Я долго готовил этот сборник. Первый рассказ для него был написан ещё в две тысячи семнадцатом году. Закончились «Наблюдения за мёртвыми людьми» в марте две тысячи двадцать первого. Здесь следует немного рассказать о составе этой книги, этимологии названия и каждом произведении отдельно.

Прежде всего, это не сборник рассказов. Это сборник малой прозы. Десять рассказов, два стихотворения, три дополнения к моей вселенной, два этюда и один черновик. Здесь – весь я. Над малой прозой работать сложнее, чем над романами, или хотя бы повестями. Туда приходится вкладывать всю душу. Ведь за десятками страниц и глав можно спрятать мелкие огрехи, а уложиться в несколько так, чтобы это было не стыдно читать – нереально трудно. Самое трудное – это, конечно, этюды. Стихи рождаются, как и положено, стихийно, внезапно. Рассказы – плод долгой и кропотливой работы. Сюжеты я брал из ассоциаций. Песни которые я слушал, прогулки с друзьями, исторические события – всё это рождало во мне какие-то идеи, которые я воплощал в малой прозе.

Почему же всё это – «Наблюдения за мёртвыми людьми»? Ну а кого вы можете назвать живым? Юношу, который не хочет взрослеть? Пенсионера, который видит смыслом своей жизни войну с коммунальными службами? А может быть мальчика-призрака с девушкой-самоубийцей? Про бесконечную вереницу сумасшедших, которые в этом сборнике едва ли не в каждом рассказе появляются, я даже не спрашиваю. Все персонажи этой книги – мёртвые внутри люди. Но в данной сюрреалистичной вселенной смерть – это не приговор. Какие-то работы посвящены именно что оживающим мертвецам.

Теперь стоит немного рассказать о каждом произведении в отдельности.

Я не вернусь

Трагичная история, изначально задуманная как свободная визуализация стихов Федерико Гарсиа Лорки и Хуана Рамона Хименеса. В очередной раз благодарю Светлану Сурганову за знакомство с испанской поэзией. Сказка о яблоневой аллее, которая хранит воспоминания, пришла ко мне уже позже.

От шести до одного

Над этим рассказом я работал полтора года. Каждый раз приходилось откладывать работу – не было времени. А вот идея была. Родилась после одной ссоры осенью две тысячи девятнадцатого, когда дождь и холодная улица доминировали над теплом и уютным домом. На улицу с утра выходить не хотелось от слова совсем. И я искал похожие эмоции, не хотелось быть Ильёй Шустровым, хотелось быть кем-то другим в похожей ситуации. И я нашёл на кого перекинуть свою усталость! Воплотилось всё это в рассказ, претендующий даже на некоторую историческую достоверность.

Целую ночь

Самое важное дополнение к вселенной «Белых людей» и «Без меня». На первый взгляд это беспорядочные обрывки разных историй, но поверьте, это важнейшая часть сквозного сюжета.

Смерть её паствы

Персонаж, которого я описываю в данном рассказе – крайне интересная личность, которой место в психиатрической больнице. Раскрыть тему войны через конкретных персонажей – это как раз то, что я мог бы сделать. Чудовища, которых породили те страшные времена, до сих пор вызывают у меня дрожь.

Безнаказанность

Сюрреалистичный рассказ о красивых местах и трёх красивых женщинах. Изначально он должен был называться «Линора» и был скорее мистическим, нежели метафоричным. Однако по итогу случайная мысль перевернула моё восприятие этой истории с ног на голову. Я пытался отразить здесь темы целостности человеческого сознания и стойкости личности. А внезапная концовка намекает на цикличность происходящего.

Дождь. Осень

Этюд из сумасшедшего дома. Текст, который почему-то понравился многим, изначально был просто терапией после сложного дня. Как и многие другие работы из данного сборника, этот этюд я рекомендую читать дважды.

вхд.

Как-то раз я шёл над Яузой в два часа ночи. И меня поразил её цвет. Река была похожа на нефть. В целях предосторожности я взял с собой нож на ночную прогулку. Я остановился на мосту и смотрел на реку. В голове завертелись строчки и вскоре родилось это странное стихотворение.

Раньше было легче

Реализм. В кои-то веки реализм, а не метафоричный сюр. Рассказ я написал на спор. Меня спросили, смогу ли я придумать мало-мальски симпатичную историю из обычного сюжета. Калитка, кстати, существует в реальности. Она на самом деле установлена не самым законным образом и у меня на самом деле есть таблетка для неё.

Забытое лето

А вот за эту историю спасибо сразу нескольким людям. Задумка рассказа появилась у меня летом две тысячи двадцатого, а финал пришёл в марте двадцать первого. Порой человеку может казаться, что его сводят с ума. Главное перетерпеть это и вынести должные уроки. Я, к примеру, понял, что в моей жизни многовато стресса.

Искусство создания мертвецов

На самом деле, рассказ не о политике, а о бескультурии. Я задумывался над проблемой отупления людей через примитивную музыку, поверхностную литературу. И вылилось это всё в такую зарисовку. Должен также отметить, что в моей школе ничего такого даже близко не было. Все совпадения, если вы их и найдёте, случайны.

Птица

Мне всегда было жалко птиц, которых я находил у себя на даче мёртвыми. И в две тысячи восемнадцатом году завёл традицию – хоронить их с почётом в углу участка, за старым сараем. Начал писать рассказ – и забросил. Позднее та зарисовка вылилась в неплохой этюд-притчу.

Noche de Paskva

Это была красивая и звёздная ночь. Пасхальная ночь двадцатого года, когда я вышел на веранду дома (пандемию я переживал за городом) и любовался звёздами, помогла родиться этому стихотворению, полному символов и астрономических метафор.

Огоньки

Маленький рассказ ужасов. Самый старый из всех. Я написал его в две тысячи семнадцатом году как дополнение к написанной в те же времена книге «Земли Звезды». Не думаю, что им можно напугать кого-то, но он однозначно заслужил себе место в сборнике.

Сны Захара

Когда-то из этого наброска вылилась целая книга. «Белые люди» писались мною в разброс. Когда я основательно взялся за этот роман, то начал с середины. Тогда ещё я даже не придумал имя персонажу Аглицкой. Про Наринэ-Иванну и Данте даже говорить не стоит. Отмечу также, что данный рассказ не стоит считать каноничным – это просто черновик и история Захара останется открытой навсегда.

Белые волки

Ещё одно дополнение к уже изданным книгам. Маленькая предыстория Кирилла Схимника.

Слесарев переулок

Опять помог случай – рассказ вылился из случайного наброска, который я сделал ранним мартовским утром две тысячи девятнадцатого года, когда отнёс одной замечательной девушке арэшки с утра пораньше. Я подумал тогда, что будь я в неё влюблён, это было бы весьма романтично. И в последствии развил тему до рассказа.

