Закончив утренние процедуры, Арк обыкновенно возвращался в комнату, тщательно переступая через тараканов, клопов и даже мышь, которая в последнее время до того осмелела, что совсем перестала прятаться и жила у него в качестве питомца. Мышь он назвал Алисой и всякий раз приносил ей что-нибудь вкусное. Однажды он даже похитил у белки парочку орехов, чтобы накормить Алису, и та каждую ночь будила его аппетитными шорохами. Осматривая комнату на предмет того, что нужно взять с собой в новый день, Арк всегда приходил в уныние. У него не было практически ничего. Посреди комнаты лежал старенький матрас, окруженный книгами, но ни одну из них до конца Арк так и не прочитал. Он нашел их на улице и не смог пройти мимо, посчитав кощунством выбрасывать кем-то написанные истории.

В новый день Арк обычно брал эту сумку и маленький рюкзак, который помещался в районе книг. У изголовья лежала клетчатая сумка, ночью служившая подушкой. Собрав все необходимое, он обычно выходил на улицу и проверял погоду. Делал он это просто так, ибо одежда у Арка была одна на все сезоны: темные брюки, удачно скрывавшие пятна на них, такого же цвета водолазка и серое пальто, одновременно уместившее на себе так много дыр, что спустя какое-то время и само, должно быть, превратится в одну сплошную дыру.

Проверив, что ничто не забыто, Арк обувал тяжелые ботинки, те самые, которыми он гордился, ибо они не имели ни одной дырочки и служили ему верно и долго. Далее он принимался за двери. Сначала он закрывал первую деревянную дверь, поворачивая замок один раз. Дальше – еще одну деревянную дверь, с поворотом замка уже трижды. А уже находясь на лестничной клетке, он закрывал последнюю, железную, дверь, прокручивая один замок трижды и другой – дважды. Ключ прятал во внутренний карман пальто и застегивал карман на молнию, которую сам же и вшил. Лифтом он не пользовался, не желая встречаться с соседями, потому что те часто смотрели косо, а иногда даже позволяли себе не слишком ласковые выражения в его адрес. Впрочем, он постоянно был рад встретить Матильду. Она всегда здоровалась первой, была вежливой, интересовалась его делами, и, собственно говоря, ботинки, которые Арк носил с таким удовольствием, были подарены именно ею. Как-то Арк откликнулся на объявление, приклеенное к стене, где было написано нечто, никого неспособное растрогать: «Отдаются ботинки. Ношеные». К ботинкам она предложила Арку еще и очки с темными круглыми линзами, доставшиеся ей от отчима, но Арк отказался, так как они недостаточно подходили к его стилю.

Спустившись по лестнице, стараясь отводить глаза от взглядов встречавшихся ему соседей, Арк поздоровался с пожилой консьержкой. Та не ответила, только проводила его вылезающими из-за толстенных линз глазами, впрочем, довольно дружелюбно, но и задумчиво. Так случалось каждое утро, и каждый раз она успевала его остановить, чтобы задать вопрос:

– Вы же из двенадцатой квартиры? Помню, вы с книгами ходили тут. Подскажите: травянистое растение семейства злаковых.

Арк, не задумываясь, ответил:

– Рис, Марь Ивановна.

Консьержка скрючилась над кроссвордом, освещаемым тусклой лампой, вкрученной в допотопный светильник, вписала подсказанное ей слово, и лицо ее тут же изменилось не в лучшую сторону.

– Сволочь ты! – закричала она. – Кроссворд мне испортил!

Но Арк уже был на улице, где вытряхивал из своей клетчатой сумки остатки вчерашней добычи.

Очутившись снаружи, Арк тут же забывал, откуда вышел. Не в буквальном, конечно, смысле. Дело в том, что у него совершенно отпадали мысли на тему, насколько жалкую жизнь он ведет. Оказываясь на пороге нового дня, он непременно, хоть и неизвестно, откуда, приобретал веру в этот самый новый день. Ни беды, ни обстоятельства все равно не смогли разрушить его веру в чудо, и он выходил из подъезда с твердым намерением вернуться обратно как минимум чуточку счастливее. Получалось это далеко не всегда, но Арк не сдавался.

Выйдя и вдохнув свежего воздуха, он вешал на плечо свою клетчатую сумку и первым делом заглядывал под лавочку, стоящую у подъезда. Обычно он находил там как минимум одну стеклянную бутылку. К осуждению Арк давно привык и не обращал на него никакого внимания, хоть и старался выходить на улицу пораньше, чтобы как можно реже встречать людей. Сначала он прохаживался вдоль своего дома, заглядывая под лавочки и находя там банки, бутылки, окурки и прочий мусор. Окурки он бросал в стоящую рядом урну, а остальное забирал себе. Затем он шел в соседний двор, потом – в следующий и, таким образом, в итоге выходил к первому большому мусорнику. Рыться в них он себе не позволял даже в самые тяжелые времена, но здесь он делал первую передышку и, садясь в кем-то выброшенное кресло, начинал сортировать найденное. То, что нельзя будет сдать на вторсырье, он выбрасывал в контейнер, а алюминиевые банки раздавливал, чтобы они не занимали так много места. Местные обитатели здоровались с ним, но заговаривать не спешили, предпочитая болтать между собой:

– Неплохой урожай, а? – говорил кому-то старик, пытавшийся выудить из контейнера нечто, напоминающее оленьи рога. – И кому только вздумалось это выбрасывать, а?

Проходивший мимо, спеша на работу, мужчина, не глядя, выкинул мусорный пакет, и тот элегантно повис на рогах, которые старик уже почти выволок из контейнера.

– Что за люди, а? – возмутился он, оставил рога и перебрался к другому контейнеру. – Хотя был у меня знакомый, который пришел на зачет с рогами оленя, красным носом и пел преподавателю песенку: «Добрый день, я – Саня-олень! Скоро будет Новый год, ну поставьте мне зачет!». И поставили ведь оленю этому. Большой человек теперь-то! А я тогда завалил экзамен, постеснявшись рога напялить…

Арк тем временем подсчитывал, сколько ему удастся выручить с находки. Получалось негусто, и он, утрамбовав все в сумку, поднялся с кресла и отправился дальше. На прощание он кивнул старику, но тот не ответил, потому как сердился на судьбу.

Уже в следующем дворе Арку улыбнулась удача, и он нашел пустую винную бутылку и одну чистую литровую банку, кем-то небрежно оставленную возле подъезда. Какое-то время он ждал, не появится ли хозяин, но тот не объявился, и Арк пошел дальше. Банка была из-под майонеза, кем-то тщательно вымыта, но все равно от одной мысли о еде у Арка скрутило живот. В другом кармане (кстати, тоже с молнией!) он нашел монеты и тщательно их пересчитал. Хватало на полбуханки серого хлеба.

К тому моменту, когда люди уже вовсю высыпали на улицу, направляясь на работу, Арк с полной сумкой шел к пункту приема стеклотары, находившийся недалеко от его дома, где работал его самый близкий друг. Встречные прохожие брезгливо морщились, поэтому он старался обходить остановки и дороги, предпочитая нырять во дворы, где подобных лиц было гораздо меньше. Бутылки мелодично позвякивали в сумке, вырисовывая мелодию, пульсирующий висок отыгрывал барабаны, а желудок урчал, совершенно по-профански не попадая в ритм.

На пункте приема было пусто, лишь большой друг Арка, Тим, славный парень и работяга, невесело выглядывал из маленького окошка. Увидев Арка, он тут же переменился в лице и крикнул:

– Вот бы разбогатеть, скажи? Что мы купим первым делом, брат мой?

