«Тайна ее земли»

У нас было два пакетика сухой лапши, литровая бутылка колы, фигурка Робокара, наполовину заполненная жвачками, и куча разноцветных карамелек, рассованных по карманам. Я не знал, что из этого пригодится, поэтому взял все.

Утром мы съели последний пакетик быстрокаши на двоих, посмотрели серию «Щенячьего патруля» и немного поссорились из-за шапки. Вообще-то, шапка была моя, но в последнее время Федька стал торчать по всему красному, и незаметно присвоил ее себе. Мама называла ее «шапочка Кусто». Тогда, давно. Когда папа еще жил с нами.

– Дай шапку Кусто.

– Не дам, – сказал Федька, обкусывая уголки ногтей. Он всегда так делал, когда нервничал или залипал перед телеком. Ногти у Федьки уже давно больше похожи на шматы мяса, чем на ногти.

– Это моя шапка. А ты даже не знаешь, кто такой Кусто.

– Ты тоже не знаешь.

– Я знаю! Это крутой черный певец.

Конечно, я только предполагал. Раньше у нас в гостиной висел портрет с Бобом Марли в смешной разноцветной шапке. Я не знаю, что он пел, но папа говорил, что он очень крут. Может быть, у всех крутых певцов есть яркие шапки. Когда папа от нас ушел, он забрал фото с собой.

После ухода папы мама почти перестала разговаривать. Я ходил в школу, потом пинал балду, а в шесть вечера шел встречать маму на остановку, и мы вместе забирали Федьку из садика. Дома мама варила нам макароны, а потом ложилась в спальне перед телеком и выходила только утром, когда снова нужно было ехать на работу. В субботу и воскресенье мама лежала целый день. Иногда я пристраивался рядом и пытался что-то рассказать, но она не обращала на меня внимания. По телеку показывали, как куча противных людей, называющих себя пекарями, соревнуется в приготовлении тортов. От этого мне хотелось есть, и я уходил к Федьке. Мы смотрели мультики, строили  города из Лего или играли в мяч на улице. Раз в неделю мама заставляла себя купить нам продуктов, но почти ничего из них не готовила. Я научился жарить яичницу, ну а с сухой лапшой и кашей мог справиться даже Федька.

Так прошел сентябрь. В будни все было терпимо – школа, друзья, нормальная еда в столовке. Уроки со мной теперь делал Федька – правда, он не умел читать и писать, но сидел рядом и делал вид, что проверяет тетради. Но вчера, в очередную октябрьскую пятницу, я понял, что еще одних выходных с пекарями не выдержу. И я задумал путешествие.

Разобравшись с шапкой (я просто отобрал ее у Федьки на правах старшего), мы собрали рюкзак в дорогу. Папин самокат я зарядил еще с вечера, а для мамы в холодильнике оставил вчерашние макароны. Напоследок я написал записку и положил на стол, а потом заглянул к маме. Шторы она не открывала, и в спальне было темно, как вечером, только телек мигал белым огоньком. В нем большой торт заливали шоколадной глазурью и смеялись. Мама смотрела на этот торт, не моргая, словно это было самым главным в её жизни.

– Ну, мы пошли, – сказал я.

– Ага, – сказала мама, не отрываясь от телека.

И мы отправились в путь.

– Ты сказал ей, куда мы поехали? – спросил Федька, когда мы вытащили самокат на улицу.

– Она бы все равно не услышала. Я оставил записку.

– Надо было написать в вотсап.

– Мама забыла оплатить интернет и мобилки, ты же помнишь.

Федька насупился. Ему не нравилась идея с путешествием. За месяц, что мама лежала в спальне, он привык зависать на мультиках. Часто у них были даже одинаковые выражения лиц, только мама смотрела пекарей, а Федька – щенков, спасающих мир.

– Давай хотя бы бабу Лену предупредим, что приедем?

– Денег нет на телефоне, ты забыл?

– Ты меня бесишь.

– Ты меня тоже бесишь

Я разозлился. Мы и так потеряли кучу времени на сборы, а теперь еще и Федькин гундеж.

– Мы поедем сами! – заорал я. – На самокате! Потому что мы взрослые, понял!?

Федька подтянул доставшуюся ему шапку на уши и, всхлипнув, залез на самокат. Я встал сзади и оттолкнулся ногой. Путешествие началось.

Дорогу до дачи бабы Лены я знал хорошо. Мы были там много раз, в основном с папой, потому что баба Лена – папина мама. Наша мама с нами ездила редко, и говорила, что баба Лена – надменная стерва. Мне на даче нравилось. Там пахло костром, ползали всякие жуки, а на втором этаже дома хранились зачетные старинные вещи. Сезон подходил к концу, но я был уверен – баба Лена будет на даче все выходные. Тут-то мы и нагрянем.

