Меня зовут Климачев Владимир Александрович, и вот какая история случилась со мной в декабре 2014 года.

Десятого декабря я встал с постели примерно около одиннадцати часов утра. Я всегда любил высыпаться, когда находился в отпуске. Первым делом, что я сделал, это пошел на кухню. Почему, спросите вы? Ну, потому, что я не люблю все делать, как нормальные люди: идти в ванную, мыть руки, лицо, бриться, чистить зубы.

Итак, я ступил голыми ногами на холодный кухонный линолеумный пол. Дрожь дернулась у меня в районе икр, а затем поднялась и пробежалась, вибрируя, по спине, лопаткам и плечам. Я схватил фильтр с водой, налил в электрический чайник, стоявший на столе в центре, и нажал на кнопку, загорелась лампочка под кнопкой, повествующая о том, что чайник начал работать. Затем уже я решил отправиться в ванную. В ванной я включил горячую воду, вымыл лицо, помыл руки с мылом, а также почистил зубы. Не прошло и пяти минут, как я уже сидел на кухне и пил растворимый кофе с бутербродами.

Позавтракав, я решил сходить в ближайший магазин за продуктами, потому что в холодильнике не было ничего. Я, недолго думая, собрался, надев теплые брюки, рубаху с длинным рукавом, сверху на рубаху надел вязаный свитер, обулся в зимние, начищенные до блеска черные кожаные ботинки, а сверху на свитер накинул пуховик, и вышел из дома, захлопнув дверь.

В подъезде было тихо, лишь только резкий запах сигаретного дыма сверлил мой нос. Я спустился этажом ниже и увидал Муравьеву Наталию Семеновну. Она стояла около своей входной двери и курила, взгляд у нее был очень убитый, или, я бы сказал, усталый, под глазами мешки после очередной попойки. Ее белые сальные, растрепанные в разные стороны волосы, я вам скажу, были настолько грязные, что мне хотелось ей не сказать, а как-то намекнуть, чтобы она помыла голову, хотя это было не мое дело. Она встречалась, кажется, с Сергеевым Иваном Степановичем, ну, если мне не изменяет память. Он обычный работяга, ничего особенного, но буквально на днях она с ним рассталась и начала пить, много курить. Я даже сказал бы, ну, я, конечно, не хотел бы ее оскорблять, но на мой взгляд она была не доской, или, как сейчас выражаются многие, фигура, как у фанеры. Она скорее была хуже. Я не знаю, может, она болела дистрофическим заболеванием, может, нет, ну, не столь это важно. Но вы не можете себе представать, какая она была худая. Откровенно я вам скажу, что, глядя на ее лицо (ну, если это можно назвать лицом), у меня сердце кровью обливалось. На ее лице были лишь видны серые глаза, и скулы чуть выше щек торчали, как мослы. Маленький ее череп был обтянут кожей. Живот был впадиной под костлявыми, обтянутыми кожей ребрами. Вы можете мне не поверить, но я вам клянусь, настолько она была худа. На худых ее ногах были надеты черные с начесом джинсы, зимние кожаные сапоги, наверху на ее тонких бамбуковых руках был белый свитер. Она затушила сигарету в пепельнице, пепельница висела на перилах, она представляла собой вскрытую консервную банку.

– Здравствуйте, – поприветствовала меня Муравьева.

– Здравствуй, – ответил я.

Она приоткрыла дверь и зашла к себе в квартиру, а я спустился этажом ниже и вышел на улицу.

Первая мысль, которая посетил мой мозг после того, как резкие порывы морозного воздуха ударили мне в нос, была: «Не погода, а Северный полюс». Действительно, на улице бушевал ветер. Снег ложился хлопьями, все вокруг было засыпано. Деревья во дворе стояли, украшенные инеем. Пара автомобилей (ну, если бы я знал их марки, то обязательно сказал бы вам) были засыпаны снегопадом.

Чуяло мое сердце, что это зима будет суровой.

Поднялся ветер. Взглянув вперед, я не мог поверить своим глазам. Хлопья, словно плывущие на крыльях снежного бурана, закручивались в потоках сильного ветра, и вот-вот наступило бы вьюжное торнадо. Я пошел вперед в сторону магазина. Снег хрустел под ногами, как попкорн. Ветер резал мне открытые участки тела, словно меня ударяли плеткой от кнута. Ветер попадал мне в рукава, за шиворот, на губы. И вот наконец я зашел в магазин.

Внутри магазина было не больше четырех покупателей. Из них две бабушки, обе в темно-серых зимних пальто, но у одной на голове был вязаный платок, а у второй зимняя шапка. А также я увидал молодую пару. Я взял корзинку и отправился вглубь. Я прошел витрины с импортным алкоголем, потому что цены, как мне показалось, ничем не отличались от номеров телефонов. Дальше я заглянул в отдел, где на витринах лежали полуфабрикаты: замороженные пельмени, манты, котлеты, вареники. За прилавком стояла молодая красивая девушка в рабочем темно-оранжевом фартуке. Первая мысль у меня возникла: «У кого из их начальства такая больная фантазия?»

– Девушка, можно мне килограмм русских.

– Да, конечно.

Она взвесила мне килограмм пельменей, затем я отправился в колбасный отдел. Там я взял копченую курицу, две палки копченой колбасы, после две буханки хлеба в отделе справа и помчался на кассу.