Сказав это, он вышел на улицу, чтобы помочь другу с тяжелой сумкой. Вообще природа их дружбы оставалась загадкой и для них самих. Поначалу они перебрасывались лишь несколькими словами, но со временем это были уже длинные, хоть и неловкие предложения, зато сейчас парни говорили часами, причем на совершенно разные темы, оттого Тим так и обрадовался. Ему не терпелось рассказать Арку хотя бы пару историй, услышанных им за время, пока они не виделись. Тим помогал Арку выгружать тару из сумки, расставляя схожие бутылки рядком, а сам рассказывал:

– Представляешь, был тут один тип недавно, в музее биологии. Все как положено: банки, склянки, мерзости всякие. И вот в конце экскурсии работники предлагают местное «развлекалово»: вскрытие. Естественно, потенциальный «отпетый, зашитый и одетый» был под «прикрытием». И вот группа стоит у стола. Тип как первый желающий просит халат, перчатки, маску и инструмент для разделки, так сказать. Подходит к столу и протыкает иголкой палец «агенту под прикрытием». Видит, что тот уже нервничает, но старается играть роль. И тут тип начинает свое шоу фразой «несите ремни», а сам скальпель готовит. Пристегнув ремни, он с инструментом наготове поворачивается к столу, снимает маску, целует «покойника» в лоб и говорит: «На счет “три” этот человек оживет». И все. Шоу в разгаре, Штирлиц раскрылся, крик, шум, паника, седые работники, визг, выходящий на ультразвук, и он, довольный собой и шоу-программой…

Арк искренне рассмеялся, как всегда, когда Тим травил свои байки. Их у него было с миллион, и он мало того что не повторялся, так еще и новые выдумывал, или наблюдал лично, или выслушивал от бесконечного потока самых разных людей, приходивших к нему. А еще у него была такая особенность – вляпаться в историю только ради того, чтобы потом это кому-то рассказать.

Выставив все бутылки и банки, Тим поставил отдельно один странноватый, широкий книзу сосуд с узким длинным горлом, заткнутым пробкой. На одной его стороне виднелись выгравированные буквы и символы, написанные, однако, неизвестным языком. Почесав голову, Тим растерянно сказал:

– Этот взять не могу. Не положено. Да и старый он какой-то, может быть, ценный?

– Это еще почему не можешь взять? – удивился Арк, сам не до конца понимая, откуда в его сумке взялся этот то ли графин, то ли неизвестно что. Он помнил все бутылки, подобранные утром, ибо от каждой почти всецело зависела его дальнейшая судьба.

– Не положено, – серьезничал Тим. – Лучше домой забери, поставь в нее цветы! А еще лучше – оставь мне, я сам в нее цветы поставлю…

Арк махнул рукой, согласившись с отказом, но сосуд не отдал, а положил его обратно в сумку. Идея с цветами ему понравилась. Если вы мертвы внутри, вам не помешало бы в доме что-нибудь живое. Цветы подойдут. Момент с графином немного смутил довольно мнительного по природе Арка. «Понятное дело, – думал, он, – все ни за что не упомнишь, и невозможно уследить за каждой подобранной винной бутылкой, но такой вот графин разве не должен был запомниться? Возможно, – подумал Арк, – я теряю память от плохого питания». Тим, словно уловив или прочитав мысль на задумчивом лице Арка, спросил:

– Голоден?

– Совру, если скажу, что нет.

– Пойдем внутрь. Там у меня супчик есть.

Они вошли в пункт приема стеклотары, служивший Тиму одновременно и домом, и местом работы. По сути, это был не ларек, а забытый кем-то железнодорожный вагон, из которого вытащили все стенки и койки. Арк всегда удивлялся тому, что вагон был, в километре стоял ржавый локомотив, а рельсов неподалеку никто так и не видел. Арк прихватил с собой графин, еще раз попытавшись вспомнить, откуда он взялся, но ничего не получилось. Внутри что-то плескалось, а гравировка казалась загадочной и величественной. В глаза бросилась еще одна деталь, не замеченная ранее. На пробке виднелся глубокий поперечный разрез наподобие разъема в игровых автоматах для монеток. Арк пытался и выкрутить, и выбить, и даже вырвать зубами пробку, но та не поддавалась, и он оставил затею, решив вернуться к ней после завтрака, неожиданно наступившего в обед. Тем более что Тим уже звал к столу…

• • •

Завтрак, несмотря на то что больше походил на обед, был хорош. К тому же Тим заварил крепкий горячий чай, зная, что Арк ни за что не откажется. Более того, он даже насыпал Арку с собой целый пакет черного рассыпного золота, и тот, поблагодарив, спрятал его в еще один внутренний карман с молнией. Тим ел неохотно, ему больше хотелось накормить друга, а еще сильнее – поболтать. Пока Арк ел, у него был занят рот, но не уши, и Тим мог что-нибудь рассказывать, чем он с удовольствием и пользовался.

– Тут на днях один старик француз приходил, и вот у него фамилия До, представляешь?

– Угу, – отвечал Арк, пытаясь остудить суп в ложке. – И что же?

– А то, что этот чудик назвал своего сына Бро, понимаешь?

– До Бро, что ли?

– Вот именно. И вот теперь в одной из колоний строгого режима сидит человек, осужденный за вооруженный налет, которого зовут До Бро… Интересно, как его дразнят?

В ларьке было тесновато, несмотря на то что снаружи он казался объемнее. Большую часть пространства занимала стеклотара, расфасованная по литражу, цвету и форме. В центре располагалось широкое окно с деревянным подоконником, через которое Тим обычно принимал тару, под ним – длинный деревянный стол со старой скатертью, за которым они и сидели. Несколько ветхих стульев, старенький черно-белый телевизор с дивной антенной, вставшие настенные часы, лишь два раза в день показывавшие правильно время, и, пожалуй, все.

– И все-таки странная вещь. Таких я не видывал. Иностранная, что ли? Но принять не могу, не положено, – говорил Тим, достав из-под стола необычный графин.

Он всматривался в гравировку, но не мог понять ни слова. Тогда Тим потряс сосуд возле одного уха, затем возле второго и заметил, что внутри помимо жидкости болтается что-то еще вроде маленького шарика, какие обычно бывают в баллончиках с краской. Он, как и Арк недавно, попытался вытащить пробку, но та сидела крепко и не поддавалась. Попробовал и зубами, и обмотав горлышко тканью, и зажав бутылку между ног – ничего. Тогда он наконец бросил затею и поставил бутылку на стол… И вот тут-то и произошла первая странность, от которой я и веду отсчет всех дальнейших событий, произошедших с Арком и Тимом.

Дело в том, что Тим, по природе своей будучи совершенно неуклюжим, способным сломать неломающееся, поставил графин на край стола, и тот упал на пол. К счастью, сосуд не разбился, но с жалобным звоном цокнулся о пол, несколько раз подпрыгнул и закатился в угол. Ничего необычного, вот только, когда это произошло, и Арк, и Тим одновременно услышали, как кто-то третий глухо, как из колодца, крикнул: «Эй!». В недоумении они оба зависли, как при манекен-челлендже, глядя на сосуд, а голос повторил: «Эй, вы двое!». Еще секунду – и разум обоих, возможно, пошатнулся бы навсегда, но тут Тим додумался оторвать взгляд от графина и посмотрел в окошко, в которое просунулось покрасневшее лицо небритого старичка.

– Вы что тут, ребята, колдырите с утра? – злился старичок, все сильнее всовываясь в ларек, словно надеясь попасть внутрь.