Август не знает тоски

К концу сборника рассказы стали совсем уже личными. Эту историю я придумал зимой две тысячи восемнадцатого. Мне было холодно. А ещё одно дополнение к «Землям Звезды» в тот момент было единственным, на что у меня хватило сил – «Без меня» я тогда даже не задумывал, а других граней вселенной просто-напросто не имел.

Миллион маленьких кусочков

Мне было одиноко.

Пока они веселились в гостиной, я наблюдал за звёздами, облокотившись на мраморные перила мансарды. Мне было тоскливо, прохладный майский ветер шевелил хрупкие ветви яблонь в саду. Всеобщий дух веселья никак не желал меня затронуть. Д. как всегда была обрадована внезапным суаре, и каждый присутствовавший был удостоен какого-либо комплимента с её стороны. По словам Д., господин Нижегородский сегодня был необычайно привлекателен, Анастасия выбрала на редкость удачные тени, утончённо подчёркивающие красоту платья, а мадемуазель Валери с ухажёром, каждым своим движением излучали счастье. В обычных обстоятельствах Д. не стала бы говорить о гостях Санктума с такой теплотой.

Она всегда была приветлива, но после нескольких лет нашего общения я научился улавливать в её голосе некоторые интонации, которыми Д. невольно показывала своё настоящее настроение. Сейчас её ничто не тревожило. Она радовалась тому, что выдался столь хороший вечер, и забывала обо всём, что могло бы его омрачить. Аликс улыбалась, смотря на неё, а Даниэль гомерически хохотал, всякий раз когда они с Д. пересекались взглядами, и последняя радостно махала мужчине рукой. Мне стоило бы порадоваться за Д., но, увы, я не мог с собой ничего поделать – тоска полностью овладела мной.

Из залы громыхнуло смехом, и в мансарду впорхнула мадам Лебединская. Каждое её явление вызывало у меня улыбку. В ней чувствовалась какая-то чуткость и лёгкая тоска, сродни моей. Пожалуй, это была именно та персона, с которой мне бы хотелось сейчас поговорить. Она меня понимала. И я понимал её. И мы оба понимали, что понимаем друг друга. Мадам Лебединская выдохнула какой-то непонятный смешок и села в своё любимое кресло. Я специально передвинул его в мансарду ещё днём, как будто чувствовал, что мадам понадобится здесь присесть. Мы помолчали, она – переводя дух, я – не желая начинать разговор, но наслаждаясь обществом, а после она спросила:

– Что, опять прошлое тревожит?– я молча кивнул. Она ещё чуть-чуть помолчала, а потом продолжила говорить.– Ты когда-нибудь гулял по той тропе?

Она указывала на аллею из яблонь, которую было очень хорошо видно с мансарды в лунную ночь. Внутренний дворик плавно переходил в сад, а сад упирался в высаженные в несколько рядов яблони. Деревья уходили куда-то вдаль, к реке. Я задумался и понял, что никогда не бродил там – ноги уносили в другую сторону во время променадов. К карьеру, к дороге, на вырубку. Но не к реке. И не через яблоневую аллею.

– Не припоминаю. Кажется, нет, не гулял,– мадам Лебединская хитро улыбнулась:

– Видишь, яблони сейчас цветут?

– Вижу.

– Ты знаешь,– она встала с кресла и прислонилась к перилам по левую руку от меня,– эта грусть по прошлому… она в тебе от матери.

– Пожалуй.

– И у неё ведь был способ справиться с тоской.

– И какой же?– я с интересом взглянул на мадам. Всё-таки она ещё имела в рукаве козыри, которыми могла меня удивить.

– Пойдём, я кое-что тебе покажу,– она взяла меня за руку и, бодро цокая каблуками, зашагала через зал к выходу в коридор. Д. попыталась что-то сказать нам, но ни я, ни мадам Лебединская не хотели ни с кем разговаривать сейчас. Мадам провела меня через многолюдную комнату к двери. Перед тем, как покинуть зал, я оглянулся.

Как же счастливо они выглядели! Каждый буквально светился радостью. Боже, почему я так не могу? Радоваться тому, что сейчас можно не грустить – до чего же сложно!

Свет в коридоре был выключен. Луна нарезала тени на полосы, освещая пол сквозь частые окна. Мадам Лебединская резво шагала в тёмный угол, к неприметной лестнице на чердак. Я очень редко туда заходил. Только когда искал какую-нибудь затерявшуюся вещь. Обычно искомый предмет находился в верхних стопках собранного там хлама, поэтому вглубь я не забирался никогда. Мадам легко вспорхнула на самый верх, откинула люк и исчезла где-то в открывшейся темноте. Пока я карабкался по перекладинам на чердак, оттуда явственно слышались звуки бурной деятельности мадам Лебединской.

Она что-то двигала, чем-то шуршала. Сверху раздавались непонятные хлопки, скрипы – мадам явно искала что-то, что было очень далеко, погребено под грудой ненужных и бесполезных вещей. Когда я просунул голову в люк и оглядел чердак, то поначалу и вовсе не заметил свою спутницу.

Она примостилась у стены под окном. Фотоны лунного света проливались из окна точно над головой мадам Лебединской. Её тёмные волосы сливались со стеной, а платье можно было легко принять за причудливую тень. Я задумался – как можно в таком платье и на каблуках лазить по лестницам быстрее юноши в брюках? Видимо, можно.

Я залез на чердак и подошёл к окну. Теперь я уже мог рассмотреть происходящее и не быть обманутым мраком. Мадам сидела, держа на коленях какую-то книгу похожую на ежедневник. Отчего-то я сразу догадался, что это такое, но для приличия спросил:

– Интересное чтиво, я полагаю?– она улыбнулась. На сей раз без малейшей хитринки, которая всегда, так или иначе закрадывалась в личико мадам Лебединской, когда она не была настроена на серьёзный лад. Теперь же она улыбалась по-другому. Со светлой грустью.

– Это дневник твоей мамы,– я так и знал. Она повернула книгу ко мне и положила прямо посреди квадрата бледного света.– Читай.

Я наклонился и начал вглядываться в написанное. У моей мамы всегда был разборчивый почерк. Сейчас это сыграло на руку моему зрению, которое в полумраке чердака никак не хотело фокусироваться на буквах. Мне приходилось буквально угадывать слова по силуэтам.

«24 мая.

Почти полночь. Мне опять немного тоскливо из-за всего происходящего. Слишком хочется вернуть прошлое. Дома сейчас слишком душно. Я уже не могу это терпеть. Закончу писать и пройдусь. Внезапно мне пришла в голову идея – а не сделать ли мне себе подарок? Не облегчить ли мне своё душевное состояние? Когда-то давно мама рассказывала мне, что если пройти по яблоневой аллее, что растёт за садом в направлении реки, то все грусти и печали исчезнут. Но есть два важных условия. Первое – чтобы выйти оттуда счастливым, яблони должны цвести. Как сейчас. И второе условие: чтобы выйти из этой аллеи, нужно вовремя повернуть назад. Иначе, как говорила мама, можно уйти и не вернуться. Страшновато. Но я же всегда знаю когда остановиться. И, к тому же, сегодня гораздо тоскливее, чем обычно. Мне нужна отдушина. Решено. Сегодня буду гулять в яблоневой аллее. Встречу свой день рождения там, среди деревьев, усыпанных белыми цветами, ступая всё дальше по нежным лепесткам…»

– Двадцать пятое мая…– я припомнил кое-что.– Она исчезла в этот самый день.