– С вас тысяча восемьсот рублей, – произнесла кассирша, обнажая свои жемчужные зубы.

Я достал деньги и рассчитался. Как только я сложил все содержимое в пакет, я вышел на улицу. И меня охватил глобальный ужас. Декабрьская вьюга разбушевалась, она как будто превратилась в смерч, сметавший все на своем пути. Мелкие снежинки царапали мне лицо, ощущение было такое, как будто я брился очень острой бритвой. Но, завернув за угол, я как будто опешил, ветер на секунду стих, как будто природа затаила дыхание. Снежные хлопья повисли в воздухе. Мне это представлялась так, как будто кровь застыла в моих жилах. Но, пройдя через дом, я тут же разморозился. Снова ветер начал свирепствовать, и я быстро забежал в подъезд. Я лишь спрятался от снежной бури, но в подъезде было не лучше. Резкий запах сигаретного дыма ударил в мой нос.

– Слушай, ну не хочу я работать на этой работе, – я услышал резкий женский голос.

– Да ты нигде не хочешь работать, привыкла висеть на моей шее, – в ответ ей огрызнулся немного заплетающийся грубый мужской бас.

Я поднялся выше этажом и увидал Муравьеву Наталию, она стояла курила и ругалась с мужчиной, на вид разменявшим четвертый десяток, с длинными, почти до плеч черными волосами. Он был в джинсах и темном свитере, в правой его руке между указательным и большим пальцами торчала наполовину выкуренная сигарета, а в левой бутылка водки «Родник Классический».

– Не мусорите здесь, – строго сообщил я.

– Слышь, валенок! – резко огрызнулся он.

Я сморщил лицо и хотел уже зажать пальцами нос, потому что из его рта воняло винным погребом.

– Дергай отсюда и закрой фонтан! – начал он дальше хамить мне. – Ты меня услышал?

– В нашем подъезде работает уборщица, – вежливо ответил я, – и нужно уважать ее труд.

– Да срал я на нее! – он начал газовать на меня с агрессией. – Ей за это бабки платят!

Затем он резко размахнулся и кинул об пол бутылку водки. Бутылка треснула, и осколки разлетелись по этажу. Содержимое бутылки потекло по ступеням. Потом он резко толкнул меня в грудь.

– Так, сейчас же возьми веник и убери все, что натворил! – я повысил нотки в голосе.

– Слышь, козел! Тебе будку разбить? – сорвался он на крик.

Я напрягся, и не зря. Он налетел на меня справа, замахнувшись кулаком. Я отразил его удар, подставив свою правую руку. Но я не учел одного, что его левый кулак, рассекая воздух, саданул мне в пресс. Удар я почувствовал и слегка пригнулся. Но теряться было не в моей юрисдикции. Я левой замахнулся и все поставил на удар правой из-за поворота, и резким ударом правой я поразил его в нижнюю челюсть. Он присел на одно колено, и тут я одного не учел. Он схватил разбитое горлышко от бутылки и с размаху саданул мне осколком по правой щеке. Мои уши даже услышали свист его размаха, но защититься или отразить удар я не успел.

– Ты подписал себе смертельный приговор! – закричал он.

И он мгновенно налетел на меня с острым горлышком. Я поймал его руку своей правой кистью. Он начал давить на меня своим весом. Острый конец горлышка, похожего на распустившуюся розу, был в пяти сантиметрах от моего левого глаза. Но сдаваться я не собирался, потому что это не в моей компетенции. Я слегка отвел его руку влево и лбом вмазал в его нос. Удар был сильным, он отошел назад, искры брызнули из его глаз. Рука его со стеклянной «розочкой» была внизу как плетка, но я ее резко удерживал. Он пошел на меня и хотел повернуть «розочку», направить мне на живот, но все получилось не так, как он планировал. Я крепко удержал его руку, и он налетел острием на «розочку». Он тут же вытаращил глаза, изо рта вышла кровь. Его кровь потекла, как нить, на пол, он прикрыл глаза и упал на бетонный пол около квартиры Муравьевой Наталии. Наталия тут же налетела на меня и начала кулаками с размаху бить по лицу. И в этот момент я не рассчитал силы и толкнул ее. Она оступилась и ударилась затылком об косяк двери. И тут же, я вам скажу, ее лицо сделалось каменным. Она упала на колени, а затем на живот. И я четко увидел, что на косяке ее двери осталось окровавленное пятно. Я не раздумывая вызвал «скорую помощь».

Я пустыми темно-зелеными грустными глазами обводил зал суда. Это небольшое помещение, где происходило заседание, было отделано по высшему разряду: пол был выложен дубовым паркетом, стены выкрашены в ярко-коричневый цвет, над подвесным потолком располагались две огромные хрустальные люстры. На возвышении я видел вырезанный из кедрового дерева и покрытый лаком стол судьи. Затем, повернув голову направо, я увидел места защиты. На этом месте сидела молодая, с осиной талией девушка, на вид разменявшая третий десяток. На ней была надета серебристая кожаная юбка, она свисала почти до голени, сверху белоснежная рубаха, и заканчивал ансамбль цвета кофе с молоком пиджак. И самое главное, на что я обратил внимание, это цвет ее черных волос. Они сзади ложились волнистыми нитями до плеч. Бейджик на ее костюме гласил: «Орловская Ольга Олеговна».