Пока Тим занимался приемом стеклотары, что принес старик, Арк доел суп, вымыл тарелку и сделал наконец первый и такой долгожданный глоток чая. Графин, все это время лежавший на полу, он засунул в бездонный карман своего пальто и на какое-то время забыл о нем. Пока Тим считал, сколько он должен, старичок болтал, не заботясь о том, слушают его или нет:

– Ох и жизнь пошла. И надо же было так впутаться – пообещать человеку, что буду жить ради него.

Арк из вежливости спросил:

– Кому это?

– Еще лет сорок назад. Стою на балконе – я тогда еще в центре жил, своя квартира была, машина – в общем, стою рано утром, а под балконом девушка идет. Красивая – ужас страшный, спешит куда-то, только каблучки цокают. Ну, я ей и кричу: «Девушка! Девушка!». Она подымает голову, и я кричу: «Вы такая красивая, что я бы хотел жить ради вас!». Она улыбнулась и крикнула в ответ: «Живите, пожалуйста!», а сама зацокала дальше. А я вот и живу, хотя давно сгинуть бы хотел… Но не могу: обещал же.

Старичок получил свои заветные двенадцать рублей и сорок пять копеек, поблагодарил и удалился. Тим отдал деньги и Арку, и тот сразу понял, что Тим дал намного больше. Теперь ему хватит не только на буханку хлеба, но и на сахар и даже на сардины. Арк поднялся, положив сверток с чаем в тот же карман, где лежал дивный предмет, пожал Тиму руку и пообещал зайти завтра.

• • •

По пути домой Арк присел на лавочку в парке, любуясь всем, что попадало ему на глаза. Это и белка, ловко прижимавшая к себе орех и глядевшая на Арка так, будто тот собирался украсть у нее это сокровище. Возможно, это была та самая белка, которую он ограбил ранее. Особенно Арку нравилось большое и пышное дерево, возле которого он любил сидеть. Тим рассказывал, что этот карагач был высажен Юрием Гагариным накануне его знаменитого полета. Рядом с ним не было ни памятной таблички, ничего такого, но сама мысль радовала и обдавала теплом. Пока он так сидел, задумавшись и погрузившись в свои мысли, проходивший мимо человек кинул ему под ноги монетку. Опомнился Арк только спустя минуту, но тут же подобрал денежку и побежал за человеком. Как бы он ни нуждался, но просить милостыню считал недостойным занятием. Пока догонял, успел рассмотреть монетку, и она его удивила. На одной стороне была надпись на неизвестном языке, очень напоминающая ту, что они видели с Тимом на странной бутылке. На другой – тоже что-то написано, но немного иначе.

Арк успел запыхаться, пока бежал. Все время он видел спину медленно удалявшегося господина, подавшего милостыню, но, как бы Арк ни старался, у него не получалось его догнать. Он уже покинул пределы парка и продолжал бежать сквозь жилые кварталы, дворы и почти выбился из сил, а человек спокойно шагал и по-прежнему оказывался далеко впереди. Арк крикнул, подняв вверх руку с монеткой:

– Эй! Вы уронили!

Человек обернулся и застыл в ожидании. Он был в черном пальто до щиколоток, воротник которого закрывал бо́льшую часть лица. На ногах были черные же хорошо вычищенные ботинки. Наконец Арк догнал его, но сказать ничего не мог, поскольку пытался отдышаться. Тот терпеливо ждал, не выказывая ни недовольства, ни радости. Казалось, его лицо было чистым листом, на котором пока не успели изобразить эмоции. Спустя минуту Арк разогнулся, вытер пот со лба и сказал, протягивая монетку:

– Я не могу ее взять, я ее не заработал.

– У тебя еще будет на это время, – сказал человек, и голос его звучал так странно, что Арку стало не по себе.

Он вдруг четко понял, что находится в месте, в котором никогда раньше не бывал, хотя знал город лучше, чем «Отче наш», правда, эта молитва была ему незнакома. Под ногами лежал белый чистый песок, и не только рядом. Слева и справа, впереди и, вероятно, сзади простирались огромные песчаные курганы. Ветер рушил вдалеке внезапно образовавшиеся замки, но сразу же строил новые. Солнце светило будто через мутное стекло. Вокруг стало тихо, как в вакууме, и человек заговорил:

– Сегодня для тебя все изменится. От твоего выбора зависит, наступят ли перемены только для тебя или для остальных тоже. Если ошибешься, все превратится в песок.

Человек лишь двумя пальцами взял монетку из рук Арка. Его ногти были желтыми от песка.

– Тебе поможет случай, – продолжал незнакомец. – Дай мне что-нибудь из того, что тебе дорого.

Действуя скорее полуосознанно, чем полностью отдавая себе отчет, Арк достал из кармана сверток с чаем, что с полчаса назад вручил ему Тим. Мужчина подбросил монетку, поймал ее и показал Арку.

– Это значит «да», – сказал он и указал на карман, из которого Арк чуть раньше вытащил свой гостинец.

Арк дотронулся до кармана и, не веря собственным ощущениям, извлек из него еще один пакетик. Теперь их было два.

– Но ты должен знать, – сообщил человек, – если бы она упала другой стороной, ты лишился бы и первого свертка.

– Кто ты? – спросил Арк.

– Да так, – отвечал тот, протягивая монетку обратно, – всего лишь выдуманный персонаж, двигающий медленно развивающийся сюжет твоей жалкой истории.

Мужчина сделал шаг назад, отчего земля сначала слегка задрожала. От следующего шага дрожание превратилось в землетрясение. Песок сыпался со всех сторон, постепенно поглощая Арка, и уже вскоре он оказался полностью под ним.

Арк открыл глаза и обнаружил себя спящим на той же лавочке, откуда начал погоню за неизвестным человеком из сна. Белка уже вовсю разгуливала по его телу, и они встретились с ней взглядом. Арк сбросил ее с себя и поднялся, стараясь не обращать внимания на осуждающие взгляды подростков с соседней скамейки. Только он встал, как на землю посыпался песок…

– Приснится же такое, – тихо сказал он, протирая глаза и отряхиваясь от песка.

Рядом находилась песочница, и он был в полной уверенности, что игравшие там детишки решили над ним подшутить. Должно быть, он слышал их разговоры сквозь сон и его мозг построил сюжет исходя из разговоров малолетних шалунов, испачкавших его и без того грязный костюм. Однако никаких детей в песочнице не оказалось. Отряхнувшись, Арк подпрыгнул, чтобы выбить песок из ботинок, но вдруг что-то со звоном упало на асфальт, и он увидел вращающуюся на земле монетку. Ее вид завораживал и привлекал. Она и не думала останавливаться, то усмиряясь до того, что можно было рассмотреть дивную надпись на одной стороне, то снова разгоняясь и продолжая вращаться. Наконец он наступил на нее ногой и прижал к земле, затем взял в руки и стал рассматривать со всех сторон. К его большому сожалению, он не помнил, какая из сторон значила «да», а какая – «нет». Тем не менее, помня отдельные детали сна, он достал сверток с чаем и готов был подбросить монетку, как вдруг услышал голос:

– Молодой человек, ваши документы!

Арк поднял голову и увидел перед собой двоих полицейских, заслонивших своими фигурами солнце и отнявших надежду на приятное времяпрепровождение.

– А это еще что такое? – Полицейский, не дождавшись документов, взял с лавочки сверток и развернул его. Рассмотрел, потрогал пальцами и с удивлением заморгал. Захватив щепотку, перетер пальцами, понюхал и сказал: – Кажется, приплыли, молодой человек!

– Это всего лишь чай! – крикнул Арк.

