Я родился и живу в древнем русском городе Угрюмске. Он вот уже тыщу лет стоит неприметной тёмной точкой на необъятных просторах нашей родины – там, где великие реки Угрюм и Морока впадают друг в друга.

Старая часть Угрюмска – кремль из облезлого красного кирпича да вся эта вековая дряхлость, при виде которой сердце мгновенно настраивается на патриотический лад, а попросту говоря, начинает ныть, – как раз целиком располагается на крутом берегу, похожем на клин, между двумя реками.

Новая часть города – где, собственно, в основном, и живут люди – находится за Угрюмом. Вообще это и есть Угрюмск. Районы, кварталы, как хорошо сказано в одной песне (а из песни слов не выкинешь), и жилые массивы – всё там. Ну и я, конечно, тоже там живу.

Есть ещё Заморочье. Эта часть города находится, что уже понятно должно быть из названия, за Морокой. Если у городов, как у людей, бывают лица и задницы, то Заморочье – точно задница Угрюмска. Там жуть и хаос, и даже Бог не может ничего с этим поделать: смотрит со своего облака и тяжко плачет. И тогда в Заморочье идут серые дожди, и становится вообще кошмар. Все эти бесконечные лабиринты сельских домов, бараков и промышленных зданий окончательно поглощает мистический туман безысходности.

И так оно и есть: из Заморочья нет выхода, кроме длинного, словно скелет доисторического чудовища, железобетонного моста, связывающего ту неприглядную задницу с остальным Угрюмском. Когда по нему пыльно, как от несущегося табуна коней, едут тяжёлые грузовики, кажется, что он гулко стонет и чрез силу скрипит своими железными зубами.

Если не живёшь в Заморочье, то тебе там лучше не появляться. Там люди злые, на жизнь отчаянно обиженные и потому им всё можно. Там даже дети смотрят на тебя так, будто ты им что-то должен.

Но хочешь или не хочешь – всё равно туда попадёшь когда-нибудь. Потому что в Заморочье с давних времён функционирует оно – жизненное сердце Угрюмска: ЕБПХ. На ЕБПХ из нефти и газа делают броню родины.

Я работаю на ЕБПХ. И мой отец там работает. И дед там работал, и даже прадед застал. Там вообще половина Угрюмска работает по сменам, а другая половина – та, что не на ЕБПХ, – вечно ищет работу. Так что ЕБПХ – это мечта любого угрюмца: устроился туда – и на всю жизнь при деле.

Во времена прадеда ЕБПХ называлось «Красное знамя», во времена деда – Угрюмстройтехмаш, при отце сперва Угрюмтранс, затем Угрюмпром, но суть его из века оставалась той же: надо много людей, даже если платить им нечем. Прадед в 50-е работал за трудодни, дед в 70-е тащил всё, что плохо лежало (а лежало всё плохо), отец в 90-е месяцами не получал зарплату, я же – ничего, за ипотеку есть, чем платить, и на том спасибо.

Впрочем, в Угрюмске так: ЕБПХ или нет, все пути всё равно ведут в Заморочье. Там, на окраине, за промзоной, большое пустынное поле, трава да бурьян и стихийные свалки, а на поле том – городское кладбище.

На нём все мои ушедшие в мир иной предки и родственники. Семь могил, в каждой рассовано по два-три покойника; на Пасху пока обойдёшь все – самому в какую-нибудь лечь захочется. Это семья, все там будем.

Я – тупиковая ветвь семейного древа. С женой живу уже пять лет, а детей нет. И не планируется, потому что мы не хотим. А все отчего-то хотят. Они говорят, что я должен воспроизвести род и что люди вообще должны и обязаны производить в мир других людей, так устроена жизнь. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь. А коли сказано – так делай.

Но я не делаю. И пытаюсь как-то ото всех отбиться, чтобы не лезли: с одними отшучиваюсь, перед другими оправдываюсь, с третьими ругаюсь. Я говорю им, что и без меня есть кому воспроизвести род, что род не оскудеет и что неприлично им лезть, куда их не просят. Однако же они всё равно лезут и требуют от меня воспроизведения рода. Они почему-то обижаются, грозят, что я ещё пожалею, и смотрят на меня глазами, полными скорби.

До того достали, что я решил написать про них книгу. Книгу о моей семье. О моих прадеде и прабабке, о двух дедушках и двух бабушках, отце и матери, и дядях и тётях, и братьях и сёстрах, и всех родственниках, даже до седьмой воды на киселе, включая сына маминой подруги, который вроде бы приходится мне четвероюродным племянником.

Но начну я с родоначальника моей семьи. С прапрадеда.