Рядом с ней сидела потерпевшая Муравьева Татьяна Ивановна. Ей было сорок пять, но выглядела она на все шестьдесят. Ее стальные глаза выражали злость, ненависть или, я бы даже сказал, гнев. Ее нос торчал и был похож на клюв грача. Из-под ее красно-оранжевой косынки торчали седые пряди волос. Одета она была в черные джинсы, а поверх на ней сидел серый свитер.

Напротив места адвоката я увидал место обвинения. И вдруг я не поверил своим глазам, я их закрыл, а затем снова открыл. Нет, это был не сон: на месте прокурора сидел Фехтовальский Виктор Константинович. Мой одноклассник и друг с первого школьного класса. В школьные времена он был худым, как сушеная мумия. Но сейчас я его едва узнал, он стал солидным, с двойным подбородком, с маленькими усиками, торчащими по сторонам, его короткая стрижка подчеркивала очень жесткий характер. Одет он был строго, в синие рабочие гладко отутюженные брюки, белую рубашку, и сверху был надет как будто сшитый для него на заказ синий пиджак. И вдруг он поймал мой взгляд. В этот момент меня как будто ударило током. Мы смотрели друг на друга около пяти минут, а потом он улыбнулся, продемонстрировав белые зубы, и я понял, что он меня узнал.

По правую руку от меня сидела девушка, совсем молодая, на мой взгляд, я бы не дал ей и двадцати пяти лет. Она была стройная, с голубыми наивными глазами и светлыми дымчатыми волосами. Строгий взгляд так же, как я прикинул в голове, еще и подчеркивал ее строгий вид одежды: брюки были черные, поверх на ней была светлая рубашка, застегнутая до последней пуговицы, и сверху был застегнут на две пуговицы пиджак. Рядом с ней на столе был буклет, на нем я смог прочитать: «Секретарь Дубецкая Анна Дмитриевна».

Потом я обратил внимание, что справа от прокурора расположились присяжные. Их было двенадцать человек, а в левой части на стульях сидела публика. Первая мысль, которая резко выстрелила в моем мозгу, она, как скальпель, ранила меня в серое вещество, мысль гласила: присяжные – это домохозяйки, пенсионеры, учителя, врачи, водители. И они будут меня судить. Бред какой-то. Хотя как воспитывали меня родители, и в частности мама говорила: «Сына, если заварил кашу, будь добр, расхлебывай ее сам». Сейчас это прозвучит банально, я стал взрослым, но эта вторая мысль промелькнула в моем мозгу, которая начала противоречить первой. Да, может, я и защищался и сделал эти два убийства по чистой случайности, но я совершил преступление и должен нести уголовную ответственность.

Затем в зал суда зашел судья. Он был здоровый, как взрослый бурый медведь. Его седые волосы были коротко острижены и едва касались ушей. Его суровый взгляд темно-серых глаз был целенаправленно направлен на меня.

– Прошу всех встать! Суд идет! – вдруг неожиданно произнес секретарь.

Все начали подниматься, и я в том числе. Судья Бочкарев Иван Константинович зашел на свой, на мой взгляд, трон. Он одернул рукава своей черной мантии, неожиданно вздохнул и присел.

– Прошу садиться. – В этот раз командирский голос Дубецкой уже резал мне левое ухо, добираясь до моей мягкой и заложенной ушной перепонки.

Все сели. После судья решил продолжить, ударив деревянным молотком по столу:

– Я передаю слово прокурору Фехтовальскому Виктору Константиновичу.

Виктор Константинович встал.

– Спасибо, ваша честь, – взглянув в глаза судьи, а затем посмотрев на меня, ответил Виктор.

Я помню еще со школы, когда мы были сопливыми пацанами, он всегда говорил четко и ясно. Затем он хотел поступить в театральное училище, но, как он мне после рассказал, провалился по конкурсу и не прошел. Но теперь я вижу его перед собой, на мой взгляд, он молодец, он «царь закона».

– Десятого декабря в двенадцать часов произошло убийство из-за беспорядка на лестничной площадке, – прокурор начал зачитывать приговор.

Он читал, как пономарь. Я, откровенно говоря, уже начал закрывать глаза. Мои уши от этого «диктатора» начали воспринимать все несерьезно, а глаза закрывались на автомате.

– Но мой подзащитный на предварительном следствии сообщил, что это все произошло по необходимости, он защищал свою жизнь, – резкий голос Орловской заставил меня проснуться.

– Да ему нужно впаять двадцать лет и куда-нибудь в Сибирь! – Эту фразу, открыв рот, раскрывая, как рану, и обнажая передние и нижние золотые зубы, торчащие из голых десен, ворчливо произнесла Муравьева Татьяна Ивановна.

В этот момент меня сковало, как сковывают тиски ледяным холодом. По моей спине пробежала дрожь. Меня ударил озноб.

– Прошу тишины! – тут, резко ударив молоточком по столу, судья решил закончить их спор.

– Извините, ваша честь, – заявил адвокат.

Затем он кинул свой взгляд на меня. Я ответил тем же и посмотрел на него. Он молчал где-то секунды три. Мне показалась на этот короткий кусок нескольких секунд, что он проник в мой мозг и начал там копаться, как назойливая муха.

