В тот день он, как обычно, бегал по тресту, собирая новости. Одна новость была удивительно подсудна. В левом крыле третьего этажа по правой стороне во всех пяти кабинетах не оказалось ни одной кочерги. Печи были на месте, дрова на месте, всё было, а ни одной кочерги не было. То ли вредительство, то ли воровство, то ли шутка. После обеда Мочловин, как обычно, забрал Катю и Таню и занялся "стенушкой". Всё шло своим чередом: Катя рисовала, Таня каллиграфически писала. На заметке о вредительстве на третьем этаже Таня споткнулась.

– Сергей Михалыч! – позвала она Мочловина.

– Да, Танюша.

– Сергей Михалыч, вот у Вас тут написано, что не хватает пяти кочерг…

– И что? – удивился Мочловин.

– Так нет такого слова "кочерг", – улыбнулась Таня.

– А какое есть? – ещё больше удивился СМ.

– Ну, это… как его…, – Таню застопырило.

– Кочерёг! – подала голос Катя.

– Да каких "кочерёг", – возразила Таня.

Минут 10 препирались и пытались склонить треклятую кочергу, но не получалось. До четырёх получалось, а больше нет.

– Так, хватит! Пиши "кочерг", и дело с концом, – решил закончить дискуссию Мочловин.

– Да ни в жизни, – отрезала раскрасневшаяся в пылу спора Таня.

– Что такое? Бунт? – выкатил глаза Сергей Михалыч.

– Я н-н-не могу. Это против правил… – в голосе Тани послышалась неуверенность.

– Смоги! – уже почти орал Мочловин.

Катя тихонько передвинулась к выходу.

– Не смогу, – упорствовала Танюша.

– Это что? Выпад?! – угрожающе заревел Мочловин.

– Нет. Но я так не буду.

– Будешь, тварь! – Мочловин зарычал и сделал шаг к Тане.

Катя оторопело созерцала драму.

– Как Вы смеете так со мной разговаривать? – в голосе Тани прорезался металл.

– Очень даже смею, – Мочловин сделал ещё шаг и левой рукой схватил кочергу, что стояла у печки.

Катя взвизгнула и выпорхнула за дверь. Таня невероятно расширила глаза и открыла рот, чтобы закричать. Мочловин взял кочергу в обе руки. Подойдя к Тане, он приставил кочергу к её горлу, опрокинул её на стол и начал душить. Таня извивалась под ним, но он держал её локтями и коленями. И давил, давил, давил. Глаза Тани закатились, дыхание прервалось. И в этот момент в редколлегию ворвались Катя и двое счетоводов. Крепкие парни оттащили Мочловина от задыхающейся Тани. Дали по почкам. Сергей Михалыч осел на пол.

На полу он просидел до приезда милиции. По заявлению Кати его отвезли в отделение. Туда же прибыла из травмпункта оклемавшаяся Таня и тоже написала заявление. Мочловина отвезли в Бутырку. Через три дня его вызвали на допрос. На полу у стены кабинета лежал архив "стенушки". Мочловин удивился.

– Вы редактор? – с порога спросил следователь.

– Да…

– Отлично! Так и запишем.

Ничего не понимающий Мочловин расписался в протоколе с одной строкой. И был удалён в камеру. Через неделю был суд. И судили его не за Таню, а за стенгазету, в которой он восхвалял врагов народа: Бухарина, Зиновьева, Тухачевского и пр. Суд был скор и суров. Аргументы насчёт того, что восхваляемые на тот момент занимали высокие должности, не работали. Хвалил врага народа? Получи 15 лет. Катя с Таней получили по 10.

Мочловин передёрнул плечами и продолжил приём пищи.

01 005

Начало второй недели ознаменовалось тотальным и, елико возможно, полным медосмотром, в честь которого отменили прогулки. Мочловина отправили в медчасть последним. Он стоял в коридоре в компании ещё 10 заключённых и тяжело вздыхал. Из всего, что он слышал в Бутырке о ГУЛаг-е, ежедневные медосмотры были самой вопиющей неправильностью. Дойти до лепилы для зека было сложней, чем получить УДО. Даже совместное содержание мужчин и женщин было менее странным.

В коридоре остались двое. Сам Мочловин и десятник Рыбников.

– Михалыч, а ты знаешь, что у тебя фамилия английская? – внезапно спросил Рыбников.

– Почему английская? – свопросил на вопрос Мочловин.