– Вернее, той самой ночью,– поправила меня мадам Лебединская.

– И что с этого?

Лебединская посмотрела на меня с лёгким недоумением:

– Что же ты, не видишь? Тут ведь напрямую сказано – тебе нужно идти в яблоневую аллею.

– Зачем?– не понял я.– Насколько я понимаю, моя мама потому и пропала, что пошла туда гулять.

– Ты читал не слишком внимательно. Если выйти вовремя, то ничего плохого не случится.

– Но как же понять когда наступит это самое «вовремя»?

– А это уже самому тебе нужно решать,– развела руками мадам. Она откинула прядь иссине чёрных волос со лба и, печально вздохнув, встала на ноги и покинула чердак, оставив меня наедине с противоречивыми мыслями.

Ведь ничего же не произойдёт плохого, если я прогуляюсь по яблоневой аллее ночью? Я прекрасно знаю куда эта аллея выходит. Там нет ничего страшного, никаких чудищ или призраков. Это самые обычные деревья, самая обычная тропа между ними. Но тогда отчего мне становится так жутко, стоит лишь подумать о том, чтобы пройтись там?

Страх этот абсолютно иррационален. Нет ничего плохого в том, чтобы в моменты тяжкой грусти устроить себе променад в сени цветущих яблонь под воскового цвета луной. Прошли года после исчезновения матери. И я до сих пор не знаю что с ней. Быть может она всё ещё жива и начала новую жизнь, сбежав от всех нас. А возможно, что она просто бросилась в реку, или же повстречала кабана в ту ночь. Однако что бы с ней ни случилось, яблоневая аллея точно не является причиной загадочного исчезновения моей несчастной матушки.

Я встал с пола и отряхнул брюки от пыли старого чердака, где не убирались уже несколько лет. Всё-таки я пройдусь по этому таинственному маршруту. Не столько для того чтобы развеять свою грусть, сколько для развенчания несущественных страхов. Таким образом, я смогу ещё и отвлечься от дурных мыслей. Спустившись в коридор, я прислушался.

Смех из залы оживил во мне память о детстве, когда в нашем доме проходили суаре почти каждую неделю. Теперь же Санктум Санкторум принимал гостей только по особым случаям. Что за случай был сегодня? Слишком тяготили одиночество и пустота ветхого дома. Старого, забытого всеми дома, стоявшего за тёмно-зелёными лугами, мрачным, тоскливым лесом и золотистыми полями, где гуляет вольный ветер. А на реке неподалёку резвятся голавли, вылавливают из воздуха мух и, сделав изумительное сальто, ныряют обратно в хрустально чистую воду, разбрасывая тучи брызг.

К этой самой реке, полной широкоротых рыбёх, вела узкая тропа между старых рослых яблонь. Аллею посадили много лет назад, ещё до рождения моей бабушки. Она часто рассказывала маме о том, что связывало её с этими деревьями. Именно там бабушка веселилась. Будучи беззаботной девочкой, она часто бегала между ещё совсем юных и неокрепших деревьев. В этой аллее она читала Тургенева, впервые познала чувственные губы юноши, пока вокруг падали белые лепестки. Этим яблоням моя мама читала любовную лирику Тютчева.

И вот, после стольких лет в эту аллею пойду я. Во власти противоречивых чувств и опостылевших эмоций. Наполненный до краёв неиссякающей тоской по прошлому. Я вышел из дома и оглянулся напоследок назад. Откуда-то в моей голове взялось чёткое убеждение: я не вернусь. С этой несчастной жизнью покончено. Нужно только пройтись в яблоневой аллее… прямо к реке…

На мгновение мне показалось, что в мансарде кто-то стоит и смотрит на меня. Почудились даже черты матери. Но это была мадам Лебединская. Она улыбалась. А лунный свет поблёскивал на слёзах, катившихся по её щекам. Я отвернулся и направился в сад. Посреди великолепного цветника рос раскидистый куст сирени. Запах стоял изумительный. Под нежным сиянием Селены пионы переливались серебряным и лиловым. Ночной ветерок ласкал моё тело. Мне даже захотелось расстегнуть верхние пуговицы рубашки.

К яблоневой аллее вела узенькая тропка между двух громадных кустов роз. Их колкие ветки задевали мою одежду и царапали ладони. Пройдя и это испытание, я наконец оказался перед заветной аллеей. Томная ночная прохлада спускалась на мир, пока я стоял перед старыми яблонями, усыпанными нежно розовыми и белыми лепестками. Сделать всего один шаг – и вот уже начато путешествие из которого я не вернусь.

Сделав глубокий вдох, я направился вглубь аллеи. И тут же все мои страхи развеялись. Мирно покачивающиеся на ветру деревья баюкали мой истосковавшийся разум. Мне вдруг стало спокойно. Похоже, ничего мистического и таинственного в этом променаде нет. Цветущие яблони имеют свойство успокаивать нервы. Это ведь просто деревья, что в них может быть сверхъестественного?

– Привет!

Я вскрикнул. Передо мной стоял мальчик. Очень милый, темноволосый, растрёпанный. Одет он был в белую рубашку с красивым лиловым узором на воротнике и манжетах, бархатную тёмно-синюю жилетку и брюки такого же цвета. Мальчик улыбался и смотрел прямо на меня. Что-то было в его чертах неуловимо-знакомое. Будто бы я встретил друга детства, с которым не виделся уже много лет и который по непонятным причинам не повзрослел.

– Здравствуй,– протянул я.– Что ты делаешь здесь так поздно? Где твои родители?

– Я гуляю,– радостно сообщил он.

– Совсем один?

– Один-одинёшенек.

Внезапно я почувствовал холодок, медленно ползущий вниз по спине. Очередной порыв ветра, на сей раз ощутимо сильный, заставил меня вздрогнуть. Мальчик смотрел прямо мне в глаза, в его взгляде чувствовалось что-то ласковое и родное. Плотные облака закрыли луну, так что вокруг сгустилась темнота. Я огляделся вокруг. Казалась глупой даже сама мысль о том, что здесь может проходить кто-то ещё, кроме меня. Никого и не было кроме странного мальчика.

– Как тебя зовут?– спросил я.– Откуда ты?

– Меня зовут Ушедшее,– ответил он.

В то же мгновение, как мальчик назвал себя, я узнал его и вскрикнул. Передо мной стояло Ушедшее. Моё ушедшее прошлое. Маленький мальчик, которым я был всего лет двенадцать назад. Ушедшее улыбался и слегка покачивался на носках туфель. Тут он наклонил голову на бок и спросил:

– Как ты?