– Подсудимый, встанете! – наконец он обратился ко мне.

Я встал и резко перевел взгляд на прокурора.

– Подсудимый, поясните суду, кто начал первый драку – вы или он, – с издевкой спросил он у меня.

– Он начал первый! – я ответил тоже на повышенных тонах.

– И еще скажите, вы не отрицаете, что вы убили обоих? – прокурор начал давить на меня.

– Протестую, ваша честь, давление на клиента! – в разговор вмешалась Орловская.

Глядя на нее, можно было сказать, что она и мухи не обидит, но характер у нее был, я бы сказал, мама не горюй. Следующую фразу я не ожидал от судьи:

– Протест отклонен! – строго заявил судья.

– Я не отрицаю: да, я убил, но это было в качестве самозащиты.

– И вы готовы нести наказание, которое вынесет суд? – прокурор произнес это, как будто загнал бедного кролика в угол и кинул к нему голодного удава.

– Да, – ответил я.

Затем, я вам скажу, судья обратился к присяжным, которые ушли в совещательную комнату для вынесения приговора по настоящему уголовному делу, а мы остались в зале суда. Я сидел, в голову никакие мысли не приходили, время начало тянуться, и я прикрыл глаза. Затем меня разбудил голос секретаря:

– Прошу всех встать! Суд идет!

Все встали, и когда я открыл глаза и встал, то присяжные уже стояли на своих местах.

– Скажите, коллегия присяжных вынесла вердикт по делу?

С места встала старшина и ответила:

– Да, ваша честь.

– Передайте его мне для ознакомления.

Она подошла к судье и передала ему листок. Он взглянул. Я в этот момент смотрел на его лицо, и хоть я не был пророком, но я смог прочитать в его глазах, что приговор будет оправдательным. Затем старшина вернулась на свое место и начала зачитывать:

– Имеет ли место умышленное убийство? Нет, не имеет, – строго произнесла она.

Я в это момент посмотрел на Муравьеву, она сжала зубы, напрягла скулы. Желваки на ее лице ползали, как дождевые черви, лоб ее свернулся, «как меха баяна», глаза налились кровью. Одним словом, я вам скажу, у нее было такое лицо, как будто она одна приподняла пианино. Затем я снова перевел взгляд на судью.

– Заслуживает ли подсудимый снисхождение? – старшина произнесла эту фразу и замолчала. Я в этот момент тоже напрягся. И затем она продолжила: – Да, заслуживает.

В этот момент моя улыбка растянулась до уровней плеч. С места вскочила Муравьева Татьяна и начала срываться на нервный крик:

– Да что вы делаете! Его убить мало, он убил мою единственную дочь! Вы все продажные!

В этот момент судья взял молоток и начал стучать им по столу, но ее истерический крик заглушил, на мой взгляд, эти удары. И вдруг он остановился.

– Муравьева, я штрафую вас на тысячу рублей! – в этот раз на нервной ноте произнес судья.

Я в этот момент еще раз улыбнулся, но лучше бы я сел на срок и отмотал его. Потому что впереди меня ждал настоящий ад. Хотя я об этом еще не знал.

Примерно через десять минут судебное разбирательство закончилось. Я вышел на улицу. Погода радовала меня, ветра не было. Было тепло, и снег валил хлопьями. Я подходил к своей машине и вдруг сзади услышал какие-то шаги. Я остановился, но в этот момент мне чья-то рука окинула через плечо и ладонь прислонила мне губку, пропитанную эфиром, на нос. Это было делом трех секунд, я даже не успел вывернуться, как мои ноздри вдохнули эфир. Затем в глазах появился туман, а потом тьма.

Я очнулся примерно в обед, ну, если верить тому, что справа от меня было огромное, выкрашенное в белый цвет деревянное окно. Мое горло жег сильный привкус эфира, и меня слегка подташнивало.

Я протер глаза фалангами пальцев и начал осматривать помещение, где я находился. Это была комната длинной десять метров, а шириной четыре метра. На потрескавшемся потолке висел на оголенных проводах старый пыльный патрон, в патрон была ввинчена лампочка. На стенах были наклеены серые обои, пол был выложен сосновыми досками, и, глядя на него, можно было смело сказать, что его только недавно поменяли. И хотя из открытой настежь форточки в комнату поступал морозный декабрьский воздух, мне было жарко, как в парилке. Потому что старая, висевшая под окном проржавевшая батарея грела не на шутку, да и еще, чуть не забыл, точно такая же батарея была ввинчена в стену с другой стороны, по правую руку от меня. Напротив моей односпальной кровати с матрасом, на которой я лежал, находилась деревянная межкомнатная дверь. Каркас моей кровати был сварен из металлических, выкрашенных в темно-синий цвет трубок. Я лежал под толстым верблюжьим одеялом.

И тут я решил встать. В моей голове возникали вопросы: «Где я нахожусь? Как сюда попал?»