– Расскажешь кому-нибудь другому, – ответил второй страж порядка. – Я тебе по своему опыту скажу, дружок: если в истории фигурирует слово «сверток», значит, ничем хорошим эта история не закончится. Веришь, нет? Вот я – заядлый курильщик еще со школы. Сейчас мне тридцать шесть, привычка по-прежнему со мной. Недавно был у деда в гостях, а тот достал пакет с деньгами, положил передо мной и сказал: «Вот. Это тебе. Когда ты родился, я бросил курить и откладывал каждый день определенную сумму». Мне было приятно, но в то же время и очень стыдно. И я избавился от этой вредной привычки раз и навсегда…

– Так это же хорошая история, – сдержанно заметил Арк.

– Опа, а у нас тут литературный критик, способный с первых абзацев различать художественные настроения! – сказал полицейский и одним движением руки поднял Арка со скамейки.

Следующий эпизод занял меньше секунды, но он был так плотно насыщен событиями, что наверняка запомнится Арку на всю оставшуюся жизнь. Мне до сих пор кажется, словно все происходило с эффектом замедленной съемки. Арк резко поднимается с лавочки, случайно выпуская монетку. Тут же он ловит ее руками и видит, как один полицейский, отшатнувшись, роняет сверток на пол, а другой, отпрыгнув, почему-то тянется за пистолетом… Перед тем как закрыть глаза в ожидании неминуемого, Арк успевает взглянуть на монетку и увидеть, что поймал ее не той стороной, которая во сне приумножила его чайный сверток. Мысленно он разделил стороны на плохую и хорошую.

Он закрыл глаза и врос в землю, ожидая выстрела или как минимум удара резиновой дубинкой по голове. К его удивлению, ничего похожего не последовало ни через минуту, ни через две. Он открыл глаза и убедился, что стоит один, только на соседней лавочке сидят подростки и смотрят ошалевшими глазами, а на земле под его ногами лежит рассыпанный чай… Он опустился и собрал чай обратно в сверток вместе с землей, веточками и пылью, затем еще раз рассмотрел монетку, навсегда запомнив, какая сторона отправляет в небытие, а какая – приумножает.

Через полчаса Арк подошел к своему дому. Он вошел, пытаясь отдышаться и привыкнуть к подъездному мраку, но с левой стороны донесся знакомый голос консьержки:

– Явился! А где сумка-то, клетчатая? Впервые вижу тебя без нее! Меняешь имидж или просто напился да позабыл ее?

Арк не разозлился, но сумки действительно не было, и он подумал, что сегодня сон ему не светит. Хотя, подумал он, на крайний случай можно оторвать твердую обложку из книги и подложить ее под голову. Не получив ответа, консьержка спросила:

– Ну-ка подскажи: древнеримская богиня удачи.

– Фортуна, – ответил Арк и стал подниматься по лестнице.

Когда он был у дверей, открыл первую, затем вторую и принялся за третью, сзади послышалось:

– Подходит!

• • •

Арк долго не мог прийти в себя, поэтому решил заварить чаек. Наконец не прозрачный, не желтый, а почти черный и такого крепкий, что сводит скулы. Он выложил на стол сверток, ключи, монетку, после чего выудил из самого глубокого кармана тот самый графин. Сделав большой глоток чая, взял монетку и снова рассмотрел ее. Под руку попалась старая, согнутая алюминиевая ложка с небольшой трещиной посередине, и Арк, глядя на нее, подбросил монетку, поймал ее и увидел плохую сторону. Ложка оставалась на месте, но, как только Арк дотронулся до нее, рассыпалась на мелкие-мелкие пылинки, которые посыпались на пол, соединились друг с другом и в тот же момент стали горкой песка…

Он положил монетку, сел на стол и задумался. Судя по всему, он начинал сходить с ума, и это было не так удивительно, как могло показаться. При таком образе жизни довольно трудно сохранять рассудок, особенно если пользуешься им только для того, чтобы посчитать, сколько денег выручишь на стеклотаре, найденной в мусорном баке. По столу пробежала мышка, но Арк не обратил на это внимания, продолжая вглядываться в стену. Потом перевел взгляд на графин и потянулся, чтобы взять его, но застыл, услышав, что в дверь настойчиво постучали. Первый раз он проигнорировал, но во второй раз постучали так сильно, что в коридоре осыпалась древняя штукатурка. Арк на цыпочках подошел к двери и посмотрел в грязный глазок, который проходил сквозь все двери таким образом, что конечная картинка казалась неприлично маленькой.

В подъезде стояли двое. Несмотря на то что линза уменьшала все размеры, один из стучавших был высокий, крепкий и коренастый, с очень тупым выражением прямоугольного лица. Одет он был в длинный плащ с бордовой подкладкой, из-под плаща в районе груди выглядывала полосатая рубашка. Второй был поменьше, а потому казался главнее. На нем была расстегнутая кожаная куртка, под ней – зеленая олимпийка с бордовым воротником. В руках он держал кожаную папочку, из которой после нескольких минут ожидания достал стопку белых листов. Он постучал еще раз, а затем прокричал:

– Глубоко презираемый должник, мы знаем, что вы дома, поскольку само наличие у вас дома говорит о нашей крайней благородности. Никто вас прессовать не будет, господин должник, давайте просто реально посмотрим на вещи. На размышление я даю вам пять минут, после мой коллега предаст вашу дверь аннигиляции.

Тот, что был покрепче, подошел ближе и тоже попытался заговорить. Казалось, он также хочет выдумать предложение поизысканнее, но получилось только:

– Э, слышь! Вышел!

Ответом им была тишина.

Они сделали еще несколько попыток достучаться до Арка, но, как известно, игнорирование – наиболее эффективное средство борьбы с проблемой. Конечно, если речь идет не о раке гортани. Напоследок тот, что помассивнее, пододвинулся как можно ближе к двери и заговорил в замочную скважину:

– Я говорить не мастер, но игрок из меня хороший. Когда я войду внутрь, мы с тобой сыграем в игру. Кто проиграет, тот зажмурится, уяснил?

Он мощно ударил по двери, та затряслась так сильно, что вибрация передалась даже Арку, из-за чего он отскочил от глазка. Придумывать ничего не потребовалось, поскольку спасение пришло само собой. Послышался звук шаркающих шагов, а потом закричала консьержка:

– Щас ты у меня сам зажмуришься, игрок! А ну пошли вон отсюда, черти!

Арк посмотрел в глазок и увидел консьержку, ловко размахивающую метлой со стальным черенком. Пока один отбивался, защищаясь папочкой, в которой, судя по звуку, лежало что-то металлическое, второй клеил на дверь белый лист. В то время как в подъезде происходила борьба, Арк успел вернуться на кухню, чтобы сделать долгожданный глоток чая. Опять его внимание привлек сосуд. Прежде чем взять его, Арк вымыл руки и обнаружил, что раковина снова забилась. Он открыл шкафчик под ней, достал пластиковую бутылку со средством от засоров, но она была почти пустой. Ценник сообщал, что пробивать засор придется вручную. Только он погрузил руки в грязную воду, как в дверь снова постучали. Но теперь гораздо деликатнее, тем более что постучали, используя специальный стук, «для своих»: три частых удара, пауза и еще три частых стука. Арк, вытерев руки о тряпку, подошел к двери, посмотрел в глазок и открыл дверь.

Прежде чем войти, Тим сорвал с двери лист и протянул его Арку. На листике была напечатана его фотография, а под ней большими буквами было выведено слово «ДАЛЖНИК».

– Завел бы себе собаку, что ли, – сказал Тим, пройдя на кухню. – О, чаечек!