Мой прапрадед, Кондратий Харитонович Смирнов, жил бог знает когда – ещё при царе Горохе. И больше я про него ничего не знаю. То, что он Кондратий, известно из отчества прадеда, а то, что Харитонович, доподлинно не известно. Это прабабка так иной раз его называла, а прабабка моя тот ещё баснописец. Но про неё потом.

В общем, от прапрадеда ничегошеньки не осталось, кроме редкого, словно улыбка моей прабабки, благоговейного упоминания. Даже могила его канула в пропащую Лету, как то и положено настоящему человеку из народа, приходящему из ниоткуда и уходящему в никуда.

Ну, может, он был из Хорониловки, потому что прадед рассказывал, что сам-де родился в Хорониловке и что оттуда пешком ходил в угрюмскую школу, и что было их пять детей и одни валенки на всех.

Если выехать из старого Угрюмска по улице Дзержинского и затем поехать по просёлочной дороге вдоль берега Мороки супротив её течения, то вскоре будет деревенька – несколько разрозненных островков по три-четыре двора да старый заброшенный колодец-журавль посередь них. Вот это и есть та самая Хорониловка.

В Хорониловке теперь никто не живёт. Прежние люди повымерли, а новые не хотят там жить. Вроде близко от города да на природе, только вот карма плохая, видимо. К тому же, когда дует восточный ветер, то со стороны ЕБПХ несёт таким дерьмом, что и без кармы взвоешь.

Или, может, он был из Божьих Рос. Потому что у прадеда моего там дом имелся, который потом перешёл по наследству к деду и от него к отцу. А отец уступил его моей тётке, то есть своей родной сестре. Тётка туда каждое лето ездит и целыми днями возится в огороде.

Если выехать из старого Угрюмска по улице Ленина и ехать дальше по той разбитой асфальтированной дороге вдоль берега Угрюма супротив его течения, то километров через десять, сразу после совхоза «Победа», появится село – несколько жмущихся друг к другу улиц и промеж них церковь, купол набекрень, как эхо воинствующего атеизма. Это и есть Божьи Росы.

В Божьих Росах люди тоже почти не живут. Приезжают на лето, как моя тётка. А зимуют, говорят, только две бабки. Одна живёт на одном конце села, другая – на другом, и люто друг друга ненавидят. Даже когда они ждут автолавку возле закрытого советского магазина, на железной двери которого висит грустный амбарный замок, то демонстративно глядят в разные стороны и не разговаривают. Характер, точь-в-точь как у моей прабабки, отчего есть у меня подозрения, что дом тот достался прадеду моему не от прапрадеда, а по прабабкиной линии. Это её порода.

Вот и всё, что можно сказать про прапрадеда, земля ему пухом.

Прадеда звали Макар Кондратич, или просто дед Макар. Родился он в упомянутой Хорониловке в 1922-ом, а похоронен в 1991-ом в одной из тех семи наших могил на угрюмском городском кладбище, на поле за ЕБПХ.

Мне было четыре года, когда он умер, но я его почему-то помню. У него изо рта пахло кислым, на голове была фуражка со звездой, руки были, точно коряги, а глаза похожи на высохшую осеннюю траву, в которой гуляет прохладный ветер. Он смотрел на меня сверху вниз, и я его боялся.

Но все про него говорили, что он был добрый: мол, мухи не обидит, в отличие от прабабки. Молчаливый, как партизан, и безотказный, только не когда выпьет. Когда выпьет, матерился и никому ничего не давал.

Правда, выпить ему прабабка не позволяла, так как он был с войны контуженный. За что и красивую медальку имел на парадном костюме. Этот костюм он надевал на День Победы и шёл на демонстрацию выпивать, тогда уж никакая прабабка ему была не указ.

Что делал прадед до войны – теперь уж никто не скажет. А после, с 1946-го, его биография мне известна. Произвёл трёх детей, одного за другим. Работал сначала в Рабрыбхозе, затем на ЕБПХ, которое в ту пору называлось «Красное знамя», и в конце, как на пенсию вышел, в совхозе «Победа», летом пас совхозных телят, а зимой чистил за ними навоз.

То ли здоровье у него было крепкое, то ли по-другому не мог или не знал, но работал он до тех пор, пока, видно, совсем не скрючило. У отца есть фотография: на ней дед Макар сидит на лошади и в руке держит кнут, сидит ровно и задорно, только вот взгляд печальный, как у старого пса.

На обороте фотографии подписано: 19 августа 1989 года. Мне было два года, а прадеду два года оставалось жить.