Я откинул одеяло в сторону, и, боже мой, какой ужас я увидел: мои ступни ног были пристегнуты кандалами, от одной скобы до второй вилась металлическая цепь. Цепь была пропущена от начала металлической трубки до конца. Но это, я бы сказал, полбеды. Потом я увидел, что мои икры снизу крепко прижимает брусок доски, и сверху голень прижимает точно такой же кусок. Первое, что пришло мне в голову (хоть я и не был строителем), это то, что кто-то соорудил на моих ногах опалубку и хочет мои ноги по колено залить бетоном. Откуда я это знаю, дело в том, что мой отец одно время подрабатывал на стройке, и, когда я был сопливым пацаном, он частенько меня брал в помощники. Мне, конечно, это не нравилось, но, во-первых, кто будет спрашивать пятнадцатилетнего сопляка, да и, во-вторых, для меня это было новое и интересное. Но спустя годы я понял одно: физический труд не может заменить человеку достойное существование, и ценится только труд интеллектуальный. Ну, я смотрю, мы отвлеклись. Итак, я дернул первую ногу, ноль эмоций, затем вторую ногу, тоже безрезультатно.

– Эй! – закричал я. – Здесь есть кто живой?

Ответа не последовало. Я не знал, что и думать, мой мозг как будто был парализован. Я снова лег и уставился в окно, смотреть, как идет снег.

Прошел примерно час, ну, если верить тому, что у меня затекла левая рука, которую я положил под подушку. Дверь заскрипела, и я кинул на нее суровый взгляд.

Ко мне в комнату зашла Муравьева Татьяна. Она была в черном плаще, с надетым капюшоном на голове. Я хотел ей что-то сказать, а скорее, у меня к ней была уйма вопросов, но, глядя на нее, у меня вдруг пересохло во рту, ощущения моего состояния было таким, как будто я не пил двое суток. И, глядя на ее огненные глаза, похожие на два языка пламени горящих в церкви восковых свечек, я испугался. Я не то чтобы проглотил язык или прикусил его, просто в моем горле как будто маленькая блесна насквозь проткнула мои голосовые связки. Глаза мои, я это чувствовал, забегали и вылезали из глазных орбит. Я ее видел, а мой мозг был абсолютно против воспринимать такое. Но она подошла к моей кровати. Вытянула свои тонкие руки и костлявыми пальцами сняла капюшон с головы. Ее лицо было очень сильно накрашено, ярко-черной тушью были выведены ресницы и брови, губы были серебристого цвета.

– Ты знаешь, почему ты здесь, – она начала этот диалог.

Я, честно вам скажу, не знал, что ей ответить, но, собравшись с мыслями, я начал вести диалог.

– Так, быстро принеси ключи и освободи меня! – резко рявкнул я. – Заканчивай свои фокусы.

– Закрой свой поганый рот, сыщик хренов! – в ответ резким окрысившимся голосом взвизгнула она.

– Я вызову полицию, и тебя посадят! – в ответ начал я сопротивляться.

– Заткни пасть, детектив, и выслушай меня, – здесь она уже сбавила тон и грубым голосом закрыла мой рот.

Я не мог ничего ответить и решил слушать ее болтовню, хотя, с другой стороны, что мне было делать, я был пойман в капкан, как заяц, и к тому же мне хотелось узнать, что задумала эта старая ведьма.

– Ты убил мою дочь, и теперь я устрою тебе самосуд! – она заявила это так, как будто я маньяк-насильник.

Я молча смотрел на нее. Мое сердце участилось и начало биться сильнее. Руки задрожали, вдоль хребта от шеи до копчика пробежало несколько капель пота.

– Я хотела покончить с собой, потому что не видела смысла жизни, – продолжала она все тем же суровый голосом. – Мой смысл жизни был лишь ради моей единственной дочери, запомни: дети – это единственное сокровище матери.

В этот момент я не выдержал, или, скорее, мне надоела ее болтовня, и я решил перебить ее:

– Это вышло по чистой случайности, и был суд, ты сама на нем присутствовала.

– Не перебивай меня, козел! – она резко вспылила, а затем решила продолжить: – Я решила покончить с собой, наглотавшись таблеток, но соседка вызвала «скорую», и меня спасли, после я повесилась, накинув на ржавый чугунный стояк в туалете петлю, но и тут чертов старикашка, который был на перекуре, спас меня, а затем я решила перерезать вены, но доктора подоспели вовремя и начали бороться за мою жизнь.

– Ты сумасшедшая! – Тут я решил снова вмешаться, потому что ее голос был, как в церкви на исповеди. – По тебе дурдом плачет.

– Нет, ты не прав, может, когда хотела покончить с собой, тогда и была ненормальной, но после того, как меня оперировали под наркозом, мне приснился сон.

У меня голова разболелась от ее бредятины. Я решил фалангами пальцев помассировать себе виски и на секунду закрыл глаза, а она все продолжала, я бы сказал, бред сивой кобылы:

– Во сне я летала в облаках, и около меня появилось огромное облако, оно было как кукурузная вата, на этом облаке сидел на огромном золотом, с алмазными подлокотниками кресле и весь в белом одеянии бог!

После того как она мне это сказала, я вспомнил, как частенько ко мне на улице подходили люди и предлагали изучать вместе «Иеговы». На что я все время говорил, что мне не интересно, а иногда отвечал им, что я в него не верю.

– И он мне сообщил, чтобы я не винила себя в ее смерти, а лишь только отомстила обидчикам, – она продолжала монотонно говорить. – И вы все будете умирать мучительно.