– Мне грустно,– я почувствовал, как по моим щекам катятся слёзы.

– Отчего тебе грустно?

– Я не смогу вернуться назад. В те времена, когда я был таким как ты.

– Это и не нужно. Я всегда буду здесь, в этой яблоневой аллее. Ты можешь приходить сюда и говорить со мной всякий раз когда деревья зацветут,– он ещё долго что-то говорил, успокаивал меня, а потом посмотрел куда-то ввысь и прошептал:

– Тебе пора.

– Куда?

– Обратно в дом. Прочь отсюда.

– Постой,– я схватил Ушедшее за руку,– побудь со мной ещё хотя бы чуть-чуть!

Но мои пальцы сжимали пустоту. Ушедшее пропал. Я снова остался один посреди цветущих яблонь. Поискав взглядом мальчика, я всё же решил, что он уже больше не придёт. Нужно было двигаться в путь – в Санктум Санкторум, к мадам Лебединской, Д. и прочим. Однако у меня не было ни малейшего желания. Вместо этого хотелось пройти ещё дальше, вглубь аллеи.

И я направился вперёд. Деревья становились всё более старыми и ветвистыми, цветущих среди них было уже не так много. В глубине души я понимал что нужно немедленно разворачиваться и бежать из этой аллеи, но ноги сами несли меня вглубь. Уставший разум молил об избавлении от невыносимой тоски. Я шёл всё дальше и дальше. В какой-то момент я оглянулся и увидел за собой лишь бесконечные ряды старых яблонь и даже ни намёка на мой дом. Я уже перешёл ту черту после которой нельзя вернуться назад.

Соловьи, мешавшие мне спать уже несколько ночей подряд затихли, ветер, гулявший посреди деревьев, беззвучно колыхал их ветки. Ни звука. Ни души. Я остановился и прислушался. На мгновение мне вдруг послышался чей-то плач. И точно. Под яблоней неподалёку сидел мальчик. Он уткнулся головой в колени и плакал. Это уже был не Ушедшее. Плачущий мальчик явно был взрослее и одет по-другому. Вместо белой рубашки с узорчатыми манжетами, на нём красовалась бордовая блуза из шёлка. Вся грязная и изорванная.

Я подошёл к нему и тронул за трясущееся от холода и рыданий плечо. Он поднял голову и посмотрел на меня. Вокруг его глаз чернели два ободка. Как будто мальчика измазали сажей.

– Как тебя зовут?– спросил я.

– Минувшее,– ответил мальчик. Голос его был твёрдым, не дрожал. Минувшее уже не всхлипывал, хотя по его щекам всё также текли слёзы.

– Отчего ты плачешь?

– Неужели ты уже забыл? Я плачу потому что меня все ненавидят,– я застыл, глядя прямо в глаза самому себе.

– Я помню, Минувшее,– прошептал я.– Я всё очень хорошо помню. Помню, как нас с тобой ненавидели, не понимали, прогоняли. Но сейчас я тоскую. Тоскую по тебе. По тому, кем я был. Я мечтаю снова стать тобой.

– Разве ты не видишь как я страдаю?– абсолютная бесстрастность в голосе мальчика пугала и настораживала.– Ты будто не помнишь сколько боли мне пришлось пережить чтобы стать тобой. Ты должен быть счастлив. Почему ты тоскуешь? По чему ты тоскуешь? По страданиям и непониманию? По времени, когда тебе было не наплевать на это всё? Ты взрастил во мне эгоизм и меланхоличность. И я стал тобой. Я стал куда счастливее. Вернее, я должен был стать куда счастливее. Но, опять же, я стал тобой.

– Нет, нет, всё не так,– я почувствовал что и сам начинаю рыдать.– Просто сейчас я понимаю, что тебе не стоит так убиваться. Я знаю что тебе нужно сделать чтобы не плакать, я знаю…

– Не существует такого тебя, который проживал бы мою жизнь с твоим опытом,– ледяным тоном процедил Минувшее.– И его не может существовать. Ты был несчастным мной. А стал несчастным собой, хотя мог бы быть счастливым собой.

– И ты!– я уже кричал на мальчика.– Ты мог тоже быть счастливым собой! Если бы ты знал всё, что знаю я, видел бы мир моими глазами…

– А сам-то ты что?– его губы скривились в ухмылке, но голос всё также оставался безэмоциональным.– Я вижу мир своими глазами и вижу что ты мог быть счастливым. В чём твоя проблема?

– В том же, в чём и твоя. Я мог бы быть счастливым, если бы видел мир по-другому. Но я знаю как быть счастливым тебе и…

– Довольно,– Минувшее встал. Круги под его глазами налились красным и заблестели в свете луны, внезапно показавшейся из-за облаков.– Ты уже не я. И уже не станешь мной. Возвращайся в свою жизнь и живи счастливо.

Мальчик всхлипнул и пропал. Я снова остался один в сени старых яблонь. Чувство тревоги, резко обострившееся как только я вошёл в аллею, буквально кричало мне о том, что нужно повернуть назад, что ещё не поздно. Но я решил что пройду дальше. Ещё совсем чуть-чуть. Пока не встречу кого-нибудь.

Деревья по бокам от тропы казались уже непроходимой чащей, в то время как передо мной расстилалась ровная и прямая дорога, в конце которой мне почему-то всё время чудилась такая же чаща. Но яблони расступались как только я приближался к ним и смыкались глухой стеной за моей спиной, стоило мне сделать пару шагов. Я упорно продолжал идти, глядя порой на звёзды и луну, пока на деревьях вокруг совсем не пропали лепестки.

Я остановился и прислушался. Где-то уже совсем близко был слышен шум воды. Значит, скоро аллея закончится и я выйду к реке.

– Вот сейчас,– подумал я,– стоит уже и вернуться.

Я уже развернулся, чтобы отправиться обратно в Санктум Санкторум, как вдруг увидел какую-то тень, промелькнувшую среди деревьев. Слегка поколебавшись, я решил всё же окликнуть третьего встречного.

– Эй! Я видел тебя!

– Неудивительно! Меня сложно не увидеть,– и говоривший залился звонким наивным смехом.

– Я вижу тебя, но не могу разглядеть. Ты можешь выйти на свет?– мой собеседник прятался за стволом рослой яблони.

– С удовольствием!– была в этом голосе какая-то детская простота.

– Ушедшее, это снова ты?

– Нет,– на аллею вышел рослый юноша в льняной ночной рубашке, достававшей ему до щиколоток. Лицо его было красиво, но при этом казалось каким-то неживым. Холодные глаза бесстрастно смотрели прямо на меня.– Я не Ушедшее.

При этом голос юноши был прямо-таки переполнен радостью и восторгом, присущим детям в том возрасте, когда они не задумываются ни о чём. Это создавало жутковатый диссонанс с его внешним обликом. Плачущий Минувшее с его спокойными интонациями, смотрелся совсем не так пугающе, как этот юноша.