Арк сразу приметил, что Тим выглядит немного нервно. К тому же он довольно редко заходил в гости. Тим вытащил из кармана маленький орешек и кинул его на пол. Тут же из-под плинтуса выскочила Алиса, схватила орешек и, довольно зашевелив усиками, скрылась в том же направлении. Тим сел на стул и заговорил:

– У меня знакомая была. Купила новую сим-карту, а прошлым владельцем был должник, и ему каждый день звонили десятки банков. Так вот, она поставила эту симку трехлетней дочке в планшет, и малая отвечала на звонки. Так она и научилась говорить… – Тим умолк на секунду и снова заговорил: – Я на десять минут зашел, мне нельзя оставлять ларек, а то я себя уволю за прогулы. Хотел предупредить, что полчаса назад какие-то люди приходили. Кое-что искали.

– Что искали? – спросил Арк, выкинув в мусорное ведро лист со своим фото. – Что за люди? Выглядели как хорошие люди?

– У одного шрам был здоровенный – думаю, добрыми делами такой не заработаешь. А искали они графин, – он кивнул на стол, где стоял странный сосуд, – кажется, этот.

Но, прежде чем взять сосуд, Тим вдруг обратил внимание на монетку, лежавшую рядом. Он взял ее в руки, рассмотрел, спросил, что это, и, не дожидаясь ответа, сказал, что у него есть знакомый нумизмат, который отвалит за такое не меньше тысячи.

– Тысячу? – Арка это искренне поразило.

К примеру, когда ученые рассказывают о масштабах вселенной, они орудуют настолько огромными цифрами, что человек не в состоянии понять, сколько это. Ни у кого на свете нет миллиарда килограммов, чтобы суметь представить вес какого-нибудь спутника Юпитера. Никто в мире не проходил триллион километров, и потому ему довольно трудно до конца осознать, насколько велико расстояние между Плутоном и Солнцем. Точно так же и с Арком. В его руках настолько редко оказывалась тысяча, что это число стало для него бессмысленным. Он чуть было не спросил номер знакомого, но вовремя вспомнил, что у него нет телефона, а монета, которую Тим держал в руках, может оказаться куда полезнее, чем какая-то тысяча.

– Или, может, даже две… – сказал Тим, положив монетку на ноготь большого пальца. Арк не успел даже возмутиться, как Тим подкинул монету, поймал ее в воздухе, открыл ладонь и увидел плохую сторону. – Нет, наверное, все-таки тысячу.

Только он произнес эти слова, как вдруг Алиса, секунду назад повисшая на его штанах, упала на пол, потому что у Тима исчезли штаны.

– Слава богу, Алиса не залезла выше, – сказал Арк, забрав монетку. – Я хотел тебя предупредить.

Арк дал Тиму полотенце, чтобы тот прикрылся, и Алиса снова забралась к нему на руки и стала разгрызать орешек. Арк вкратце пересказал события, случившиеся после того как он ушел от Тима, и звучало это в целом как гнойное воспаление центра фантазии, но очков в копилку доверия добавлял тот факт, что прямо сейчас Тим сидел без штанов. Видимо, в его голове что-то сложилось, потому что он, совсем забыв о штанах, потянулся, взял в руки сосуд и стал рассматривать выемку в пробке.

– Понимаешь? – спросил Тим.

– Не совсем.

Тим взял в руки монетку и вставил ее в пробку. Что-то мелодично щелкнуло, и пробка стала вращаться вокруг своей оси, до тех пор пока полностью не выкрутилась из сосуда. Когда она упала на пол, они увидели, что графин постепенно стал наполняться густым дымом, который сначала вышел из графина, а потом равномерно заполнил всю кухню.

Арк и Тим закашлялись. Дым был таким густым, что они не видели лиц друг друга, хотя сидели на расстоянии вытянутой руки. Арк поднялся, чтобы открыть окно, но силы, казалось, покинули его, и он упал на пол без сознания. То же случилось и с Тимом.

Циан остался доволен и отдал зеркало. Молва быстро прошла по городу, и уже на следующий день к Циану выстроилась целая очередь не только из нищих, но даже (и особенно!) из богатых людей, которым хотелось урвать себе что-нибудь за просто так. Поначалу Циан очень обрадовался этому и с удовольствием принимал гостей, выслушивая их истории. Скучная жизнь, заполненная рутиной и деньгами, на какое-то время превратилась в сплошное веселье, поскольку люди сначала рассказывали только хорошие истории. Но чем больше людей проходило сквозь его уши, тем мрачнее становились истории и тайны, которыми они делились. Внезапно для себя он понял, насколько порочны окружающие его люди. Он выслушивал истории об изменах, предательствах, даже убийствах. Начальник полиции был главным вором, о сиротах никто не заботился, и очень часто они погибали прямо на улицах. Что и говорить, если даже король уселся на свой трон только благодаря тому, что отравил своего отца и выкинул на улицу годовалого сына. И таких историй было немало…

Однажды к Циану пожаловал сам король, которому тоже захотелось получить что-нибудь бесплатно. Циан принял его не без отвращения, поскольку держал в памяти те жуткие факты о нем и они не были просто слухами. Циан попросил и короля поведать историю.

– У меня была собака, – начал король, полностью уверенный в силе своего слова, – которая умела считать до сорока. Сначала она лаяла один раз, затем умолкала и лаяла уже два раза…

Рассказчик из короля был прескверный, и сам рассказ показался Циану глупой выдумкой, о чем он и сказал королю.

– Лучше расскажите о вашем отце, – попросил Циан. – А еще лучше – расскажите о вашем сыне…

Король страшно разгневался и даже разбил несколько зеркал, попавшихся ему под руку. Король припомнил, что именно он сам позволил Циану взять кости, с которых началось его славное и прибыльное дело. Циан не отрицал этого, однако справедливо заметил, что денег он и не просит, а хочет услышать только интересную историю. Король даже успокоился и, немного подумав, стал рассказывать другую историю:

– У меня была кошка, которая умела считать до тринадцати… Сначала она мяукала один раз, затем умолкала и мяукала уже два раза…

Циан вздохнул и выслушал до конца эту глупую историю. Король, увидев, что Циан совсем не заинтересован, вспылил и ушел, пообещав отомстить. Он намекнул Циану, что люди, знающие так много, очень часто исчезают при загадочных обстоятельствах. Циан пропустил это мимо ушей, потому что неоднократно слышал угрозы от людей, чьи истории показались ему глупыми или выдуманными. Так и продолжал Циан, все сильнее теряя веру в людей и приобретая все большее желание со всем покончить.

В один очень солнечный день к Циану пришел человек, который не стал ничего просить бесплатно и истории рассказывать тоже не пожелал. Еще не рассказав сути дела, он предпочел расплатиться монетой, подобной которой Циан еще не видел. Все новое так интересовало Циана, что он не смог отказаться, поэтому принял монету и выслушал заказ. Мужчина сказал:

– Мне нужен сосуд, на дне которого кто-нибудь сможет найти истину. Это должен быть графин для вина.

Он подал Циану небольшой клочок бумаги, где было выведено несколько неизвестных ему символов и слов на древнем, давно позабытом языке. Человек спросил, сможет ли Циан написать это на сосуде, и тот ответил утвердительно.

Пока разогревалась печь, постепенно смягчая песок, Циан рассматривал монетку и пытался убедить посетителя рассказать какую-нибудь историю.

– Судя по всему, уважаемый господин, вам есть что рассказать, – заметил Циан, глядя на необычного гостя.

Тот согласился со сказанным и поблагодарил за комплимент. Циан принялся за работу и готовился выдувать стекло, собираясь превратить его в графин, а человек тем временем заговорил:

– Я расскажу тебе историю, но не о себе, потому что вряд ли найдется жизнь, которая была бы скучнее и однообразнее моей. А поведаю тебе об одном человеке, который увидел костер. Он был совсем маленьким и жил в семье кузнеца, который по доброте душевной приютил сиротку в своем дворе. Так вот, однажды ночью этот мальчик увидел костер, достигающий небес. Покинув двор, он пошел в его сторону и шел всю ночь. Но к тому времени, когда он достиг цели, костер уже потух, и на его месте оставалось только дымящееся пепелище.