Он прожил жизнь тяжёлую и смиренную, будто повинность, будто долг перед родиной, породившей его и взявшей за это с него сполна. Ходил пешком в школу, ходил пешком на войне, ходил пешком на работу, а под старость дали лошадь. Когда же положили в гроб, то повезли на грузовике и по пути кидали на дорогу сосновые ветки.

Всё, что я знаю о прадеде (то моё смутное детское воспоминание не в счёт), я знаю по рассказам деда и бабушки, родителей или кого-то из родни, и ещё прабабки, конечно, которая пережила прадеда на десять лет и оставила в моей душе след куда более внятный и неизгладимый.

У прабабки моей, Анны Никодимовны, было очень злое лицо.

А язык – ещё злее. Она никогда не подбирала слова и говорила всё, что было написано на её лице. Удивительно, как она не лопалась от злости, во всяк день пребывая в отвратительном расположении духа.

Людей по именам она не называла, но обладая поразительным для своего рабоче-крестьянского происхождения многообразием нелицеприятно окрашенных слов, каждому давала обидное и ругательное прозвище: фигляр, пентюх, педераст, нимфоманка, очковтиратель и так далее.

Прадеда называла немым чёртом, деда моего – то есть своего сына – тюфяком, бабушку – чахоточной, своего внука и моего отца – алкоголиком, тётку, свою внучку – прорвой, а мою мать – профурсеткой. Думаю, если бы она пожила подольше, то и мне прицепила бы какое-нибудь такое гнусное прозвание. Впрочем, она уже являлась мне во сне и обозвала импотентом.

Прабабка на всё имела свой особенный взгляд – на любого человека или вещь, или событие, когда бы оно ни произошло – и тотчас же, не моргнув глазом, давала убийственно исчерпывающую оценку.

Это от неё в детстве я узнал, что детей не приносит аист, как тогда все говорили, а их выписывают в райисполкоме, и что тех, кто не доедает из своей тарелки, отправляют обратно в райисполком на переработку и делают из них колбасу. А тех, кто не слушается, выбрасывают на помойку. Что игра в мяч – бесовское занятие, так как произошло от того, что какие-то мучители отрезали голову святому и пинали её ногами. И что те, кто не засыпает сразу же после захода солнца, на самом не деле вовсе не люди, а черти, но таковых в Угрюмске большинство, поэтому со всеми надо держать ухо востро.

Она говорила, что Угрюмск за грехи скоро уйдёт под воду. Что под землёй живут огромные черви, которые иногда выползают наружу и сжирают людей, поэтому те пропадают без вести. И что Россией правит сатана, но это, кстати, то единственное, в чём я свою прабабку полностью поддерживаю.

Она же, так или иначе ругая всё, полностью поддерживала только православные обряды, Сталина и то, что вот-вот всему свету настанет конец. Но он настал ей самой. Как-то зимой поскользнулась и упала. Она была ещё в силах и её повезли в больницу, думая, что это пустяк и ненадолго. Однако в больнице она впала в помешательство и вскоре померла.

Похоронили в могиле рядом с прадедом. Годы жизни: 1924–2001.

Теперь же, спустя много лет, выяснилось, что ничего толком о ней и не известно. Рассказывала она о чём угодно, только не о своей бестолковой жизни. Ни откуда родом, ни кто её родители, ни где была – ничего.

Дед мой вспоминал, что работала уборщицей в совхозной школе, и жили они с прадедом в том доме в Божьих Росах. Когда прадед умер, то она отказалась там жить и потребовала забрать её в Угрюмск.

Вот так она и оказалась в дедовой квартире, где мы тогда жили всей семьёй: дед, бабушка, отец, мать, я и она, баба Нюша, моя прабабка. Бабушка со злым лицом, которая на всё имела свой особенный взгляд.

У прадеда и прабабки родилось трое детей и все сыновья: старший – мой дед, Иван Макарыч, 1946 года рождения. За ним Василий Макарыч – с 1948-го. А самый младший – Пётр Макарыч – с 1952-го.

Всё, как в сказке, только наоборот: младший – умный был детина, средний был и так и сяк, старший вовсе был дурак. Так считала прабабка, она и называла их соответственно: Петьку – очкариком, Ваську – пустобрёхом, а моего деда – болваном и тюфяком.

Но то прабабка. А я думаю, что ничего не наоборот, чему и жизнь каждого в подтверждение. Пётр Макарыч и вправду был умный, носил очки и портфель, но кончил по-дурацки: собственные дети из квартиры в Москве выперли и пришлось ему скитаться. Василий Макарыч чего-то пыжился всю жизнь – и так, и сяк, а в итоге и не так, и не сяк, похоронить некому было. А когда мой дед умер, вся родня приехала на похороны. И какой же он дурак после этого? Чтобы когда ты помер и в Угрюмске по тебе поплакали, надо много ума иметь.