– Как же тебя зовут?

– Невозвратимое.

Я вздрогнул. Невозможно передать чувство, которое я испытал, когда в радостном голосе этого безразличного ко всему создания я вдруг услышал то ли насмешку, то ли даже угрозу. Я смотрел на него с ужасом. Невозвратимое будто бы издевался надо мной. Я хотел было что-то сказать, как вдруг он поднял руку и указал своим длинным тонким пальцем прямо на меня:

– Ты опоздал,– неожиданно грозно промолвил Невозвратимое.– Поздно возвращаться. Ты ведь и сам всё понимаешь, не так ли?

– Я…– я и вправду не знал что говорить. Этот юноша вселял в меня страх.

– Я отвратителен тебе? Я омерзителен? Ты уже хочешь снова увидеть Ушедшее или хотя бы Минувшее?

– Нет, что ты!– я боялся расстроить или разозлить Невозвратимое, боялся любых эмоций на его лице.

– Ты хочешь вернуться в прошлое, да? Ты всё ещё хочешь стать таким, как они? Знай, тебе не удастся обратить время вспять. Потому нас и зовут Ушедшее, Минувшее и Невозвратимое. Но даже если бы ты и смог, то после раскаялся бы. Ведь Ушедшее вскоре станет Минувшим, а Минувшее превратится в Невозвратимое. В меня,– он подошёл ко мне вплотную и прошептал прямо на ухо:

– В тебя.

Я закричал и бросился бежать, уже не разбирая дороги. С крепко зажмуренными глазами я нёсся прочь от этого страшного существа. От самого себя, каким я был ещё пару лет назад и каким остался по сей день. Когда я пришёл в себя и открыл глаза, ряды яблонь уже не казались такими плотными. Впереди забрезжили какие-то пятнышки света. И тут вдруг я понял что шум воды уже совсем громок. Я подошёл к самой реке. На пару мгновений я застыл, очарованный лунными бликами на водной глади, едва видимой сквозь ветви.

Шесть. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Открываю глаза. До сих пор мне иногда казалось, что вот-вот, проснусь – и все эти ужасы окажутся обычным дурным сновидением. Но нет. Ни разу эта надежда не оправдывалась.

Жёсткие простыни на кровати были смяты и оставили на моём боку свои омерзительные следы. Видимо, я перестала даже ворочаться по ночам. Оно и понятно. В комнате всегда холодно. Особенно в тёмное время суток. Окна я плотно зашторивала и затыкала все щели, но сквозняки всё равно проникали в помещение. Хотя бы этого ужасного кашля не приходится более выслушивать! Уже почти полгода я не вздрагиваю во сне из-за постоянных «кхе-кха-кхах-кха!». После того как Серж уехал, захватив с собой все свои недуги, у меня с души как будто камень свалился.

Жаль только, что остальные напасти лежали там мёртвой грудой. На кухне меня ждал сын. Он угрюмо попивал желтоватую воду с парой чаинок на поверхности. Завидев меня, он нахмурился ещё больше. Я подошла поцеловать его в макушку, но он скривился и отодвинулся от меня:

– Иди умойся, у тебя изо рта такая вонь, что дышать невозможно!– выпалил он.

– Доброе утро, сынок,– я закрыла глаза и принялась считать. Шесть, пять, четыре, три, два, один…

– Доброе, мамуля,– он прямо-таки скривился, когда назвал меня ласково. К язвительному тону я уже давно привыкла. Всякий раз когда приходилось выслушивать от него гадости, я просто считала от шести до одного. И в принципе, когда нужно было сосредоточиться, успокоиться, я считала.

В кухонных шкафах совсем не обнаружилось еды или продуктов. Лишь банка консервов и остатки чая. Я вспомнила, что сегодня понедельник. Значит, должны выдать в журнале жалование. Значит, закуплю сегодня продуктов. Но, ведь вчера же ещё оставалась пара бисквитов. Пара чёрствых бисквитов. Чёрствых, заплесневелых бисквитов. Они могли так хорошо утолить мой голод с утра! Куда же они подевались?

– Милый,– я старалась сохранять спокойствие, но голос слегка дрожал.– Ты не брал бисквитов из этого ящика?

Мальчик посмотрел на меня как на идиотку.

– Конечно брал. Мама, ты издеваешься надо мной? Что за дурацкие вопросы?– я устало облокотилась на столешницу, а он продолжал.– Мне есть хотелось. Живот болит целыми днями! Урчит так, что я уснуть не могу! И почему я не уехал вместе с папой…

– Да что же ты такое говоришь?!– я была готова расплакаться.

– Правду, мама! Правду!– сын вскочил со своего места и злобно зыркнул на меня.– Одного ребёнка уже заморила голодом, теперь ещё и меня извести хочешь?

– Что?– я замерла.– Как ты…

– Как узнал? А я прочитал в письме, что папке тётушка Анна всё рассказала! Он уже не верил твоим россказням. Они пытались ведь помочь и тебе, и сёстрам. А ты только о себе и думала всегда!

– Шесть, пять, четыре…

– Да что ты там бормочешь?!– взвился мальчик.– Сил моих уже нет тебя терпеть!

– Шесть, пять, четыре…

– Замолчи уже! И найди нам еды!

Я выбежала из квартиры и, сделав глубокий вдох, всё-таки досчитала от шести до одного. Тут меня кто-то тронул за плечо. Это была соседка. Дородная женщина лет пятидесяти, жившая в такой же холодной обшарпанной квартирке, но по крайней мере набивавшая свой желудок досыта.

– Мари, с вами всё в порядке?– по-французски спросила она. Я улыбнулась и кивнула.

– Да, спасибо,– мерзкое создание. Раньше меня бы стошнило от одной мысли что подобное существо прикоснётся ко мне, посмеет со мной заговорить. А теперь я и сама жила в таких условиях, что тошнить порой начинало.

Соседка засмеялась и направилась вниз по лестнице. Неожиданно, дверь в квартиру распахнулась. На пороге стоял сын. Он оглядел меня с ног до головы и фыркнул:

– Иди переодевайся. Не смей в этом тряпье на улицу выходить. Сама позоришься, так меня хотя бы не позорь. И лицо своё в порядок приведи. Хотя бы помаду купи! Или попроси у кого-нибудь!

Ещё чего. Чтобы я использовала помаду! Да ещё и просила у кого-то! Каждый мужлан на улице будет глазеть на меня и думать, что я непременно для него накрасила губы. Но переодеться определённо нужно. В тонкой ночнушке я совсем замёрзну, пока дойду до редакции.

Вся моя одежда валялась неаккуратной кучей в углу комнаты. Я выбрала тёплое флисовое пальто и шерстяную блузу. На ноги ничего тёплого не нашлось. Пришлось обойтись юбкой и чулками. Хотя бы что-то. Сын заглянул в комнату и, окинув меня пытливым взглядом, удовлетворённо кивнул.

