходиться Михаил Иванович. Но тут же довольно быстро осёкся и смягчился:

– Ну а сам то он как? Витька то?

– Да жив здоров и не ранен ни разу, ни то что я. Вот пулю немецкую в ляжку поймал, потому и отпустили до дома долечиваться. – Дмитрий скрыл от родителей Виктора что тот тоже был ранен в правое плечо в одно время с ним и теперь переведен в Петроградский гарнизон по ранению. Виктор знал, что Митька едет домой и скоро увидит родителей и предупредил чтобы он не распространялся по поводу его ранения.

А насчёт нашего поколения, ты, дядя Миша, это зря. С нашей деревни ребята как положено воюют, геройски можно сказать, у всех почитай кресты георгиевские, а у кого и по два-три, а сколько вообще не вернулось, полегло на чужбине…

Михаил Иванович обнял Митьку:

– Это я так, не бери в голову. Увидишь кого из моих передай: пущай тольки не пропадают коли живы. Не хай объявятся уж как-нибудь. А то мы с матерью места себе не находим. С утра до вечера молимся с матерью за каждого поименно.

Сам Михаил Иванович, в это время, в отличие от сынов, «воевал» со своим бабьим войском, оберегая семью от соседей и разных пришлых. Особенно дед Михаил обхаживал самую молодую сноху Ульяну – жену Тимофея. Бабушка Евдокия хотя и сидела все время дома с внучатами, однако кое-что знала об этих отношениях. В сентябре, когда хлеб был уже убран и вывезен с поля, Михаил Иванович находил время и помаленьку молотил зерно в старом сарае на окраине деревни. Бабушка Евдокия посылала маленького Ваню к деду с разными поручениями. Однажды Ваня застал такую картину. Дед в серых исподних холщовых подштанниках, в которых он обычно щеголял в теплую погоду, широко расставив ноги и немного согнувшись молотил овес, поплевывая на руки и ловко перебрасывая цеп из руки в руку. Ульяна стояла напротив, в белой холщовой рубахе и исподней юбке, то выпрямляясь, то сгибаясь. Дед, ловко перебрасывая цеп, с лукавой улыбкой пробегал взглядом по видимым формам молодой женщины. Ульяна со своей стороны часто похохатывала, порядком соскучившись по присутствию мужчины. Казалось, что она чувствовала себя снова молодой и озорной девчонкой. Возникало такое обоюдно-радостное чувство между ними, при котором трудности работы почти не замечаешь, возвращается состояние былой молодости и задора. Усталость от такой весёлой работы не ощущается и как-бы проходит стороной. Такое состояние на работе даже не требует вознаграждения за труд, оно само по себе, как награда.

После свадьбы Тимофея у деда больших расходов не предвиделось. Семья была в расцвете сил, правда в сокращенном составе. Старший сын Александр давно уже жил самостоятельно своей семьей в Питере, а Виктор, Андрей и Тимофей воевали. В наличии были только: жена Виктора – Софья с дочкой Дашей, жена Андрея – Полина с сыном Ваней и молодая жена Тимофея – Ульяна. Сам дед Михаил еще имел достаточно физических сил в свои пятьдесят семь и старался ни к кого не звать и справляться самостоятельно со всей мужской работой. Тем более вокруг всегда находились молодые женщины и он должен был перед ними соответственно держаться молодцом, а не разваливаться как старый пень. Его жена Евдокия, теперь он её звал бабкой, хотя она не была еще старухой, взяла на себя всю работу по дому и готовку. Молодая женская часть помимо стирки и готовки, трудилась под руководством Михаила Ивановича на скотном дворе, в поле и на огороде. Так совместным упорным трудом и режимом жесткой экономии хозяйство Животовых удерживалось на должном уровне достатка. Животовы ни у кого ни каких кредитов ни когда не брали, но и сами своим добром ни когда не разбрасывались. В традициях семьи не было большого доверия к окружающему миру. Михаилу Ивановичу в режиме жёсткой экономии получалось даже кое-что откладывать. Скопленных средств, наконец, хватило, чтобы купить усадьбу-хутор, в трёх верстах от деревни в очень красивом месте, на противоположном крутом берегу Мокрой Таболы. В первый же год участок был засеян зерном и давал хорошую выручку. На очереди было строительство дома на хуторе.