Хотя и прабабка в чём-то права, конечно. Всё-таки это же она его в райисполкоме выписала. Значит, что-то знала через материнскую пуповину.

Дед жил так, словно был бревном и плыл по течению в медленных водах великой реки Угрюм: куда текло – туда и тёк, куда приставало – туда и приставал. Он старался быть, как все, и не высовывать голову из толпы.

От прадеда ему достался смиренный нрав и желание всем угодить, а от прабабки – острый язык. Поэтому на людях он терпел и поддакивал, лишь бы чего не вышло, а заглазно каждого разоблачал по самые мамкины норки, так что я сызмалетства обо всех узнавал много интересного, познавательного и того, что никому нельзя говорить.

Сразу после армии дед поступил работать на «Угрюмстройтехмаш» (тогдашнее ЕБПХ) и проработал там до пенсии. В 1966-м женился на моей бабке, и пока не дали свою квартиру, они жили с её родителями в их доме на улице Советской в старом Угрюмске. Там теперь тётка живёт.

В 1967-м у них родился мой отец, в 1970-м – та самая тётка. Отца назвали Лёнькой, тётку – Ленкой. А в 1971-м им дали в Рабочем посёлке за Угрюмом двухкомнатную квартиру. Это наше родовое гнездо.

В 70-х деда сделали бригадиром, в 80-х мастером цеха. Что подняло материальный достаток семьи на новый уровень: честно поворованное пошло на благоустройство родового гнезда и прадедовского дома в Божьих Росах. В то время дед ещё не пил и усердно тащил всё в семью.

В 90-х родину залихорадило, вместе с ней залихорадило и деда. Его сняли с мастеров за пьянку и заставили грузить вагоны. Тогда он как-то сразу надорвал здоровье, стремительно состарился и едва дотянул до пенсии. Умер в 2007-м от народной болезни: не смог выйти из запоя.

Мне было шестнадцать лет, и я хорошо помню его похороны. Тьма народу собралась отовсюду: и Василий Макарыч со своими, и Пётр Макарыч, и вся бабкина сторона, и даже те, кого я и знать не знал. Они оживлённо ели и пили, и все как один говорили, какой замечательный человек был мой дед, Иван Макарыч. А потом даже плакали.

Я же сидел в неприметном углу, глазел на них, и мне казалось, что они говорят про какого-то другого человека, а не моего деда. Я-то видел его каждый вечер сидящим на кухне с мутными подпитыми глазами и опухшим, бессмысленным лицом. Он молчаливо и размеренно опорожнял поллитровку и шёл спать. И если и говорил что-то, то только затем, чтобы кого-нибудь из присутствовавших позже на похоронах ещё раз желчно подковырнуть.

А теперь думаю – про него они говорили. Просто он и сам не знал, что он такой. И поэтому прожил не свою, а случайную, чужую жизнь. Жизнь бревна, проплывшего по медленным водам великой реки Угрюм.

Моя бабка, Мария Дмитриевна, в девичестве Сидорова, пережила деда, как и прабабка прадеда, на десять лет, хотя с молодости имела какую-то хроническую болезнь, отчего постоянно как бы подкашливала. Или же это у неё не болезнь была вовсе, а стеснительный характер: прежде чем что сказать – надо покашлять, дабы привлечь к себе внимание. И так характер перешёл в привычку, а уж привычка и правда в болезнь. За это покашливание прабабка прозвала её чахоточной, хренов типун ей на язык.

Тут надо сказать и про других прадеда с прабабкой, родителях моей бабушки, а происходила она из интеллигентской семьи. Отец, дед Митя, был баянистом в Доме культуры и играл на свадьбах. Мать же, Нина Ильинична, работала учительницей в школе №1 и даже ещё успела поучить уму-разуму мою тёщу и разукрасить двойками её дневник.

Я их не застал, они оба умерли в 80-х. На фотографиях в бабкином альбоме дед Митя – круглолицый, курносый, с кудрявистым чубом, в общем, видный мужик, а Нина Ильинична – невзрачная, но глаза зыркие и суровые, как у красного комиссара, ведущего пламенную и бескомпромиссную борьбу против врагов советского власти и их пособников.

Ещё у моей бабушки была старшая сестра, Марфа Дмитриевна. Она вышла замуж за военного из Взвейска. В нашей семье все его уважительно величали по имени-отчеству – Борис Михалыч, даже прабабка и та называла благочинно – «генерал», хотя он дослужился только до подполковника.