– Хоть на человека стала похожа!– и исчез.

Чулки – подарок на день рождения от одной безответственной лгуньи – оказались неожиданно тёплыми. Вот теперь можно было направляться за жалованием. Денег давали совсем немного, хватало только на еду и оплату квартиры. На еду не всегда. На квартиру всё же приходилось тратиться.

Улицы оказались скользкими и холодными. Все как одна. Получив свой скудный гонорар, у безразличной женщины-секретаря, я решила пройтись до ближайшего рынка. Никогда бы не подумала, что скачусь до такой степени унижения, что торговки будут знать меня не то что в лицо, а по имени.

– О, Мари, вы как всегда элегантны,– усмехнулась тощая бакалейщица с куцым хвостиком соломенных волос. Она покуривала какую-то папироску с тщеславным видом преуспевающего в жизни человека. Вся сутулая, неаккуратная, она будто завидовала моей осанке и красоте. Я бы и взглядом её не удостоила, если бы вдруг в моём горле не возник комок, а ноздри не защипало от знакомого запаха табака.

– Вы тоже, Жанетта,– улыбнулась я.– У вас случайно не будет папироски?

– Держите,– она усмехнулась и протянула мне крепкую мужскую сигарету. Я поспешно вытащила из кармана старую жестянку из-под дорогих папирос, которую использовала в качестве портсигара и, достав оттуда спички, закурила. Как только сигарета исчезла ровно на половину, я затушила её и спрятала в жестянку.

Улыбнувшись Жанетте, я направилась к палатке с овощами и услышала, как та за моей спиной шепчет своей дряхлой подруге, дремлющей у бакалейной лавке на стуле:

– Как можно так вульгарно курить? Выпускает дым из ноздрей…

– Ещё и докуривать не стала, на потом сохранила, мышь церковная!– поддакнула старуха.

– Шесть, пять, четыре, три, два, один,– потихоньку переставало помогать даже это.

Самое время было прикупить продуктов для своих скудных обедов. Глядя на отвратительную картошку, кисловатый привкус который я уже ощущала только посмотрев на неё, я вспоминала изысканные кушанья на приёмах, которые были неотъемлемой частью моей жизни ещё каких-то десять лет назад. От нахлынувших воспоминаний о суаре с шампанским и закусками к горлу подступил комок, к глазам слёзы, а рот предательски наполнился слюной. Хотелось выть от осознания того, что эта жизнь, возможно, уже никогда не вернётся.

Я выбирала лук с наименее ссохшейся кожурой, картошку помельче и подсчитывала, хватит ли денег на маленький кусок заплесневелого сыра на соседнем прилавке. Плесень на этом сыре была отнюдь не свидетельством высокого качества редкого сорта, а лишь ядовитым болотно-зелёным пушком с отвратительным вкусом, раскрывающим все оттенки затхлости и нищенства.

Подсчитав, что денег остаётся исключительно мало – либо на сыр, либо на бисквиты – я отправилась в бакалейную лавку, отдав предпочтение суховатым кругляшам, которые я наверняка буду вымачивать в кофе. Кофе попрошу у соседки. Мерзкая глупая женщина. Уверена, она даже не прочитала в своей жизни ни одного стиха своих великих соотечественников. Какой Беранже, какой Бодлер! Про Рембо или Верлена она даже наверняка не слышала.

Мысли о ничтожном интеллекте соседки плавно привели меня к желанию вновь прикоснуться к прекрасному. Бодлер… как жаль, что моя нация не может ознакомиться с этим великим стихотворцем! Мой Бог, как же сильно в тот момент мне захотелось найти могилу Бодлера и возложить к его надгробию цветы. Но откуда же я возьму средства на это? Их нет. А воровать я не стала бы ни за что.

Тем временем я добралась до бакалеи. Зайдя в лавку, я почувствовала аромат специй и голос начал предательски дрожать:

– Д-доброе утро, мадам Лурье. Как вы поживаете?– тощая брюнетка с кругами под глазами, жена бакалейщика, была едва ли не единственной, кто вызывал у меня приятные эмоции. Она вяло улыбнулась. Вяло, но искренне.

– Доброе утро, Мари. Да вот, потихоньку поживаю. Даже жаловаться сегодня не хочется,– я посмеялась. Какая же она забавная! Лучик света в тёмном царстве, воистину.

– Как там ваш муж?

– Плох, Мари, плох,– она покачала головой, слегка поджав уголки рта.

– Что же случилось с ним?

– В последнее время так похолодало, он подхватил какую-то заразу и теперь совсем не выходит из комнаты,– мадам Лурье поправила фартук и грустно посмотрела на меня.

– Неужели всё так плохо?– пускай хотя бы у них всё будет хорошо! Господи, почему же всё катится в бездну в этом ничтожном мире?!

– Ну, он ещё ругается на меня и обещает прибить если съем хоть что-то из товаров,– она засмеялась и я вслед за ней облегчённо выдохнула смех, настолько искренний, насколько моё истощённое тело могло позволить. Остались ещё счастливые пары на свете!

С пакетиком бисквитов я вышла из лавки и остановилась перевести дух. Тут вдруг послышался странный гул с неба. Подняв глаза, я увидела самолёт далеко в вышине. И в тот же миг я услышала детский голос, который своей невинной тонкостью царапал мою душу до крови и мяса.

– Мама, смотри, самолёт летит!

– Да, летит, маленький мой,– ласково отвечала мама.– Летит там, а ты любуешься.

Я была готова расплакаться. Достав недокуренную сигарету, я подожгла её и затянулась. Вспомнился разговор с сыном из далёкого сейчас прошлого. Он спрашивал:

– Мама, а вот почему самолёт летит, а Бога не встречает?

В тот момент я почувствовала на себе такую ответственность за сознание этого юного прекрасного мальчика, что тут же поглупела и не смогла ответить ничего лучше чем то, что «небо умное». Тогда он ещё советовался со мной. Спрашивал моего мнения. Я была для него авторитетом. А всего несколькими годами позже он с ненавистью говорил мне что у меня белая горячка и стоит мне пойти прочь. Руки стали трястись, слёзы потекли из глаз, а голова резко закружилась от безысходности.

Всему конец. Эти бесконечные будни не закончатся. Я умру в этой нищете. Больше уже не быть мне богатой. Олимпа не будет. Я низвергнута. Я всегда хотела стать ангелом. И стала. Ангелом, не узревшим лика Бога…

И тут вдруг мне ударила в голову эта странная строчка. «Я ангел, не узревший лика Бога». Как интересно. Давно на меня не находило такого озарения. Я быстро начала считать от шести до одного. И с каждой цифрой становилось легче…

Шесть.