От нашего дома до выезда из города – две автобусные остановки. Мы проехали их незаметно, словно на обычной прогулке, да и вокруг все было обычное – серые пятиэтажки, хмурые люди, переполненные мусорки возле киосков. Потом город кончился, и я окончательно понял: все по-настоящему. У нас получилось.

Я осторожно вёл самокат по утоптанной тропинке вдоль трассы. Нас обгоняли машины, было шумно, но мы ехали в тишине. Я не мог это объяснить, но словно весь мир в это время смотрел своих пекарей, а до нас никому не было дела, и мы ехали рядом с оживленной дорогой, но в полном одиночестве. Все вокруг состояло из цветных кусков, как шапка Боба Марли. Светло-голубое небо. Оранжевые листья на пятнистых березах. Желто-зеленые поля вдалеке. Серая трасса. Картинки менялись, как в калейдоскопе, а потом складывались обратно. Воздух был сухим, но пахло почему-то мокрой землей.

Федькина голова доходила мне почти до плеч. Он насуплено молчал, крепко сжимая нижние ручки самоката. Перчатки надеть мы не догадались, и руки заметно подстывали. Вчера вечером, с трудом согласившись на путешествие, Федька просился поехать на автобусе и гундел. Но мне хотелось доехать до дачи именно самостоятельно, как взрослый. Или как свободный, я точно не знал. Внутри самого себя мне все было ясно, но слов, чтобы это выразить, я подобрать не мог.

Я знал, о чем думает Федька – что мама уже прочитала записку, одумалась и запрыгнула в машину, чтобы скорее нас ловить. Федька и согласился-то ехать только поэтому – он был уверен, что мама остановит нас раньше, чем мы доедем до дачи. Но ему только пять, и он не понимает простых вещей – что, например, папа забрал не только картину с Бобом Марли, но еще и машину, и даже на работу мама теперь ездит на автобусе. И самое главное – мама не заметит записки. Она не заметила даже, что мы ушли.

Увидев впереди заправку, Федька запросился пописать. Мы закатили самокат вовнутрь, и пока в туалете было занято, стали разглядывать витрину с выпечкой. Розовая глазурь на пончиках напомнила мне маму, и я загрустил. Федька в нетерпении приплясывал.

– Мальчики, а вы здесь с кем? – спросила женщина в темных очках, наблюдавшая за нами, пока готовился ее кофе.

–Наша мама в машине, там, – ответил я, стараясь придать голосу уверенность.

– Но там только моя машина, – возразила женщина, показывая на улицу. Там, действительно, стоял только красный джип.

Теперь уже все продавцы обратили на нас внимание. Ситуация складывалась нехорошая. Я молча схватил Федьку за руку и потащил к выходу.

– Мальчики! – раздалось вслед, и мы припустили ходу.

– Туалет, – жалобно пропищал Федька, но я затащил его на самокат и помчался вперед. Теперь мне, наоборот, казалось, что все люди вокруг бросили свои дела и смотрят только на нас, тыча пальцами.

Минут через пять все же пришлось остановиться – несчастный Федька пружинил ногами и скулил. У дороги сидел какой-то дед с ведрами, но выбирать уже не приходилось. Мы побежали в кусты.

– Вы откуда такие, мужички? – спросил дед, когда мы, довольные, снова вышли к дороге. В ведрах у него были большие, коричневые грибы, прямо как с картинки.

– С города, –ляпнул подобревший Федька.

– Далеко город-то.

– Мы на крайней остановке живем, – быстро ответил я. Надо быть поосторожнее с этими взрослыми, – едем к бабушке на дачу

– Молодцы! А мамка-то вас не затеряет?

– А она лежит в постели целый день, – снова ляпнул Федька.

Дед щелкнул себе по горлу и вопросительно посмотрел на меня. Я знал, что означает этот жест, но сделал вид, что не понял. Про глазурь, пекарей и папу тоже объяснять не хотелось.

– А не желаете ли отобедать, мужички? Я как раз собирался, – он кивнул в сторону своего рюкзака и, не дожидаясь ответа, поманил нас рукой.

Я знал, что нельзя соглашаться на приглашения незнакомцев, но есть хотелось очень сильно. Дед достал из рюкзака термос, хлеб, яйца в пакетике и маленькую кастрюльку. У Федьки загорелись глаза.

– Зовите меня дед Сергей. А вас как величать?