По этой бабкиной линии у меня есть два двоюродных дядьки: дядя Миша и дядя Коля. А от них троюродные братья и сёстры. Мы их называем в шутку «взвейская родня», а если серьёзно, то по фамилии – Сердюковы. Они раньше приезжали часто, а как дед с бабкой умерли, то перестали. Впрочем, о них речь пойдёт позже.

А сейчас стоило упомянуть лишь потому, чтобы показать, какие все на бабкиной ветке характерные, так что голыми руками их не возьмёшь. Дед же мой бабку голыми руками взял. Всё равно что отрезал оттуда не своё.

Бабка была покладистая и будто немного пришибленная. Точно кто в молодости тюкнул её по головке, и она поплыла, ухватившись за дедовское бревно, сама не зная куда. Ну, может, это любовь её тюкнула. Но я не верю. В Угрюмске любви отродясь не было, а только святой долг перед родиной и продолжением рода.

Однако меня бабушка любила, это уж точно. Если вдруг нет защиты и понимания ни от матери, ни от отца, ни от деда, то беги к бабке, уткнись к ней в подол и реви безжалостно, она-то поймёт и защитит.

Её лицо – как тусклый ночник в моей комнате, засыпаешь под него тихо и спокойно. Её руки – как две мягкие подушки, от которых пахло чем-то вкусным. Её слова – как та сгущёнка, какую она приносила с работы.

Это в детстве, когда мы жили все вместе. Вскоре после смерти деда мы уехали жить в новую квартиру, а в старой бабушка осталась одна. Болела всё время и ждала в гости. Иной раз заедешь к ней, а там всё, как в прошлом: герань на подоконнике, запах «Ландыша серебристого» и позывные «Маяка» из радиоприёмника. Только она сама раз от раза делалась всё бледнее, точно вечерние сумерки, и уже мало была похожа на ту мою бабушку из детства. Я вырос и всё понимал: за сумерками всегда наступает ночь.

Как и все, долг родине она отдала: всю жизнь проработала поваром в столовой Рабрыбхоза. Продолжению рода тоже. Вот, собственно, и всё.

Похоронили рядом с дедом. Годы жизни: 1949-2017.

У моего отца – сухое, костлявое тело, лысина и усы, которые он не брил, кажется, с тех пор, как пришёл из армии. И ещё странный живот, будто приставленный: сам худой, а пузо торчит, точно проглоченный мячик.

Мать говорит, что это у него от нервов. Где-то раз в месяц на ЕБПХ случается авария – какая-нибудь труба лопается, нефть и газ вытекают, и всё производство останавливается. Тогда вызывают отца и ещё человек двадцать таких, как он, и они лезут в вытекшую жижу затыкать дыру. В этой жиже не то что бы страшно (все привыкшие), но нервы всё ж таки на пределе, потому что в любой момент может рвануть. Отец потом покупает ящик пива и весь день пьёт, глядя в телевизор. И нервы у него успокаиваются.

Он дорожит своей работой, так как она ему досталась по блату. Дед в 90-х, когда ещё был мастером, поговорил там с кем-то, а этот кто-то ещё с кем-то поговорил, так и взяли, но сказали, чтоб не подвёл. Нельзя было того, кто поговорил, подвести. Так что даже и теперь боязно подводить.

Отец мой – из поколения шпаны, которая гоняла на мотоциклах по городу, цистернами глушила портвейн и разлагала своими непотребствами одряхлевший советский уклад. Он мог переплыть Угрюм с сигаретой во рту и заявиться домой под утро с фингалом и лахудрой в сетчатых колготках. Его комната была обклеена голыми тётями и дядями с женскими волосами, а под подушкой он прятал кастет и кассеты «Красной плесени».

В общем, таким сложно доверять ответственную работу. Прабабка в свойственной ей манере называла его несчастным алкоголиком, которого для науки надо отправить валить лес в Сибирь. Может быть, Бог услышал эти её святые молитвы, и поэтому отец попал в армии в стройбат, а оттуда пришёл познавшим жизнь без прикрас и в скором времени взялся за ум.

Пошёл на работу, где нельзя подвести, затем женился и продолжил род. Так появился я. Есть фотокарточка на фоне роддома: отец держит белый в цветочек свёрток со мной, мать держит отца под руку, дед держит какие-то сумки, бабка ничего не держит и потому не знает, куда деть руки. Все очень серьёзные, но одухотворённые, как люди, которые сделали важное дело, так что и другим теперь не стыдно в глаза посмотреть.

Но если дед с бабкой вздохнули спокойно, то вот прабабка, когда на ком поставила крест, держалась того крепко и до самого конца. Нервов отца она не понимала и по прошлой памяти продолжала посылать его в Сибирь валить лес, пока он не облысел, а она сама не померла.