Как-то одним из осенних вечеров, поддерживая мешок, куда дед насыпал овес, бабка сказала:

– Ты бы взял с собой мальчишку на ярмарку, пущай привыкает.

– Держи лучше! – со злостью рванул за край мешка дед, – Без тебя знаю кого мне брать в помощники. Мал он еще – добавил он после паузы, слегка смягчившись.

Однако бабка уже знала, что дед сдался и возьмет внука, хотя планировал взять с собой Ульяну.

Ваня ехал на ярмарку первый раз за двадцать с лишним верст в город на телеге. Это было по-настоящему здорово. Он боялся неловкого слова или неловкого движения, которые могли бы повлиять на решение деда. Находясь под впечатлением от предстоящего путешествия, Иван накануне отъезда спал плохо и проснулся не в очень бодром настроении.

Было прохладное сентябрьское утро, темно и сыро, около телеги, кряхтя, возился дед Михаил, укладывая солому и вещи. Затем он подмазал дегтем колеса, подвесил баклагу, запряг лошадь, попрощался с бабкой и наконец тронул вожжами:

– Но, милая-я! – и телега медленно и чинно двинулась вдоль деревни. Вскоре они миновали свою деревню, за ней соседнюю и выехали на «большак», о котором Ване раньше только доводилось слышать от старших. Сколько тут было глубоких, поросших травой следов от множества телег. Но только две колеи были наезжены, по одной из которых и ехала подвода с дедом Михаилом и Ваней. Казалось, что раньше по всем колеям сразу ехало много телег. Большак казался невероятно длинным и бесконечным. «Наверное, вот такой большак и ведет на самый край света, если по нему ехать и ехать, прямо, никуда не сворачивая,» – думал про себя Ваня. Вскоре путники догнали впереди идущий обоз. Дед слез с телеги, взял вожжи и пошел рядом.

Большак постепенно вывел обоз на косогор. Слева была широкая долина с пологими склонами, покрытыми зеленой вытравленной травой с торчащими черными пнями. На противоположном склоне, кроме пней, стояли редкие, но пышные дубки, из-за которых за горизонтом показалось каравае образное красное солнышко. Низ долины был покрыт сизой дымкой тумана.

– Смотри, Михайло, – обращаясь к деду, показывал на долину незнакомый Ивану другой, судя по возрасту, тоже, дед. – Дубок то почти нацело вырубили.

Дед Михаил ускорил шаг, поравнялся с впереди идущим дедом, поздоровался и пошел с ним рядом.

– Дайка своей махорочки… Ты что же, один? – спросил другой дед.

– С внуком, – вытаскивая кисет и отрывая курительной бумаги, указал на Ваню, Михаил Иванович.

– А какая хорошая роща была – указал вправо чужой дед. Я еще помню, это, однако давно было, еще был жив мой покойный отец, царство ему небесное, мы с ним приезжали сюда за дубками.

– Много за это время вырубили, – отвечал Михаил Иванович. – Я еще помню, когда в этой местности скрось был лес.

За время путешествия они многое вспомнили из прошлой жизни, даже о тех временах, когда сами были детьми.