Ну наконец-то она закончила, если бы она продолжала бы нести эту ахинею, то мои уши бы свернулись в трубочку и стали бы похожи на мороженое рожок. Но после она начала вытворять уму непостижимые вещи: она вдруг встала напротив двери ко мне лицом.

– Да, ваша честь! – грозно произнесла она. – Он виновен! Виновен! Виновен!

Затем она подошла к спинке кровати и сунула руки под кровать. Спустя пять секунд она достала оттуда стальной молот. Она взмахнула им из-за спины и напоминала дровосека, который принимается за работу.

– А еще мне сообщил дьявол, – продолжала она, – чтобы ты мучился в адском огне!

Как только она закончила, она резко ударила меня молотком по моей левой стопе.

– А-ай! – закричал я.

Я отчетливо слышал, как прозвучал хруст моей стопы. Резкая дьявольская боль пронзила меня от пятки до моего мозга. Мое лицо вспотело, как будто я бежал длинную дистанцию. Градинки пота потекли со лба, я обтер своей правой ладонью лицо. Затем она снова взмахнула молотом. Я глядел ей в глаза. Мое сердце билось, как загнанная кобыла. Мое тело как будто попало под лихорадочный синдром. И тут она снова ударила меня, но свою правую ногу я немного дернул в сторону, и удар мне угодил прямо в голень.

– А-ай! – снова закричал я.

Но в этот раз, признаюсь честно, была боль намного мощнее, чем после первого удара. Я мгновенно привстал с постели. И начал кричать. От моего крика горло захрипело. Я чувствовал, как вены на шее вздулись и были похожи на стальные тросы.

Еще я почувствовал, как моя голень треснула, она была сломана. Боли начали накатывать, ко мне как будто подсоединили ток и пустили высокое напряжение по всему телу. У меня поднялось давление, потому что из моего носа на одеяло начала капать, как капает из крана вода, кровь. Мой мозг просто раскалывался на части, в нем был настоящий ад. Внутри моей черепной головки бушевала как будто огненная дьявольская рука. Она сжимала и уничтожала мое серое вещество.

– И это только начало, мой дорогой, – она это сообщила с улыбкой на лице.

А затем она ушла, я видел, что молот она тоже забрала с собой. Я вцепился обеими горячими от пота кистями рук в матрас, а зубами впился в кончик одеяла. Я этим самым хотел заглушить боль, но боль не утихала. И не прошло и десяти минут, как вернулась Татьяна Муравьева. Она откинула одеяло и воткнула в мое плечо иглу, а затем выпустила в меня из шприца все содержимое.

– Сладких снов, малыш!

Это последнее, что я услышал.

И после мои глаза начали автоматически закрываться, может, боль и усиливалась, но тяга к сну была сильнее ее. И в конечном итоге сон победил невыносимую боль в ногах.

Я очнулся рано утром. За окном светало. Боль в ногах давала о себе знать, но была терпима. Я пошевелил правой ногой и, на мой взгляд, сделал самую большую ошибку, потому что боль усилилась, мои мышцы около таза задрожали, как чересчур туго натянутые струны какой-то адской арфы. Но мои уши привлек другой звук, и я решил прислушаться. Я услышал, как двигатель автомобиля издал несколько хлопков и заработал нормально. Затем громко захрустел снег под шинами. После я услышал звук мотора, похожий на резкий рев медведя. Постепенно звук мотора удалялся, он становился похожим на тихий храп, а потом на жужжание пчелы и спустя пять минут пропал.

– Есть кто живой? – крикнул я.

Хотя скорее не крикнул, а во все свое воспаленное, красное горло захрипел.

– Эй, старая карга! – Я решил ее подразнить. – Дай мне воды!

Но в ответ я не услышал ни слова. Лишь только где-то за стеной около моей двери послышался звон часов. Боль в моем горле меня сковывала, как тиски сжимают металл. Я откинул одеяло и обалдел: на моих ногах не было кандалов, они были абсолютно свободны. Но толку от них было, как от козла молока, потому что я хотел ими пошевелить, но они были мертвы. Левая ступня у меня свисала, и я видел, как мои сухожилия были порваны, и кость изнутри была сломана, стопу держала лишь кожа. А вот с правой голенью, я думаю, будут осложнения: она почернела и выглядела как жженый пергамент. В районе удара появился огромный синяк.

Я решил встать, но как это сделать, я пока не знал. Ну, ничего, тяжело в учении, но легко в бою, часто повторял мой отец. Я уперся руками в матрас и приподнял свое беспомощное тело. Матрас вмялся вниз, затем я опустил одну руку вниз и коснулся холодного пола. Дрожь охватила мою руку и чуть не заморозила, по руке пошли мурашки. От этого я передернул плечами, затем я опустил вторую руку и кистью коснулся пола. После я переставил левую кисть вперед, а затем правую вперед. Мой таз начал плавно скользить по матрасу, а за ним ползли безжизненные, не подающие надежды ноги. Я начал двигаться вперед, и тут мои ноги скатились с матраса и упали на пол. Боль вернулась. Левая стопа заныла. Ощущение было у меня такое, что мне делали операцию по ампутированию ноги без наркоза. Затем я перевернулся на живот и начал ползти. Если взглянуть на эту картину, то я напоминал бы ползущего вояку, но у меня все было намного хуже. Я протянул правую руку вперед, напряг ее, да с такой силой, что мои вены напряглись. Затем я решил потянуть свое тело, это было нелегко. Я тянул его очень сильно, спустя пять минут на моем лбу скопился пот, он начал каплями капать на пол. Напряженная рука тоже вспотела. После долгих мучений я подвинул свое тело на три сантиметра. Я выпрямил левую руку, схватился за половую доску и начал снова тянуть себя вперед. В этот раз все было еще хуже, потная левая кисть то и дело скользила по полу, как скользят фигуристы на коньках на льду. Но я упорно продолжал двигаться.