– Ну, как… вот смотри… три слога. Моч. Ло. Вин. Так? – загнул пальцы Анатолий.

– Да.

– Это русская транскрипция английских слов: "much", "low" и "win". Что значит: "много", "небольшой", "выигрыш". Много небольших выигрышей! Понимаешь? – самодовольно улыбнулся Рыбников.

– Чушь! – отрезал Михалыч.

– Ты как на воле с бабами? – невпопад спросил Рыбников.

– Да нормально…

– Много у тебя их было? – уточнял Анатолий.

– Нормально…

– Вот! С бабами тебе везло. Это малые выигрыши, а то, что сюда попал, – стратегический твой проигрыш! – назидательно поднял палец Рыбников.

– Рыбников! – сквозь закрытую дверь закричал доктор. Мочловин, оставшись одни, почесал в затылке и крепко задумался.

01 006

Шёл десятый день пребывания в карантине, если не считать первые два "комендантских", как их назвал дежурный офицер. Мочловин очень любил круглые даты и всегда подводил итоги. И на этот раз он не изменил себе. Начал считать странности.

1 Рацион трёхразового питания. Логического объяснения не получалось. Спрашивать никто не рискнул.

2. Практически полное отсутствие физического насилия. Не считая наказания Рыбникова. Но его – за дело. За попытку бунта.

3. Мерзкий запах, сводивший с ума в первые дни, начал казаться приятным. Возможно, дело в рационе.

4. Рацион перестал вызывать отвращение. Сергей Михалыч и вообразить себе не мог раньше, что будет с удовольствием поедать тухлый фарш. Удовольствие, кстати, он начал получать на восьмой день.

5. Совместное содержание зеков обоего пола. Это не лезло ни в какие ворота. А разрешение вертухая "оправлять естественные надобности полового характера" – вообще нонсенс.

6. Минимальное количество запретов. Зеки были предоставлены сами себе. Охрана следила только за приёмом пищи, лекарств, посещением медосмотров, соблюдением распорядка дня и отсутствием бузы. Всё. Делайте, граждане зеки, что хотите. Хотите – сношайтесь, хотите – спите. Да, всё, что хошь, короче. Ах, да, ночью нельзя ходить по полу. Вдоль нар, на манер обезьяны – пожалуйста. По полу – ни-ни. Не лагерь, а санаторий.

От размышлений его отвлекла Таня. Стерва повадилась слезать на шконарь к Катьке, и они там… Поначалу Мочловина возбуждали мысли о происходящем сверху. Твари спали над ним. Особая извращённая логика карательного органа запихнула их в один лагерь, на одну шконку, у-у-ууууу… Но к концу первой недели интерес угас. На сегодняшний день вообще мало что вызывало интерес. А если и вызывало, то довольно вялый. Он и сейчас думал по инерции. По привычке.

Нары начали слегка покачиваться и убаюкали Мочловина.

01 007

Проснулся Мочловин в хорошем настроении. Огляделся, вспомнил, где он, и настроение не испортилось. Человечеству гибель не грозит: человек привыкает ко всему. В этом залог выживания вида.

Он огляделся и испытал прилив иррациональной нежности по отношению к заключённым карантинного барака. Такая нежность воспета поэтами и прозаиками. Такую нежность он почувствовал впервые в жизни. А ещё он почувствовал груз небывалой ответственности. За каждого заключённого. Он любил их. Всех вместе и каждого в отдельности. Даже Катю. Даже Таню. Даже идиота Рыбникова.

На обеде Катя, сидящая напротив Мочловина, смотрела на него долгим взглядом.

– А может, так и надо? Может, оно к лучшему? – сказала Катя, опуская глаза.

– Но вы ведь чего-то подобного хотели. Я знаю. Я теперь много знаю. Потому что я это чувствую, – теперь уже Мочловин смотрел Кате в лицо.

– Да-да. Чувствуешь…

– И это хорошо, – он посмотрел на её руки, и ему показалось, что руки испачканы гуашью.

Тогда, на очной ставке, он тоже видел эти милые пятна гуаши. На пальцах, на запястьях, на рукаве платья. И видел большие покрасневшие, заплаканные Танины глаза.

– Гражданка Шустрая, кто Вам давал поручение рисовать портрет врага народа Бухарина? – механическим голосом спрашивал следователь.

– Он…

– Кто он? Фамилия, имя, отчество, – чеканил следак.

– Мочловин Сергей Михайлович.

– Мочловин, Вы подтверждаете показания гражданки Шустрой?

– Да.