Циан слушал внимательно, и страх пробирался все глубже. Он не мог ответить, поскольку даже секунда промедления навсегда испортила бы материал, из которого он делал графин. Стекло застыло бы, и его пришлось бы плавить снова. Оно стало бы хрупким, поэтому он не отвлекался от работы, слушая человека. А тот продолжал:

– Мальчик сунул руку в пепел и достал оттуда человеческую кость. Она так странно обгорела, что напоминала кинжал. Дома он обтесал ее камнем и заточил, сделав кость острее лезвия. Из украденной кожи он сделал рукоятку, а сам кинжал спрятал под большим камнем. Когда в следующий раз он пришел на то место, чтобы полюбоваться своей работой, кинжала там не оказалось. Кто-то украл его. На следующий день мальчик узнал об убийстве, совершенном костяным орудием. Он так испугался, что сбежал из двора. Он бежал день и ночь, пока совсем не лишился сил. Тогда он упал посреди пустыни, но его нашел другой добрый человек, который и приютил сиротку.

На секунду Циан остановился. Ему казалось, он совершит ошибку, если сейчас же не остановится и не выгонит этого человека. Но ведь тот заплатил деньги и рассказывал историю, которую Циан и сам позабыл: так давно она случилась. А гость продолжал:

– Однажды ночью мальчик снова увидел огонь, врезающийся в небо. Так же как и в прошлый раз, он вышел за двор и пошел в сторону огня. И снова он шел всю ночь и весь день, но добрался до цели только на следующее утро, когда костер погас, а на земле лежал теплый пепел. Мальчик увидел тела караванщиков, разбитых ночным налетом, в костре догорали вещи и товары, которые разбойники не смогли унести с собой. Мальчик погрузил руку в пепел и достал оттуда что-то твердое, прозрачное и острое. Позже он назовет этот материал стеклом и станет делать из него оружие для воинов, зеркала для дам, украшения… Что и говорить! Он сделает трон для короля, которого презирает за обычные вещи, свойственные любому королю, пытающемуся удержать власть.

Мужчина встал и прошелся, разглядывая полки с разнообразными товарами, которые вышли из той же печи, у которой сейчас возился Циан. Он заканчивал работу, ему оставалось лишь нанести гравировку и остудить сосуд, чтобы избавиться от этого человека. Он спешил, но делал все с большим мастерством.

– А что было дальше, – спросил Циан, – с мальчиком?

– У него все замечательно, – с улыбкой ответил гость. – Он совершенствовал свои навыки, превращаясь в настоящего мастера, а вскоре открыл свое дело, которое не просто озолотило его… Золото – какой пустяк! Он так разбогател, что стал брезговать им, предпочтя вместо платы слушать человеческие истории: банальные глупости, нелепые каламбуры, забавные совпадения, жалкие слухи, но еще и тайны. Мальчик, превратившийся в мужчину, в мастера, узнал гораздо больше, чем положено знать человеку его рода деятельности. Он не был ни летописцем короля, ни его придворным колдуном, ни сыном, но он слишком много знал о короле. А это могло бы пошатнуть положение нашего владыки.

– Эта история мне знакома, – спокойно продолжил Циан, выводя буквы на еще мягком стекле. – Я уже слышал ее.

Циан вывел последнюю букву и на секунду опустил сосуд в холодную воду.

– Знаю, – произнес гость. – Почему бы тебе теперь не записывать истории?

– Зачем? – спросил Циан, вытерев и рассмотрев только что сделанный графин.

– Чтобы помнить, чем они заканчиваются.

– Чем же закончилась история о мальчике, который бежал к огню?

– Тем, что он обжегся, – ответил посетитель. – Там так и написано.

Циан посмотрел на надпись, сделанную им же, и почувствовал, как немеет его тело. Руки больше не слушались его, ноги готовы были вот-вот уронить тело, а голова казалась пустой. Все гудело, пульсировало и шаталось. Циан отошел назад, упершись рукой в раскаленную печь, но не почувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Даже когда в следующий момент его тело рассыпалось на едва видимые пылинки, осыпавшиеся грудой мелкого песка, он ничего не ощутил и не понял.

Гость, оставшийся в одиночестве, подобрал упавший графин и очистил его от пыли. Затем нашел в комнате метлу и аккуратно смел весь образовавшийся песок в одну небольшую кучку, которую аккуратно засыпал в сосуд. Из внутреннего кармана он достал пробку с поперечным разрезом, после чего закупорил графин и покинул плавильню Омэна Ибн Циана. Уже на следующий день графин был передан гонцу, который доставил его на край света. Гонец спешился с коня, до смерти перепуганного небесконечностью сущего, затем размахнулся и бросил графин в океан, служивший границей между живыми и мертвыми.

– И к чему ты это щас? – спросил джинн, удивленно глядя то на Тима, то на Арка.

– Сто тысяч? – Арк был снова поражен, но у него опять не было материала, чтобы сравнить и удивиться еще больше.

Тим вытер лицо полотенцем, которым до этого прикрывал отсутствие штанов, и продолжал:

– Не слишком уж мне верится, что это просто так. Ты что, Стивена Кинга не читал? Языком мелешь так, будто все книги на свете написал, а не знаешь, отчего люди могут быть такими недоверчивыми. Помнишь, у него был рассказ про черта, который открыл магазинчик с бесплатными вещами? Человек взял пылесос, а потом этот же пылесос засосал человека внутрь себя, оставив в мешочке для пыли одни только кости и кишки. Или как бабка, которая взяла стеклянную банку, а потом сама оказалась в этой банке. Ну или как-то так, я сам не читал, только слышал.

– Ладно, – спокойно сказал джинн, понимая, что с этими ребятами спорить бесполезно. Он взял в руки белую мышку, пробегавшую мимо, и добавил: – Представим, что эта мышка больше всего на свете желает, чтобы у тебя появились штаны. Так исполним же ее желание и прикроем этот срам наконец.

В следующий момент у Тима появились шикарные, хоть и немного старомодные штаны, чем-то напоминающие шаровары, что были на джинне. Он продолжал:

– А всем скептикам, собравшимся в этой комнате, хочу официально заявить: я – существо, появившееся мученическим образом и таким же образом обретшее магические способности, что является в меньшей степени даром, а в большей – настоящим проклятием. Сделай я что-нибудь не так, меня тут же лишат лицензии, после чего крепкие ребята запакуют меня в безалкогольное пиво, и меня никто никогда не найдет.

Наступило молчание, во время которого Арк пытался осмыслить, насколько серьезны его проблемы с головой. Тим, наверное, занимался тем же, а вот странный гость нетерпеливо болтал ножкой и поглядывал в окно. Арк встал и вышел из кухни. Новый вид квартиры скорее смущал, чем радовал. Никогда он не видел такой дорогой мебели. Матрас исчез, пустые шкафы полностью преобразились и были наполнены разнообразной утварью вроде чайных сервизов, коллекции керамических ножей, хрустальных блюдец. Окна стали пластиковыми и были приоткрыты, хотя этого и не требовалось, потому что в квартире пахло свежими цветами. Вернувшись на кухню, Арк заявил:

– Возвращай все к тому, как было. Я не согласен.

– Как? – оторопел джинн. – Что значит: не согласен?

– То и значит. Мне ничего этого не нужно.

– Ну, если бы мы встретились этак тысячу лет назад, у тебя, возможно, и было бы право голоса, но теперь я сам решаю, что нужно людям.