В 90-х ЕБПХ звалось Угрюмтрансом. Приезжали и уезжали вагоны, которые грузил дед, а зарплату платили раз в полгода. Но надо было кормить семью, поэтому отец полгода работал забесплатно. Иногда, правда, случался левак: мордовороты в малиновых пиджаках, подъезжавшие ночью на чёрных бумерах, вежливо, но очень убедительно просили сделать дыру в трубе по их надобности намеренно, за что давали на водку. Отец приходил от них всегда пьяный, но довольный и с подарками.

В 2000-х «Угрюмтранс» переименовали в «Угрюмпром», и зарплату стали давать каждый месяц. Мордовороты частью сели в тюрьму, а частью в кабинеты «Угрюмпрома», и тогда эти за службу в дружбу вознаграждали уже не подарками, а премиями в конвертиках. Отец приходил от них трезвый, но всё равно довольный, а подарки покупал сам.

В конце 2000-х матери достался по наследству родительский дом в Заморочье. Отец продал его, добавил накопленное и купил квартиру, двушку в новостройке в Рылово. Рылово – это микрорайон за Угрюмом. Вот именно туда мы и переехали из старой квартиры.

Так исполнилась самая заветная и, вероятно, единственная в жизни отцовская мечта: купить собственную квартиру. Обыкновенная история про то, как Угрюмск перевоплотил хулиганистого парня из 80-х в угрюмого типа, продавшего душу дьяволу за место под солнцем.

Когда-то отец играл на гитаре, и я это ещё помню, но со временем разучился и взял в руки дрель. Если не спит и не работает, и не лечит пивом нервы, то жужжит соседям назло, дырявит свои квадратные метры.

Мать у меня – из Заморочья. Страшно представить, сколько отцу не посчастливилось из-за неё подраться. Заморочинские своих девок без боя не отдают. Уймище угрюмских пацанов полегло в этих боях.

Познакомилась она с отцом, как сама рассказывала, в Пионерском парке на Угрюмской набережной. В конце 80-х там была дискотека в летнем амфитеатре. Это такая круглая коробка размером с хоккейную, ограждённая железным забором, – без крыши, со сценой под навесом. Там летом, каждые субботу и воскресенье, устраивали шабаш для советской молодёжи.

Съезжались со всего города – и угрюмские, и заморочинские. После дискотеки – кто дрался, а кто шёл целоваться на берег Угрюма. Думаю, отец там и просиживал с матерью до самого утра, но утром всё равно приходилось провожать её в Заморочье, так и получал фингалы. А может, было и не так, и одной из тех лахудр в сетчатых колготках, про каких рассказывала прабабка, как раз была моя мать.

Или вообще всё не так. Мать после школы окончила швейное ПТУ, а оно стоит прямо возле Пионерского парка. Это и сейчас работает: если ты парень и хочешь познакомиться с девушкой, то иди к швейному ПТУ, колея протоптана не одним поколением Угрюмска.

Как бы там ни было, после ПТУ мать скоропостижно вышла замуж за моего отца и так же скоропостижно родила меня. Матери было двадцать и отцу столько же. Время, когда продолжение рода является если не ошибкой молодости, то стечением таких непредвиденных обстоятельств, что и нечего говорить.

В 90-е в летнем амфитеатре в Пионерском парке открыли рынок, и мать там продавала шмотки из Турции. Это отцов дядя, Василий Макарыч, её сподвиг. Он тогда решил стать бизнесменом: сам ездил за товаром, её же по-родственному заставил стоять у развала. Родственник обманывал и платил за работу копейки, поэтому Бог его наказал: бизнес прогорел в 98-ом.

Зато мать научилась торговать. Сперва работала в палатке на улице Советской, там раньше было много палаток. Затем в мясном павильоне в ТЦ «Угрюмские просторы». А теперь в магазине «Пятёрочка» в Рылово – прямо рядом с домом. Может, и ещё где работала, но всегда в торговле.

Мать – высококвалифицированный продавец. Даже можно сказать – продавец по жизни. Потому что всё, что есть в жизни, она подразделяет на две категории: то, что продаётся хорошо, и то, что продаётся плохо. В первой – всё хорошее, а во второй – всё плохое. По этой причине сериалы, киллеры, батюшка в церкви, Путин, докторская колбаса и так далее – хорошее, а салат из морской капусты, конфеты «Цитрон», книги, недвижимость в Заморочье, кошкин приплод и прочее – плохое. Иногда она пересматривала вещи и легко переводила кое-что из одной категории в другую. Так, например, Советский Союз из плохой перешёл в хорошую, когда все вдруг стали ностальгировать, а её кумир молодости Евгений Осин – из хорошей в плохую, когда пропал из телевизора.