Прошло примерно тридцать минут, и я, открыв дверь, очутился в огромном зале. Я начал его рассматривать. Он был огромным, на мой взгляд, где-то около ста квадратных метров. Справа от меня стоял огромный, длинной во всю стену мебельный гарнитур. Он представлял из себя два огромных серванта, платяной шкаф, шкаф-купе. Около двуспальной кровати располагался комод. Слева от меня на стене висел огромный плазменный телевизор, потолок был натяжным, а под ним висела огромная хрустальная люстра. Огромное арочное окно было за стенкой, а напротив арочного окна металлическая входная дверь. Витая дубовая лестница вела, как я понял, на второй этаж.

Я полз вперед по холодному деревянному полу. Мне потребовалось около тридцати минут, чтобы преодолеть зал. Я прополз к арочному окну, и рядом с ним я обнаружил деревянную дверь. Я толкнул ее, сжав правую ладонь в кулак. Дверь распахнулась, и я заполз в совместный санузел. Как только мои локти коснулись мраморной плитки на полу, то тут же сработал индикатор движения и зажегся свет. Внутри было идеально чисто. У меня сложилось такое впечатление, что она намывает ванну по пять раз за день. На полу и стенах сверкал чистотой серый кафель. Унитаз со сливным бачком стояли по левую руку от меня. Напротив унитаза висел на стене выкрашенный в белый цвет во всю стену змеевик, напротив змеевика я увидал огромное овальное зеркало. Каркас этого зеркала был деревянным, и в самом дальнем правом углу располагалась огромная, похожая на телефонную будку душевая кабина.

Мне хотелось по малой нужде, но как мне это было сделать? Я приподнял правую руку и ухватился за змеевик, а затем левую руку поставил на ободок на унитазе. И тут я начал приподнимать свое тело, но ободок на унитазе соскользнул и слетел с унитаза. Мою руку вытянуло вперед, и я упал, ударившись лбом об плитку.

– Твою мать! – я не выдержал и выругался.

Я не мог сделать даже то, что мог бы пятилетний ребенок. Но если так разобраться, я был инвалидом, но тем не менее меня это раздражало. Я решил попробовать снова, но в этот раз я уже крепко левой кистью схватился за унитаз. Я приподнял свое тело, как будто подтянулся на брусьях, и усадил свою попу на унитаз, а после отпустил правую руку от змеевика. Как только я сел на унитаз, дважды мне казалось, что я теряю сознание, но я решил посчитать до ста и вроде приходил в норму. Справив малую нужду, я встал тем же способом, так же лег на живот и выполз из туалета. Боли в моих ногах немного остыли, но все равно еще пощипывали меня и немного раздражали.

Как только я оказался в зале, мне в голову пришли воспоминания о том, как моя мама учила меня, она говорила: «Сына, если сломал руку или ногу, то нужно тут же с двух сторон наложить две шины и перебинтовать перелом, а уже после ждать “скорую помощь”».

Вообще моя мать училась на зубного врача в медицинском институте, но в жизни так сложилось, что ей пришлось поработать медсестрой, из-за того, что у нее не было опыта. И она меня решила научить первой помощи. Я до сих пор вспоминаю, как она меня каждую ночь учила, как накладываются швы, какую первую помощь нужно оказать человеку, который надышался дымом или нахлебался воды. Но в данный момент ее нет, и здесь хоть кусай локти, хоть не кусай.

Я начал с того, что мне нужно найти где у этой старой ведьмы какие-нибудь дощечки и аптечку. Я подполз к комоду и, вытянув правую руку, на себя открыл первую ячейку, там я обнаружил постельное белье. Я тут же задвинул ящик обратно, затем я открыл ящик ниже, там я увидал в огромной подушечке воткнутые иголки и коробочку с нитками. И, на мое счастье, там была коробка, и на ней было написано «аптечка». Если бы я мог, я бы пустился в пляс, но улыбка моя увеличилась и напоминала острие бритвы. Я достал аптечку и положил около себя. Я тут же вскрыл коробку, там я обнаружил пять пузырьков с йодом, три пузырька с зеленкой, несколько напальчников, штук десять пластырей и пять рулонов бинтов. Я не ожидал, что я так быстро найду то, что мне нужно, в чужом доме. И улыбка моя даже не погасла, она мне напоминала, что есть еще надежда. Как говорится, она умирает последней.