Арк схватил топор, висевший на большом магните над раковиной, и со всей силы ударил им по столу, отчего тот пошел страшными трещинами. Джинн отскочил и ударился головой о холодильник.

– Ты совсем, что ли, сдурел?! Ты хоть знаешь, каким умственным усилием достигается такая совершенная материальная форма? Это тренируется тысячелетиями!

– Верни все, как было! – закричал Арк и замахнулся еще раз, готовясь ударить по шикарному ковру.

Джинн вздохнул, и в следующий же момент квартира откатилась к предыдущей версии. Тим на всякий случай схватился за штаны, надеясь удержать их на себе, если вдруг гость передумает и захочет их отобрать.

Джинн потер макушку, где уже от двух ударов успела выскочить внушительная шишка:

– Послушайте…

– И слушать ничего не хочу. Забирай свой дурацкий графин, дурацкую монетку, забирайся вовнутрь и катись подальше! Я вообще понятия не имею, как ты здесь оказался.

– Монетку? – удивленно спросил джинн.

Тим поднял с пола пробку, которой какое-то время назад была заткнута бутылка, вытащил из нее монету и протянул джинну. Тот долго рассматривал ее, то ли не веря своему счастью, то ли пытаясь вспомнить, откуда она. Наконец он взял ее в руки и спросил:

– Где вы ее взяли?

– Какой-то странный тип кинул мне ее под ноги в тот день, когда я обнаружил графин. Ты меня слышал? Катись со своими чудесами.

– Боюсь, теперь это невозможно, – как-то загадочно произнес он. – Судя по всему, ты меня навсегда освободил, а не вызвал временно…

Он впервые (за год, два, тысячелетие?) вдохнул свежего воздуха и ничего не почувствовал. Хоть он и не дышал, но не мог же он не ощутить запах моря, не увидеть любимый песок, оказавшийся под ногами, и не заметить двух человек, лежавших без сознания на этом драгоценном песке. Это были единственные люди, которых он видел за все время заточения, не считая, конечно, Настасьи. Но была ли она человеком? Как бы там ни было, он опустился на колени и стал приводить этих несчастных, выглядевших одичалыми, в чувство.

Моряки, впрочем, очнулись очень скоро. Открыв глаза и поймав фокус, они одновременно отскочили от гостя, схватили первое, что попалось под руку (по два внушительных и острых булыжника!), и поприветствовали гостя.

– Не знал, что у вас так принято, – смутившись, сказал Циан, понемногу пятясь от безумцев. – Но в моем городе, если вы теряете сознание, а вас приводят в чувство, вы должны обнять человека, а после накормить его колбасой. У вас есть колбаса? С объятиями пока не будем торопиться.

– Нет, – ответил один из моряков, бросив в песок один из двух булыжников. – Но я каждый день о ней думаю.

– Я – тоже, – добавил второй моряк, но булыжник оставил при себе.

– Послушайте, ребята, если бы я мог, я обязательно сделал бы так, чтобы перед вами сейчас оказалась целая тарелка, наполненная разнообразными колбасами, но…

Он не успел закончить, поскольку перед моряками действительно образовалась широкая глубокая тарелка, доверху наполненная колбасой. От удивления первый моряк уронил свой булыжник, и тот упал прямо в тарелку. Послышался звон стекла, часть колбасы высыпалась в песок, но это никак не помешало тому, что оба моряка бросились на колени и стали пожирать ее, не обращая внимания ни на песок, ни на осколки…

– Приятного аппетита, что ли… – проговорил джинн, не понимая, что сейчас произошло.

Наевшись до отвала, моряки повалились на спину и тяжело задышали. Джинн терпеливо ждал, но интерес его был так велик, что он не унимался и продолжал спрашивать:

– А чего бы вам еще хотелось?

– Пива! – через силу сказал один из них.

– Что ж, – отвечал джинн. – Давайте попробуем как в прошлый раз. Если бы я мог, то обязательно…

Не успел он закончить, как перед моряками выросла груда песка. Подул ветер, песок осыпался, а под ним оказалась деревянная бочка. Моряк, не выпускавший из рук булыжник, ударил острым краем о бочку, и оттуда хлынул поток темного пива. Он присосался губами и пил до тех пор, пока снова не повалился на спину. Тогда к бочке примкнул другой. Через несколько минут и он тоже свалился и тяжело задышал.

– Что ж, – отвечал волшебник, только-только открывший, что он волшебник, – давайте в третий раз попробуем. Чего бы вы хотели?

– Десерта! – не раздумывая, пробормотал первый.

– Нет! – второй набросился на него и схватил за горло. – Домой! Хочу домой.

– Домой, – повторил первый, сбросив с себя взбесившегося товарища. – Сделай так, чтобы мы вернулись домой.

Джинн взглянул на хилую хижину, стоявшую неподалеку, и попросил неизвестно кого сделать так, чтобы моряки вернулись домой. Через секунду песок накрыл два тяжело дышавших тела, а спустя другую подул ветер, и на месте моряков осталось только два довольно больших следа.

Исполнив последнее, третье, желание, джинн хотел было прогуляться по острову, поискать кого-нибудь еще, но только исчезли моряки, он, как и в первый раз, осыпался пылью и снова оказался внутри графина. Пробка встала на место, Циан опять оказался замкнут.

Вскоре наступил прилив. Волны подхватили стоявший на берегу сосуд и унесли его обратно в море.

Снова оказавшись в стеклянной тюрьме, Циан осознал трагедию своего положения. Все время, до того как его впервые освободили, он считал, что умер и наблюдает загробную жизнь. Он был поражен безыдейностью смерти, отсутствием у нее воображения, свойственного живому.

Его пристанище, в котором он пробыл столько времени, представляло собой небольшую каморку, походившую больше на шкаф, чем на комнату. С презрением смотрел он на свою обитель. Крошечная клетка, шагов в пять длиной, имевшая жалкий вид из-за своих желтых, пыльных и отстававших от стен обоев. К тому же она была до того низкая, что, будь он хоть на несколько сантиметров выше, ему непременно стало бы неуютно находиться в ней из-за мысли, что он вот-вот стукнется головой о потолок. Мебель состояла в сговоре с помещением: были один старый стул, всякий раз скрипевший, когда на него садились, маленький стол в углу, усеянный грудой белых листов, и, наконец, неудобная, неуклюжая, но широкая софа, занимавшая почти всю стену и половину ширины всей комнаты. Когда-то она была обита ситцем, но теперь стояла в лохмотьях, употребляемых в качестве и подушки, и простыни, и одеяла. Также у софы стоял маленький столик, за которым он обедал. Стоит сказать и о том, что между софой и одной стеной имелась маленькая дверца, ведущая в отвратительную комнатку неизвестного происхождения. Она вся была закоптившаяся, чем-то напоминающая деревенскую баню, и там повсюду были пауки, потому Циан никогда ее не открывал.

Единственным счастьем, коротким светлым мгновеньем во всем этом беспроглядном мраке была Настасья. Раз в день она без стука входила в его комнату и приносила еду и чай. Она не разговаривала с ним, не отвечала на его вопросы, часто даже не смотрела в его сторону… Только ставила поднос и удалялась. В следующий раз заходила с новым подносом, старый забирала и так же молча удалялась. Он и плакал, и молил ее, и кричал на нее, но она ни разу не ответила. Однажды он попытался броситься на нее с кулаками, но Настасья ловко вывернулась, скрылась за входной дверью и не появлялась несколько столетий, если переводить в понятное нам всем время. Он попытался выглянуть за дверь, туда, где скрылась девушка, однако его ждал парадоксальный тупик. Открывая дверь и входя в нее, он раз за разом оказывался в этой самой каморке, где и продолжал влачить свое жалкое существование.