Бодлер… неужели мои соотечественники должны остаться без этих стихов? Кто как не я донесёт до страны эти великие строки! «Pour l’enfant, amoureux de cartes et d’estampes»… Как же это можно красиво обыграть… l’enfant… получается что отрок? «У отрока… ночами… чтущего эстампы…». Нет-нет, что-то не так… «У отрока в ночи…» Смотрящего? Учившего? Возможно, глядящего? «У отрока в ночи глядящего эстампы»! Как складно! Нет, стоит поработать над этим. Возможно, чуть позже… но стоит!

Пять.

Как там говорил сынишка? «У вас белая горячка, мама, вы пишете только для самой себя». Да уж, он много понимает! Подросток со скверным характером и ничего более. Отрок. Нужно носить бисквиты с собой или прятать их лучше. Я ведь тоже заслуживаю возможности поесть! Он уже достаточно взрослый чтобы потерпеть. И к тому же, если я умру от истощения, то на какие деньги он будет жить?

Четыре.

А муж? Я так и не ответила на его письмо, пришедшее два дня назад. Нет, безусловно, я хочу с ним встретиться ещё раз. Возможно, стоит и вовсе вернуться с сыном в Россию… В конце-концов, не всё ли равно где влачить в нищете – на Родине или здесь!

Три.

А как там будет поживать мадам Лурье? Нет, мне же интересно, как там будет завтра себя чувствовать её муж!

Два.

Да и в конце концов, я, ни разу не накрасившая губ чтобы только не соответствовать ничьим идеалам, допущу того, что старые торговки на рынке будут обсуждать кто свёл меня в могилу?! Да ни за что! Никогда! Не дождутся!

Один.

Я встала на ноги твёрдо. Утёрла слёзы.

– Нет, наши девочки не плачут,– пробормотала я.– Не пишут. И не ждут вестей. Нет, снова я пущусь рыбачить без невода и без сетей! Какая власть в моём напеве – одна не ведаю о том: я, выношенная во чреве, не материнском, а морском.

К концу строфы голос стал твёрд, а окурок в моих руках был смят в жалкий комочек. Быстрым шагом я направлялась в сторону своего дома. Так скоро я не ходила уже давно. Почти что взлетев по лестнице, я распахнула дверь и метнулась в комнату. На кровати сидел сын. Завернувшись в одеяло, он читал какую-то старую книгу. Он хотел было что-то сказать, но я не обратила на него никакого внимания.

Подбежав к стене, от которой отходил кусок обоев, отодрала его и, найдя в ворохе вещей на полу огрызок карандаша и тут же стала делать заметки для перевода Бодлера.

– Совсем уже с ума сошла?– проворчал сын.

– Помолчи-ка, мальчик! Я занята.

Он застыл с раскрытым ртом, а после медленно выдавил из себя:

– Ты… что это с тобой? Никогда ты так со мной не разговаривала.

– И зря, наверное!

– Да что это с тобой?!– вскричал сын.

– Не сейчас, Мур. Успокойся и… и посчитай от шести до одного. Помогает порой.

Я не могу тратить время. Я должна продолжать. Я Марина Цветаева и по-другому я не могу жить.

22:30

Выйдя из дома, Ирина Александровна вдохнула свежего воздуха и тут же поёжилась. Предстояла очередная холодная ночь. Холодная для человека, а для кошки-то и подавно. Только вот человек может добыть себе пропитание, а несчастное бездомное животное – нет. Ирина Александровна кормила бездомных котов уже много лет подряд, целую ночь. Именно в тёмное время суток следовало заниматься подобными вещами. Днём может произойти всё что угодно – начиная от того, что корм банально сожрут голуби и заканчивая тем, что какая-нибудь полусумасшедшая женщина начнёт вопить что кошачье мяуканье под балконом не даёт ей вздремнуть. Такие женщины обычно живут этаже на шестом.

Ближайший к дому Ирины Александровны магазин закрывался через полчаса, нужно было поспешить, чтобы успеть купить корм, курицу и сливки. Сливки – для самой Ирины Александровны. Эта утончённая женщина, которая даже на ночные прогулки выходила в шикарных нарядах, пила в последнее время исключительно сливки.

Осторожно озираясь по сторонам, Ирина Александровна кралась по улицам, окутанным темнотой от фонаря до фонаря. Первые кошки уже выходили из этой темноты, выжидающе поглядывая на женщину. Остался лишь один поворот и Ирина Александровна достигнет, наконец, цели. И тут она вдруг услышала достаточно подозрительные голоса, которые заставили женщину замедлить шаг и прислушаться.

– Да. Видели минут десять назад.

– Скажи ему чтоб приезжал уже! Причём как можно скорее! Уйдёт ведь!

– Приезжайте. Скорее. Уйдёт. Всё. Трубку бросил. Скоро приедет.

– Что-нибудь сказал?

– Что от него никто не уйдёт.

– Глупый старикашка!

– Да не ори ты. Наше дело – выследить Дарлына. А уже всё остальное – его забота. Мы своё дело сделали и теперь можем идти отдыхать.

– Слушай, а давай позовём Гришу?

– Если не спит, то сам припрётся. Вперёд.

И из-за угла вышли две девушки. Ирина Александровна сделала шаг в тень и замерла. Девушки выглядели самым что ни на есть сюрреалистичным образом. Одна – низенькая, в синем пальто и лёгким платьицем под ним, активно жестикулировала расписывая своей спутнице планы на сегодняшнюю ночь. Её чёрное каре и яркий макияж на невероятно бледной коже, в полутьме смотрелись жутковато. Она поправляла очки каждый раз, когда те сползали на кончик её аккуратного носика от внезапного приступа хохота. Вторая девушка – чуть повыше, смеялась, втягивая голову в шею, отчего красные волосы метались взад-вперёд. Выражение её кругленького личика представляло собой квинтэссенцию безумной радости и абсолютной жестокости. На ней была футболка и ночные штаны, которые девушка поправляла каждые несколько шагов. Как только странная парочка скрылась вдали, Ирина Александровна помотала головой и, вздохнув, направилась к магазину. Какую только ахинею не встретишь на улице ночью.

23:00

Ничего не пишется. Ничего. От слова совсем. Схимник расхаживал по комнате уже который час и тщетно пытался найти вдохновение. Для творческого человека вещи важнее не существует. Именно эта самая движущая сила является основой любого творчества. Кирилл Схимник не мог написать совсем ничего. Пара строк, один абзац максимум – и всё. Дальше он останавливался и шёл курить на балкон. Почему на балкон? Он и сам не знал. Можно было курить прямо на кухне или в комнате. Но именно глотки ночного воздуха заставляли сознание творца прийти в себя буквально на мгновение и вспомнить, наконец, зачем оно вообще нужно. Но пока Схимник шёл к компьютеру, вдохновение снова испарялось.

– Зря я уехал из летнего чертога,– Кирилл уронил голову на подставленные руки.

Через какое-то время он совсем отчаялся и принял решение пойти спать. Пока Схимник умывался и смотрел на своё истощённое лицо в зеркало, его не покидало ощущение что уснёт он ещё совсем нескоро.