Солнце стало быстро подниматься, прогревая воздух и сгоняя росу. Обоз увеличивался, разрастался с каждой верстой. Появлялись тарантасы, обгонявшие обоз и даже кареты, запряженные парой. Все тянулись на ярмарку. Почувствовалось оживление в обозе, люди без особой необходимости подгоняли лошадей. Наконец стали появляться добротные дома и показался частокол. За частоколом открылась во всей своей ширине, огромная площадь, уставленная всяческими сарайчиками, будками и навесами. Всюду стояли повозки с мешками, корзинками, ящиками, дровами, сеном, овощами и иными продуктами питания. Везде стояли весы, лошади, коровы, овцы и недовольные поросята. Все вокруг кричало, мычало, блеяло и ржало. Это была атмосфера ярмарки, рынка, базара. В этой новой атмосфере маленький Ваня почувствовал себя как-то по-особенному, будто он попал именно на своё место. Ярмарка подпитывала его какой-то необъяснимой внутренней энергией. Он был в восторге, сам даже не понимая от чего. Сам процесс торговли между двумя взрослыми дядьками, выглядел для Ивана как-то несерьезно, хотя сделки совершались порой довольно денежные. Каждый из участников купли-продажи стремился провести другого и в результате продолжительных споров, как-то оба сходились в цене и тогда каждый про себя думал, что именно он и победил в сделке. Ваню это очень забавляло и в тоже время, как бы шутя, он приобщался к азам торговли, к азам коммерческой деятельности. Всё же, несмотря на всю внешнюю забавность происходящего, Ваня относился к торговому процессу на полном серьёзе с нескрываемым интересом. Иногда ему казалось, что торговля – это его истинное предназначение, что это именно то дело, его дело. Уж он бы обязательно выиграл бы в этом хитром соревновании – кто кого проведёт. Ему было так тут интересно и весело, что даже не хотелось возвращаться назад. Но всё когда-нибудь заканчивается, а самое интересное и весёлое почему-то заканчивается быстрее всего. Тем временем стало темнеть. Ваня с неохотой, через силу, помог деду собрать пожитки, медленно уложил на подводу оставшуюся тару и прикупленные родне подарки. После недолгих сборов, обоз, включающий и подводу деда Михаила с внуком, уже с большим темпом, чем ехал на ярмарку, тронулся в обратный путь.

Виктор Иванович Животов находясь в составе действующей армии на Южном фронте вступил в партию социал-демократов. В начале 1916 года после ранения в правое плечо навылет он был переведён в Петроградский гарнизон в Павловский полк. От солдатского полкового комитета Виктор получил партийное задание на организацию и проведение митинга и возможной после него стачки рабочих на Путиловском заводе. Митинг было решено подготовить тайно в узком кругу рабочего комитета. Учитывая повсеместное преследование социалистов по всей России требовалось соблюдать максимальную конспирацию. Всюду и даже в рабочей среде действовали тайные агенты охранного отделения. Их выявление на заводе тоже входило в задание Виктора. В один не слишком морозный солнечный февральский день группа Виктора прибыла через заднюю запасную железнодорожную ветку примыкающую к заводу со стороны свалки- кладбища старых железнодорожных вагонов и механизмов. На территории завода их встретил брат Виктора Александр и подсобными мастерскими провел прибывших в раздевалку электрического цеха. Там уже собрался рабочий актив, все поздоровались, познакомились и быстро вышли на внутреннюю площадь возле паровоза-механической мастерской. Старший от рабочего комитета завода – товарищ Фёдор по дороге раздавал команды рабочим-активистам:

– Беги, Коля, по всем цеховым комитетам! Всех сюда на митинг зови! – обратился Фёдор к худенькому молодому пацанчику в грязной телогрейке, поспешавшему за ним как хвостик, – давай сигнал на общий сбор, – А мы, мужики, пока трибуну соорудим. – обратился он повернувшись ко всем лицом и подвел к, стоявшему возле стены мастерской, грузовому автомобилю Руссо-Балт.

– Кто может водить, давай в центр выгоняй! Трибуна будет.

Один, интеллегентно одетый, мужчина, по всему виду или инженер или техник, полез в кабину грузовика, покопался там пару минут, после чего мотор три раза чихнул и весело затарахтел.

– Молодец, Степан Андрееич! – крикнул перекрывая шум мотора, Фёдор. – Загоняй его в центр, мы сейчас подойдём.