Я прополз вперед и внизу у серванта открыл еще шкафчик. Там я обнаружил пару резиновых сапог, две фуфайки, заляпанные желтой засохшей краской, крестовину для елки и несколько брусков. Я достал все содержимое. Затем я открыл аптечку, перевернулся на спину и, открутив тюбик от флакончика с йодом, я налил его себе на ладони. После вы сочтете мои действия не совсем разумными, но я хотел оказать себе первую помощь. Я подхватил левую ногу под голень и прислонил пяткой к серванту. Затем ладонями начал втирать йод, обрабатывая стопу и сухожилие. Резкий запах йода просверлил мой нос, и я немного поморщился. И я тут же зубами разорвал бинт. Бинт размотался и упал на пол. Я правой ладонью подхватил его и начал наматывать на стопу. Я крепко перебинтовал ногу от стопы до изгиба коленки, после этой процедуры я схватил сапог и натянул его на ногу. Сапог оказался на два размера меньше.

Чуть погодя я примял сапог к голени, а с обратной стороны к икре и начал снова на сапог наматывать бинт. Затягивая его все туже и туже. Как только я перебинтовал одну ногу, затем я принялся за вторую. Я взглянул на нее: она чуть ниже колена раздулась, как автомобильная шина. И голень начала чернеть. Я вскрыл еще два тюбика с йодом и, налив их на ладони, начал плавно тереть голень и икру заодно. Но боль ныла хуже зубной. Я терпел. Накинув бинт на ногу, я начал его наматывать. Бинт мгновенно стал темно-коричневым, пропитавшись насквозь йодом. Намотав бинт, я открыл тюбик с зеленкой и сверху начал обрабатывать бинт. Бинт тут же принял коричнево-темно-зеленый цвет. И тут я решил к голени прислонить брусок. Прижав голень, я накинул бинт на него, но левой рукой не мог дотянуться до другого конца бинта. Я усилено тянулся вперед, но у меня не получалось дотянуться. Лишь только мышцы на прессе немного болели. От усердия покраснели щеки, на лице появился пот, вспотели подмышки, плечи тоже взмокли. Наконец-то я резко потянулся и дотянулся до другого конца. Я схватил рукой конец бинта и завязал морской узел около начала голени, а потом начал тщательно обматывать бинтом вокруг, как будто изолирующей лентой обматывал оголенные провода под напряжением. Боль начала циркулировать и отдавать резкими толчками в коленной чашечке. Эту боль можно было сравнить с тем, что как будто мне в коленную чашечку забили длинный, раскаленный докрасна на костре гвоздь. Но мне некуда было деваться, мне оставалось только терпеть, потому что, я вам сообщу, я не хочу умирать в этом могильном склепе. Я снизу приложил брусок, моя голень мне напоминала голень вратаря в хоккейной команде. И я так же начал орудовать бинтом, только в этот раз я захотел намотать два раза, но только уже не изолирующей лентой, а серым скотчем. Кстати, совсем забыл, скотч и изолирующую ленту я нашел у нее в аптечки. Обмотав, я получил адскую боль, только она уже адреналином побежала по всему моему телу. Я начал дышать, как будто в комнате было десять процентов воздуха. При каждом вздохе боль отдавалась в горле молниеносными ударами молота, а при выдохе пульсация боли, как лихорадка, ударяла в затылок градом из столовых ножей. Я начал дышать открытым ртом, ловя воздух жадно, но спустя пять минут бушующая огненная паника полностью захлестнула мой мозг. В этот момент я не мог соображать. Я прополз вперед уперся телом в стену и потянул ручку у арочного окна. Окно приоткрылось. Дуновение холодного декабрьского воздуха быстрым поцелуем коснулась моей щеки. Я ноздрями вдохнул воздух.

Мое сердцебиение не участилось, но я чувствовал пульсацию крови в венах, на шее и запястьях. Волоски на затылке у меня ощетинились и стали дыбом. Но вдруг все мои глобальные планы по побегу из этого склепа рухнули, или, я бы сказал, приказали долго жить, но это не столь важно, называйте как хотите. Я услыхал звук мотора. Он с каждой секундой нарастал и нарастал, становился все громче и громче. Я толкнул ручку арочного окна и закрыл его, а сам размахивая руками в стороны упал на спину, мои больные стопы ног уперлись в ляжки. Началась невыносимая боль, на одной сапог натянулся, как пружина, а на второй ноге брусок почти сплющил икру. Но я успел быстро перевернуться на живот. Обе мои ноги сразу выпрямились, и боль стихла. Я пополз к себе в комнату. Но сначала я слегка подогнул ноги в коленях и начал так же, как паук ползет по паутине, ползти по полу. В этот раз я двигался не как черепаха, а значительно быстрее. Мне потребовалось десять минут, чтобы заползти в свою комнату.

Как только я в нее заполз, то я услышал, как повернулся ключ в замочной скважине. Он повернулся вправо четыре раза, а затем дверь распахнулась. Я прикрыл за собой дверь, но оставил маленькую щелку, чтобы можно было наблюдать. На порог дома зашла она, но в этот раз на ней был совсем другая одежда. Она была в черном кожаном плаще, черных кожаных джинсах, в резиновых сапогах. Причем я прищурился и смог разглядеть, что носы этих сапог были испачканы влажной, сырой глиной. На плече она несла закрытый спальный мешок, и хоть ее взгляда я не видел, потому что на ее голове был надет черный капюшон, я могу сказать, что в мешке был какой-то труп или живой человек. Мешок свисал, как коромысло, с ее плеч. На ее правой ладони была надета окровавленная белая перчатка. Я, прищурившись, углядел, что сгустки свежих капель крови капали с ее пальцев.