00:00

– Игорь, пошевеливайся, мать твою!

– Андрей Евлампиевич, хватит кричать. Мы всё успеем. Бакариван слаб. Он далеко не уйдёт. К тому же улицы там безлюдные, найти его будет легко.

Андрей Ускакаев и его ближайший соратник Игорь Карналыев быстрым шагом пересекали улицу «Третью Карачаровскую». Андрей Евлампиевич опирался на трость, широко вышагивая по асфальту, отчего в его походке появлялось нечто механическое. Игорь шёл рядом, оглядываясь на каждый шорох.

– Где Даниил, едрить его налево?– выругался Ускакаев.

– Да вон он, уже в машине сидит!– Карналыев указал на серый BMW, фары которого старательно помигивали Ускакаеву и Карналыеву со стоянки.

Андрей Евлампиевич, не сказав ни слова, ускорил шаг. Через полминуты он уже садился на переднее сидение машины и здоровался за руку с её бородатым водителем.

– Даниил, спасибо что отреагировали в такой поздний час,– старик поправил кепи и пристегнул ремень.

– Для вас, Андрей Евлампиевич, когда угодно!– усмехнулся Даниил.– Игорь, ты там как?

Карналыев никак не мог справиться с ремнём безопасности заднего сидения, но с вымученной улыбкой помахал Даниилу.

– Трогайтесь!

Но Даниил отрицательно помотал головой.

– Пристегнись вначале.

Игорь застыл, а потом непонимающе взглянул на Даниила и Ускакаева. Андрей Евлампиевич жестом поторопил Карналыева.

– Чего?

– Карналыев, пристегнись уже!– прикрикнул Ускакаев.– Мы из-за тебя упустим Дарлына!

– Но Андрей Евлампиевич, я…

– Пристегнись уже, твою же мать!– Ускакаев ударил по подлокотнику, чем вызвал неодобрительный взгляд Даниила.

– Хорошо-хорошо,– Игорь ещё какое-то время провозился с ремнём, после чего кивнул сидящим на переднем сидении.

– Вот теперь можно и трогаться,– Даниил осторожно выезжал на дорогу.– Главное при вождении, это что? Правильно, безопасность!

И мужчина выжал педаль газа. Ночь в Карачарове пронзилась свистом покрышек, а Игорь Карналыев наконец понял, почему Даниил так настаивал на ремнях безопасности.

00:40

– Спокойной ночи, Ярослав!

– Спокойной ночи.

Юноша закрыл дверь в свою комнату и выключил свет. Его глаза уже давно видели в темноте гораздо лучше чем при свете. Он снял резинку со своих волос и бросил её к зеркалу. Распустив вьющиеся каштановые пряди, он начал медленно готовиться ко сну. Сняв серый шерстяной свитер и оставшись в одной майке, он лёг на кровать. Сегодня его звали Ярославом, вчера Николаем. Как будут звать завтра? Какая разница.

Неожиданно, в зеркале что-то блеснуло. От острого взгляда юноши это не укрылось. Вглядываясь в гладкую поверхность, он гадал, кому же понадобилось связаться с ним в такое позднее время.

– Для нас не бывает позднего времени, Саурус,– раздался приглушённый голос. Саурус прислушался.

– Оулавюр?

– Кто же ещё,– на зеркальной поверхности появилось нечёткое изображение юноши с измождённым лицом в обрамлении тёмных волос.

– И в чём же дело?– вздохнул Саурус. Его собеседник помедлил с ответом.

– Я в очень странной ситуации. Ты не мог бы приехать?

– Куда?– Саурус и бровью не повёл, пока Оулавюр не назвал адрес.

– Второй подъезд, я на восьмом этаже.

– Погоди, там ведь живут…

– Да. Я объясню тебе когда приедешь. Ты же приедешь?– в голосе слышалась мольба.

– Заварю чай и выдвигаюсь.

– Спасибо,– выдохнул Оулавюр. Зеркало снова стало зеркалом.

А Саурус встал с кровати и направился на кухню. Заварить чай. И снова хрен пойми куда. Посреди ночи. Быстренько рассчитав, как ехать, Саурус прикинул, что доберётся до точки часам к двум ночи.

01:00

Ничего не выходит. Заснуть не получается. Писать что ли опять попытаться?

Кирилл Схимник вновь отправился на кухню, где стоял компьютер. Эта ночь определённо была куда более странной, чем остальные. Писать в городе он не мог совсем, но вот спалось здесь всегда изумительно. Что же не так сегодня? Что вообще происходит? Почему так предательски ноют шрамы на плечах?

Схимник работал над рассказом о Марине Цветаевой уже пару недель и потихоньку начинал думать, что не закончит его даже к её дню рождения, хотя на дворе стоял ещё только июль. Кажется, буквы просто разбегались в стороны и никак не хотели складываться в слова.

01:30

Ирина Александровна поставила миску с кормом и выпрямилась. Неподалёку раздавались странные звуки. Человеческие вскрики и чья-то ругань. Гуляя ночью, стоит быть осторожнее втройне. В районе по ночам бродили бездомные собаки. А уж про пьяных людей и говорить не стоит. Ещё же просто маньяки и наркоманы существуют… В общем, опасностей было невероятно много. Женщина уже собиралась было идти к следующей точке, как вдруг из-за угла дома вылетел мужчина казахской внешности, весь взъерошенный, с перепуганным взглядом. Он двинулся прямо на Ирину Александровну.

– Помогите мне!– промычал он.

– Не подходите ко мне!– грозно прикрикнула Ирина Александровна.

– Я не ел несколько дней…

Но его тут же заглушили вопли, раздававшиеся оттуда, откуда мужчина пришёл:

– Даниил! Игорь! Ловите его быстрее!

– Игорь, ты видел куда он побежал?

– За тот дом! Успеем! Успеем!

– Ну вот, опять!– простонал мужчина и ринулся куда-то вглубь тёмных улочек.

Вскоре из-за угла показались три фигуры, принадлежавшие преследователям измождённого мужчины с невероятным запасом сил.

– Вон он, бежит!– закричал шатен с аккуратно уложенными волосами, в пиджаке и рубашке, перекосившихся от незапланированной физической активности.

– Догнать!– взревел старик с тростью.

– Так, я за машиной!– засуетился третий, бородатый коренастый мужчина.

И странная троица разбежалась в разные стороны. Ирина Александровна помотала головой. Что-то это было уже слишком. Какая-то странная ночь.

01:40

И тут пусто. Ничего не пишется. Кирилл Схимник стоял посреди балкона и чуть не плакал. В эту странную ночь ему совсем нечем было себя занять. Что же делать в такие минуты? В голове всплыли детские воспоминания. Мама Кирилла, незабвенная Светлана Александровна, говорила что в трудные минуты помогают прогулки. Что ж, именно это сейчас и нужно. Схимник затушил окурок и отправился в прихожую. Накинув пальто, он погасил свет и направился прямо в ночь.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.