Автомобиль не спеша двинулся в центр площади и достигну центра, там встал. Он был с открытой длинной платформой и невысокими бортами. Из него и решили сделать трибуну. Трое рабочих, открыли борт с одной стороны и поднесли к машине несколько деревянных ящиков. Из них с открытого заднего борта, соорудили что-то наподобие лестницы. Фёдор первым забрался на «трибуну» и стал от туда громко, хорошо поставленным баритоном, распределять роли:

– Первым выступит товарищ Серый, – указал Фёдор раскрытой ладонью на высокого крепкого парня в рабочем бушлате, – о текущих трудностях, о зарплатах в первую очередь скажешь. Не забудь про 8-ми часовой рабочий день, штрафы и сверхурочные. Следующим, о состоянии на фронте – товарищ Виктор, ему виднее он недавно с передовой. Ну а дальше кто ещё пожелает из рабочих. Потом предложим и перевыберем Рабочий комитет завода. А я уже в финале под занавес подведу итоги, как говориться. Ну а в конце примем резолюцию собрания. Да, боевой группе – срочно заняться всеми мастерами, техниками, инженерами и стукачами. Ни кто не должен ни куда уйти до окончания митинга. Будут сильно сопротивляться, применить рабочую силу, но не насмерть, лучше связать. Сразу от «трибуны» отделилась группа человек тридцать-сорок, которая разделилась на четыре равные части. Группы разошлись по периметру собравшихся. Рабочие со всех сторон уже довольно энергично подтягивались и окружали авто-трибуну со всех сторон. Через полчаса площадь была уже почти вся заполнена. Трое докладчиков и трое рабочих в качестве наблюдателей и телохранителей, поднялись на «трибуну». Начал товарищ Серый:

– Приветствую весь рабочий трудовой коллектив Путиловского завода! Пламенный революционный привет вам от Петербургского комитета Российской социал-демократической рабочей партии большевиков!

– Ура! Знаем таких! И вам наш трудовой привет! – загудела со всех сторон толпа.

– Меня зовут товарищ Серый, я уполномочен вам передать, что большевики Петрограда с вами, товарищи. Только мы, из всех разномастных партий, повылазивших сейчас ото всюду, как грибы после дождя, на жаркой почве надвигающейся революции, понимаем все ваши проблемы. Ваши проблемы – они и наши проблемы. Только мы – большевики относимся к вашим нуждам и чаяниям как к своим собственным, потому что мы сами из рабочих, из солдат, из крестьян. Товарищи, царизм отживает. Царь в сговоре с крупным капиталом наконец исчерпали все своё красноречие для обмана народа, иссякли все придуманные на скорую руку сказки о добром, справедливом и щедром царе-батюшке. Ни кто больше не верит правителям. Власть показала в январе 1905 года, показала и после, своё истинное лицо – это лицо народного врага. Царь и его правительство начало открытую войну со своим народом. С народом-тружеником, народом-созидателем, народом-производителем. Что же так взбесило эту власть тогда в январе 1905-го, что её бесит до сих пор, не смотря на сотни тысяч повешенных, посаженных в тюрьмы и сосланных в Сибирь наших товарищей. Может был перебор с требованиями? Что требовал народ и в чём искал поддержку у «справедливого» царя-батюшки? Повышения заработной платы, так как инфляция уже давно сточила прежние зарплаты. По сравнению с дирекцией и высшим инженерно-техническим персоналом средняя зарплата рабочих на сегодня уже не 1 к 100, а уже 1 к 1000! При этом рабочие часы в смену выросли с 9—10 до 13—15! Про оплату сверхурочных господа-заводчики вообще уже забыли. Забыли они и про обещания что после начала войны и перехода завода на военную продукцию, зарплаты рабочим будут значительно увеличены. Зато не забыли собственники-капиталисты о штрафах за любой чих рабочего не в том месте и не в то время.