Когда-то моя мать была худенькой девчушкой со смешными, будто бы удивлёнными глазами – будто ей кто-то что-то сказал эдакое, и она тому немало удивилась: «Да ладно?» А теперь моя мать – это пожилая женщина необъятных размеров с заплывшими глазами, похожими на узкие щёлки.

Через эти щёлки она смотрит на мир и всё про него знает. В одной щёлке она видит хорошее, в другой – плохое. И спорить бесполезно. Она всё знает. Но, пожалуй, я ещё не встречал на свете более скучного человека, чем моя мать. Достаточно просто взглянуть на неё, чтобы тебе стало скучно жить и захотелось пойти повеситься.

Она просто пикает товары на кассе своего супермаркета и всё знает про этот мир. А моя прабабка называла её профурсеткой – девушкой лёгкого поведения. Ни в ком прабабка не ошибалась так, как в ней. Нет лёгкости, ни единого грамма. Только тяжесть во всём. Тяжёлая и необъятная скука.

Или же прабабка что-то другое имела в виду?

Родители матери, то есть другие мои дед с бабкой, нашу семью не жаловали отчего-то, держались отстранённо, как чужие. И лишь через много лет, когда остарели совсем, вдруг начали налаживать родственные связи.

Дед – Николай Осипович Столяров – был маленьким, но крепким, коренастым мужичком с грубоватым характером. Работал он шофёром. Мать рассказывала, будто раньше он возил на чёрной «Волге» райисполкомовских начальников и к его машине даже подходить было нельзя.

Чёрную «Волгу» я не видел, видел красный «Камаз», который стоял возле их дома в Заморочье. Но к нему всё равно нельзя было подходить, дед ругался. Помню, я очень хотел, чтобы он прокатил меня на том «Камазе», но он ни разу не прокатил.

Я видел этого деда несколько раз в детстве и несколько раз потом – когда они с бабкой приходили к нам в гости «налаживать родственные связи» и дарили мне подарки, запоздавшие лет эдак на десять, чем приводили меня в смущение. Игрушки, конфеты, энциклопедии для мальчиков. А я уже школу заканчивал и с девочками встречался.

Что им мешало дарить подарки в подходящее время – загадка. Не знаю, может быть, они с прабабкой моей не хотели знаться: деда Николая она называла жмотом, а бабку Варвару – требухой. А едва та померла, то они и оттаяли. В общем, чужая душа потёмки.

Бабка – Варвара Семёновна, грузная тётка с бледным лицом, – была помягче деда, могла и приласкать иногда, но так, прохладно, как одолжение вроде бы или необходимость. Детей же принято погладить по головке иной раз. Поэтому я её больше любил, конечно.

Бабку у нас все больше любили. Во-первых, потому что несчастная она (попробуй, поживи с дедом Николаем всю жизнь) и сирота, как про неё говорили. А во-вторых, за золотые руки. Порой она передавала нам гостинцы собственного изготовления: солёные огурцы – пальчики оближешь, вязаные носки и варежки – тёплые-претёплые, а уж если торт испечёт – так вообще праздник. В общем, если подумать, хорошая была бабка.

Помню из детства, что с ними ещё жила какая-то древняя старуха – её звали бабка Матрёна. Это мать Николая Осиповича, то есть ещё одна моя прабабка. Она сидела на крыльце, держась за палку, и грозно молчала.

А однажды я игрался рядом с крыльцом, и она спросила меня: «Это ты хтой-то такой есть, а?» Я испугался и убежал к матери. Мать сказала, что бабушке девяносто лет и не надо её беспокоить.

Больше про бабку Матрёну нечего сказать, кроме того, что мужа её, отца Николая Осиповича, убили на войне и его фио даже выгравировано на мемориальной доске на площади Победы. Бывает, я пройду мимо мемориала и, хоть и видел сто раз, обязательно прочитаю: «Столяров Осип Архипович». И гордость берёт оттого, что мой прадед тоже погиб в боях за родину.

В 2005-м дед Николай умер от инфаркта, а бабка Варвара не смогла и года без него прожить, померла вслед за ним. И дом в Заморочье достался моей матери. Отец обрадовался и стал его продавать. Но дом долго никто не хотел покупать – он большой, но старый и гнилой. Два года не продавался, и только когда отец психанул и сбавил цену, на него нашлись покупатели.