– Гражданка Шустрая, Вы пытались отказаться от поручения гражданина Мочловина?

– Нет. Зачем? Он же тогда был не врагом…

– Отвечать по существу! – следователь на четверть тона повысил голос.

Мочловин, Таня и Катя похолодели. Конвоир у двери залыбился.

– Н-нет, – голос Тани начал дрожать.

Приём пищи завершился.

01 008

На 12-ый день Рыбников начал вызывать нешуточную озабоченность Мочловина. Все обитатели барака были спокойны. Ничего, кроме приёма пищи и спаривания, их не интересовало. А Рыбников ходил неприкаянно из угла в угол. Пытался пару раз присоединиться к свальному греху, но его отталкивали. Да, после 10-го дня промискуитет стал обычным делом в карантине. Обычно одна женщина совокуплялась с несколькими партнёрами, или несколько женщин из-за недостатка партнёров развлекались по мере возможности. Всё стало как-то просто и немного первобытно. Коммунизм, что ли? В отдельно взятом бараке.

Но Рыбников. Он не просто ходил по продолу. Он вещал. Именно вещал, другого слова не подберёшь. Он говорил о реформе образования, проведённой Петром 1, и о дальнейшем разрушении науки уголовниками Бланком, Джугашвили и Бронштейном. Вся эта муть мало кого интересовала, даже охранники обращали на Рыбникова внимания не больше, чем на муху.

– Картофельная система исчисления! Умно жали, потому умно жили! Кастрация алфавита, умножение! – ревел он то тут, то там.

Мочловин страдал от этого. Ему было грустно, что Рыбникова все отвергают. Но он не мог придумать, как помочь Анатолию. На этом празднике разврата они были не у дел.

Кстати, у него самого не было желания участвовать в общем разврате. Как ни удивительно, но его это не волновало. Он получал полное моральное удовлетворение, созерцая барачный бардак. И это было всё, что он хотел.

Помочь Рыбникову. Ввести его в коллектив. Но как? Надо всё хорошенько обдумать.

01 009

На прогулке после ужина Катя и Таня шли по бокам Мочловина. Весенний ветерок обдувал зеков, щекотал бритые наголо черепа. На рабочую зону уже никто не смотрел с любопытством. Любопытство закончилось.

– Знаешь, Сергей Михалыч, я ведь думала, что это наказание нам с Катей. За нашу противоестественную любовь, – негромко сказала Таня.

– Это как? – делано удивился Мочловин.

– Но теперь я думаю, что это награда. За нашу стойкость. За нашу веру. За надежду. За любовь.

– Я тоже люблю вас. Обоих, – Мочловин коротко глянул на Катю и опять повернулся к Тане. И не только вас. Я люблю весь наш выводок.

– Выводок? – удивилась Катя.

– Хм… забавно… я хотел сказать "отряд". Но на прогулку нас вывели, наверное, поэтому я сказал "выводок", – Мочловин смешно сморщил нос и почесал затылок.

Перед сном он долго думал о своей оговорке. Но убаюканный хлюпающими звуками, наполнившими после отбоя барак, крепко уснул. Без сновидений.

01 010

Утро 13-го дня было тяжелым.

– Ну, день-то будет нормальный, – сказал, ни к кому не обращаясь, Мочловин.

За завтраком он проявил некоторое беспокойство. Видимо, оттого, что свою часть фарша он съел с удовольствием, а мизер хлеба и каши – с подозрительным недоверием. А может, и не от этого. Но что-то бессмысленно-тревожное копошилось внутри, при старом режиме это называли душа. Но Сергей Михалыч знал, что души никакой нет, всё это поповские выдумки, а есть выводок. С утра он утвердился в этом слове. Он понял всю его правильность. Он осознал себя частью выводка. Той его частью, которая несёт ответственность за … А вот за что конкретно он несёт ответственность, он пока не понял. Но если ощущение было, значит, была и ответственность.

– Бронштейн и прочая еврофашистская мафия захватили власть в России. Зачем они ломали свой любимый капиталистический строй, я всем говорю, стали нам навязывать коммунистическую? И всех, кто сопротивлялся – кирдык. Отриба… отрубали голову, высылали куда угодно и так далее… И, самое главное: собственность, которая принадлежала русскому народу, объявили НИ-ЧЕЙ-НОЙ. Вот главная цель была, – Рыбников проповедовал на продоле.

– Анатоль! Вы опять за своё? Мало Вам? – спросила подошедшая к Рыбникову Катя.