Лишившись единственного, пускай и молчаливого, друга, Циан взялся сочинять, что и подобает делать каждому, имеющему разбитое сердце и уничтоженную душу. Однако и первые, и последующие стихи выходили ужасными, и он перевел, наверное, миллиард листов, пока не отказался окончательно от этой идеи. Несколько лет подумав, он обратился к прозе, и это понравилось ему больше. Сначала Циан попытался написать приключенческий роман о тех моряках, что встретились ему какое-то время назад, но очень скоро ему это наскучило.

Сначала Циан описал собственную жизнь, прибегая к ярким метафорам и сложным эпитетам, но надо напомнить: он был молод, – а потому материал для письма очень скоро иссяк. Он изложил всю свою жизнь и ужаснулся тому, сколь мало листов это заняло. Тогда Циан стал писать о том, что знал лучше всего, – о ремесле. Он излагал рецепты и формулы, отлично вписавшиеся в великие книги по искусству алхимии, однако вскоре опять столкнулся с тем, что его знания иссякли, а он даже не использовал и тысячи листов. Долгое время Циан не знал, чем себя занять и о чем стоило бы написать, пока в один прекрасный день его снова не призвали…

Он вновь оказался на песчаном берегу и сразу же бросился целовать песок, один из своих любимых материалов. Тут он увидел босые женские ноги, погруженные в песок, а потом и саму девушку, державшую в руках его графин. Он удивился тому, что она совсем не испугалась его появления. Циан встал напротив нее и увидел, что глаза ее покрыты белой непрозрачной пленкой. Тогда он встал и, стараясь не испугать ее неожиданным появлением, тихо сказал:

– Чего пожелаешь, прекраснейшее, но беднейшее из существ?

Девушка совсем не обратила на него внимания. Она продолжала щупать сосуд, водя пальцами по гравировке, но тут же убирая их, словно обжигаясь… Тогда Циан понял, что она не только не видит, но и не слышит. Он аккуратно дотронулся до ее бледного локтя и впервые за долгое время ощутил тепло человеческого тела. Девушка испугалась, но не убрала руку. Она дотронулась сначала до его пальцев, внимательно ощупывая каждую косточку, словно впервые держала кого-то за руку. Затем прикоснулась к его лицу и улыбнулась, но ничего не сказала. Циан понял, что она лишена и этого дара.

Тогда он встал рядом с ней и повел ее вдоль берега. Ему и самому хотелось пройтись, почувствовать под ногами влажный песок, задрожать от холодных волн, время от времени выбиравшихся так далеко на берег. Он глядел на горы, видневшиеся вдалеке, слушал шум моря, очаровывавший слух, и понял, чего могла бы пожелать эта девушка.

В следующий момент пленка, отделявшая ее взгляд от мира, исчезла. Девушка остановилась, и ее глаза забегали, не зная, за что ухватиться. Не дав ей как следует рассмотреть песок, лежавший у нее под ногами, Циан сделал так, чтобы она услышала шум моря и крик чаек, носившихся над его поверхностью и то и дело выдергивавших оттуда зазевавшихся рыб.

Она долго привыкала к новым чувствам, то садилась на землю, рассматривая камни, песок, ракушки, воду, то снова поднималась на ноги и с глазами, горевшими огнем любопытства, прислушивалась ко всему, что теперь могла слышать. Наконец она впервые посмотрела на Циана, который должен был осуществить еще одно ее желание, но тянул, стараясь как можно дольше насладиться такой редкой, но долгожданной свободой. Девушка смотрела с надеждой, и Циан исполнил ее последнее желание.

Сделав это, он тут же дотронулся до ее губ, не дав им раскрыться. Они сели на берегу, оставив графин возле ног. Его омывало волнами, и с каждой новой волной он удалялся все дальше и дальше. Когда графин полностью исчез из вида, Циан поднялся и сказал:

– Просто хотел, чтобы ты насладилась молчанием. Для тебя это была последняя возможность.

Непонимающе посмотрев на Циана, девушка тут же снова обратила взгляд в сторону моря. Солнце постепенно тонуло за линией горизонта, отбрасывая яркий мост, словно приглашая за собой.

– Красиво здесь, правда? – спросил Циан.

– Правда, – ответила девушка.

• • •

Вернувшись обратно, Циан понял, что будет писать. То, что люди доверяли ему: их желания, истории и тайны. Он вернулся к самому-самому началу и вспомнил первых людей, приходивших к нему в мастерскую и расплачивавшихся не деньгами, а своими историями. Почему-то в памяти всплыл один немолодой мужчина, нищенствующий художник, которому очень уж хотелось привезти домой хоть какой-нибудь сувенир или подарок. Циан дал ему украшения, столовые приборы, игральные кости, краски и много другого. Когда пришло время расплачиваться, старик признался, что денег у него нет, и спросил, можно ли ему расплатиться хорошей историей. Тогда Циан согласился и выслушал рассказ, запомнившийся ему на долгие годы.

– Я жил в очень большой и очень бедной семье, у нас иногда не было денег, даже чтобы купить хлеб. Когда мне было семь, к нам в дом пришел наш сосед – старик, занимавшийся тем, что писал иконы с изображением давно забытых святых. Он сказал, что будет платить родителям за то, что они позволят ему учить меня рисованию. Родители согласились, потому что знали его как очень спокойного и доброго человека. Он рисовал мои портреты, учил меня обращаться с красками, помогал моим родителям материально. Но чем старше я становился и чем лучше обращался с кистью, тем сильнее болел старый художник. К тому времени, когда мою первую картину повесили в молитвенном доме, он уже практически не вставал с постели, не мог держать ложку и с трудом дышал. Его последним желанием было, чтобы я написал его портрет. К сожалению, он не дожил до того дня, когда я закончил, но это полотно сейчас висит в доме моих детей, и для меня это так же священно, как то, что этот человек когда-то спас мою семью.

После старика были другие люди, сотни, тысячи, которым хотелось рассказать историю и получить взамен какой-нибудь товар. Циан помнил каждое слово и записывал все, не отвлекаясь ни на кровать, поросшую лохмотьями, ни на дверцу, за которой копошились пауки. Даже возвращение Настасьи, казалось, совсем его не заинтересовало… Хотя, конечно, в душе он очень обрадовался, но предпочел сделать вид, что не заметил того, что она куда-то уходила. Каждое утро она входила с прежним, безучастным, выражением лица, но теперь стала задерживаться, как бы подглядывая: что такое Циан там пишет? Однажды он повернулся как раз в тот момент, когда Настасья, вытянув свою длинную шейку, заглядывала в листы. Та жутко смутилась и тут же поспешила удалиться, но Циан сказал:

– Если хочешь, я тебе с удовольствием почитаю.

Впервые за все время она отреагировала на Циана. Настасья не вышла, как это бывало обычно, а поставила поднос на стол, сама села на софу, сложила руки на коленях и действительно приготовилась слушать. Циан, не рассчитывая на то, что она согласится, так разволновался, что вырвал несколько листов: так быстро он их переворачивал, стараясь найти что-нибудь трогательное, способное поразить такую холодную, безучастную женщину… Наконец он прочистил горло и стал ей читать:

– Я затеяла уборку в доме и поручила маленькой дочери смахнуть веником паутину отовсюду, куда она только дотянется. Через пару часов вижу, что паутины нигде не осталось, кроме как в одном углу кладовки. Я говорю: «Смотри, тут пропустила. Давай уберу!» – на что она ответила: «Не пропустила, просто не захотела и тебе не дам, ведь там два паука живут. Вдруг он за ней ухаживал, ухаживал, а она только сегодня взаимностью ответила? Может, они сидят, радуются, а тут я со своим веником…».