На том и закончилась история Столяровых – моих деда и бабки по матери. И пусть они были не такие, как дед с бабкой по отцу, – те близкие, а эти далёкие, – забывать их тоже грех. Поэтому на Пасху, когда обходим все наши могилы, помолчим-поглазеем и на них.

В их могиле лежат трое: Столяров Николай Осипович (1930-2005), Столярова Варвара Семёновна (1937-2006) и Столярова Матрона Степановна (1905-1997). Все молодые, красивые, прямо не люди, а ангелы божии.

Детей у деда Николая и бабки Варвары было двое – Людмила, моя мать, и Юрий, её старший брат, мой дядя. Он уехал покорять Москву, видно, ещё при Союзе, потому что всегда приезжал в Угрюмск, как то и прилично настоящему москвичу, редко и с плохо скрываемым пренебрежением, то есть всем видом показывая, что укоренился в столице на века.

Я его и не помнил, и не видел, и не знал. И думал, что никогда уж и не узнаю. Однако всё же узнал и очень хорошо. Недавно дядя Юра вернулся неожиданно для всех в Угрюмск и потребовал себя уважать.

Ох, уж этот дядя. Вспомнишь про него, и на ум сразу идёт поэзия: «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог…» Дядя удивил. Но про него я расскажу, когда наступит его очередь.

А сначала про тётку. Ту, что родная сестра моего отца.

Моя тётка, Елена Ивановна Смертина, любит и ценит в жизни три вещи: деньги, только деньги и ничего, кроме денег. И сколько не дай – будет мало. Если она и миллион в лотерею выиграет, то в этот же день начнёт ныть и жаловаться, что ей на что-то не хватает денег.

Прабабка нарекла её прорвой, и это в точку. У тётки внутри мешок с огромной дырой, в который чего ни кинь – всё равно пусто. Да не просто мешок, но говорящий и сильно алчущий, он постоянно просит и просит: дай, дай, дай. И его ничем и никогда не угомонить.

Поэтому тётке всегда кто-то что-то должен, и того, кто ей должен, она изводит до полного изнеможения. Например, своего бывшего мужа. Муж двенадцать лет изнемогал, потом изнемог, всё ей оставил и убежал к матери в деревню Старые Сопли, что находится где-то в заморочной стороне.

Или директора спиртзавода, где она раньше работала, который, по слухам, был закодированный и ушёл в загул, когда она уволились. Или деда с бабкой – к ним она приходила и сидела с трагическим лицом до тех пор, пока они ей хоть что-нибудь не давали. Или своего сожителя после мужа, прораба из Мордорстроя: он даже хотел жениться, но потом тоже изнемог.

Или же моего отца. После смерти бабки они разделили наследство так: отцу – квартира бабкина, а тётке – дом в старом Угрюмске, оставшийся от бабкиных родителей, и дом в Божьих Росах, чтобы уж наверняка угодить, зная её характер. Тётка согласилась, всё подписала, а уж на следующий день обиделась и начала считать. И вот уж два года всё считает и отсчитывает, где ей чего недодали. Приходит к отцу и сидит с трагическим лицом.

А ещё, вместе с деньгами, тётка уважает уверенность в завтрашнем дне. Поэтому она, вкалывая на двух работах, всегда ищет третью про запас – чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Поэтому целыми днями вкалывает в огороде в Божьих Росах, а потом каждые выходные таскает на себе мешки или крутит банки – чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Поэтому у неё всегда есть с собой соль, сахар, спички и таблетки от поноса. А иначе нельзя быть уверенной не только в завтрашнем дне, но и в сегодняшнем.

Когда тётка не получает то, что ей «должны» дать, то применяет к «должнику» средства шантажа. Она создаёт такие жизненные обстоятельства и ситуации, чтобы тот, попав в них, всё осознал, раскаялся и дал.

Иногда это срабатывает, иногда нет, а иногда даёт результаты даже для неё настолько неожиданные, что некоторое время она сама всё начинает осознавать и раскаиваться. Но это ненадолго.

Со спиртзавода ей на самом-то деле вовсе не хотелось увольняться, но она нарочно написала заявление об уходе, чтобы выбить из директора то, что ей хотелось. А директор на радостях подписал и ушёл в загул.

И с мужем она не собиралась разводиться. Она собиралась немного его припугнуть, подав на развод. Муж же взял да развёлся. Правда, потом он и разведённый ещё жил с ней лет пять. Поэтому у их дочки, которая старше, была фамилия отца – Смертина, а у сына уже дедова фамилия – Смирнов: так тётка всё пыталась шантажировать своего мужика, отчего он, собственно, и изнемог, и сбежал в Старые Сопли залечивать нанесённые тёткой раны.