– Это не мне, это им всё мало! – взвизгнул по-поросячьи Анатолий.

– Ну, будет вам, – сказал подошедший Мочловин. – Что, в самом деле… не на митинге же, грубо говоря.

– А Вас всё устраивает, – указующий перст Рыбникова смотрел в грудь Мочловина. – Конечно, Вам дали кальмот власти. Вы – староста. Вы при деле.

– Успокойтесь, – Мочловин подошёл к Рыбникову и обнял его за плечи, – не надо так переживать, всё будет хорошо…

– Правда? Вы обещаете?

– Всеконешно, – и Мочловин в подтверждение резко кивнул, – я это всем обещаю. Всё будет хорошо.

Рыбников понурил голову и, шаркая, поплёлся к своему шконарю. Плечи его слегка дрожали, а глаза были на мокром месте.

Катя вытянула руки и погладила Мочловина по щеке. Тот улыбнулся и посмотрел ей в лицо долгим задумчивым взглядом.

01 011

К ужину уровень тревоги вырос ещё больше. 13-ый день, Вальпургиева ночь… что-то будет? Да и будет ли что-то? Есть ли будущее у выводка? Что с ними будет, или они до конца дней своих будут жрать, гулять, медосматриваться и совокупляться. Скопом и парами? Куда их занесло? Ох уж ты, судьба, падла злючая…

Рыбников стоял у двери в барак и смотрел на щель между досок. Долго стоял. И бормотал нечто неразборчивое. Можно было разобрать только отдельные слова: "электроатом", "всерод", "уголовники", "русы", "двурод", "картофель". Как Мочловин не вслушивался, он не мог разобрать ничего связного. Барак шебуршился и кряхтел, стонал и пыхтел. Но заставить всех замолчать Сергей Михалыч не имел права.

Мочловин встал и двинулся к Анатолию. Остановился в двух шагах. Это не помогло. Всё равно ничего разобрать было нельзя. Да и речь Рыбникова с каждой секундой становилась все больше похожей на лопотанье грудничка. Уже не было отдельных слов. Был набор слогов. Дальше – больше: лепет превратился в еле слышные всхлипывания, а плечи Рыбникова затряслись. Мочловин протянул руку и погладил Анатоля по плечу. Тот шагнул к нему спиной и прижался. Мочловин начал гладить Анатолия по голове, плечам, груди, животу. А потом всё случилось. Как они оказались на шконаре, он и сам не понял.

Где-то через час Рыбников мягко посапывал на плече Мочловина, а тот слушал тихие стоны Кати с Таней. И думал. Сон накрыл его легко и непринуждённо.

01 012

Утром на разводе дежурный вертухай объявил, что сегодня прогулки отменяются. Тотальный медосмотр. Не в честь праздника (праздник – для трудящихся): карантин закончился. Всех переведут. Куда надо, туда и переведут. Разошлись и приготовились к приёму пищи. Как было приказано.

– Что-то будет, – начал скулить Рыбников.

– Как думаете, куда нас? – поддержала скулёж Катя.

– Нас разделят? – забеспокоилась Таня.

– Тихо вы, – хотел стукнуть ладонью по столу Мочловин, но сдержался, – неча раньше времени паниковать. Не на убой нас тут откармливали.

Вообще, создавалось впечатление, что как и куда – интересовало только этих троих. Остальные постояльцы спокойно ели/пили. И никому ни до чего не было дела. Как будто всё происходило где-то далеко. Будут переводить? Извольте. Тотальный медосмотр? Будьте любезны.

– А может, так и надо? Может, в этом и есть сермяжная правда? – сказал Рыбников, утирая подбородок рукавом.

– Если есть Бог, то он нас не разлучит, – и Таня погладила Катю.

– Ну, что за похороны, товарищи? – немного озлился Мочловин.

Зеки по одному и парами понесли шлёмки в гигиенический бачок. Их можно было и не мыть, зеки вылизывали посуду до блеска. Но порядок в бараке соблюдался железный. Хозбанда начала прибирать столы к стенам: готовились к полотёрству. Бачек с посудой потаранили в мойку. И в это время пришёл сержант забирать первый десяток. Тотальный медосмотр начался.

01 013

Вечерняя пайка уже полностью состояла только из фарша. Впрочем, тенденция была такова, что это не было неожиданностью. Мало того, никому и в голову не приходило испытать к данному продукту отвращение. Напротив, уминали за обе щёки. Как ещё миски не грызли.