В кастрюльке оказалась вареная картошка с маслом. Я не знаю, что на меня повлияло – то ли вкусный запах еды, от которого скручивало живот, то ли удаленность от города с кучей взрослых и проблем, но я впервые почувствовал себя в безопасности. Мы тоже представились и приступили к обеду. Картошка была еще теплой и крошилась во рту в ароматную кашу. Мы разламывали яйца и клали их сверху на хлеб, запивая сладким чаем из термоса. Я давным-давно так вкусно не ел.

– Дорогая штука, – показал дед Сергей на наш самокат.

– Это папин. Мама сказала, что папу утащили русалки, но, на самом деле, он ушел к тете Наташе, маминой сестре. А у нее нет хвоста, –сказал разомлевший от еды Федька.

– Двоюродной сестре, – зачем-то уточнил я, словно это могло как-то выгородить папу.

– Дед Сергей, а русалки бывают?

– Ох, мужички, чего только в этом мире не бывает!

На прощание он завернул нам в газету два самых больших гриба.

– Для бабушки вашей. Белые грибы.

– Они же коричневые, – возразил Федька, но я пнул его по ноге.

От нашей лапши дед Сергей отказался, но взял пару карамелек. Мы помахали ему на прощание и поехали дальше. Планируя путешествие, я знал, что заряда самоката не хватит на весь путь, и надеялся успеть доехать хотя бы до дачной развилки. Но все случилось намного раньше, и наша карета, как в сказке, превратилась в тыкву. Мы как раз проезжали маленький посёлок Дружино, когда самокат медленно остановился и встал.

Дружино выглядело совсем не дружелюбно. Люди здесь были такие же хмурые, как в городе, только одеты хуже, и пахло почему-то навозом. Федька снова загундел и слез с самоката. Тут из калитки на нас шумно выбежала стая гусей. Мы хором заорали и бросились в кусты.

– Самокат свой хоть подберите, – басом сказала девчонка, проходящая мимо. На вид ей было лет десять, также как и мне. Она смело шикнула на гусей и те разбежались в стороны.

– Тоже мне, – лениво добавила она и пошла дальше.

Мне стало стыдно, и я показал фак ей в спину.

Дальше мы пытались ехать сами, но самокат был тяжеленный. Пришлось катить его рядом. Не знаю, как у Федьки, но у меня гудело все тело. Но невезение наше на этом не кончилось – уже на выходе из Дружино мы прокололи шину, а вокруг стало вечереть.

На часах было шесть двадцать. Куда делся весь день? Наверное, так бывает у взрослых, когда они ходят на работу. Но до дач во что бы то ни стало нужно было добраться до темноты, и я решил срезать путь через поле. Мы грызли карамельки и молча тащили самокат сквозь сухую траву.  На разговоры уже не было сил. Обрыв случился неожиданно. Я успел ухватить Федьку за руку, но самокат полетел вниз. Я вспомнил, что тут была местная помойка, только с папой мы всегда подъезжали к ней с другой стороны. На дно ямы сваливали всякий мусор – разломанные стулья, коробки, теперь и ручка нашего самоката загадочно поблескивала в сумерках.

Федька полез было за ним, но я его остановил:

– Опасно!

– Но папа будет ругаться…

– Папа нас бросил! – заорал вдруг я. Я и сам до конца не осознавал это, пока не сказал вслух. Папа к нам больше не вернется. Не важно, куда он ушел – к русалкам или тете Наташе, важно то, что наша семья развалилась, как стул на этой помойке, и от нас больше ничего не зависит.

– Неправда! – закричал Федька в ответ и разревелся. Мне стало стыдно – я забрал у него шапку, заставил ехать куда-то целый день и чуть не свалил в яму. Но я не стал показывать ему фак, а обнял и прижал к себе. В первую очередь для того, чтобы он не увидел моих собственных слез. Кто-то из нас должен был оставаться сильным.

Дачи были совсем близко – я слышал лай собак вдалеке и видел дымок от труб. Дома в полутьме спальни на торты медленно сползала шоколадная глазурь. Во всем мире мы с Федькой были абсолютно одни. До дачи мы добрались уже затемно. В домике горел свет, и я подумал, что даже не заготовил для бабы Лены внятного объяснения.

– Грибы ей подарим, –напомнил Федька и взял меня за руку. Мы вошли в дом.

За столом рядом с бабой Леной сидела мама. Она была в домашней пижаме, тапках и старой кожаной куртке. Увидев нас, мама закрыла лицо руками и заплакала.

Федька, моментально забыв все обиды, бросился ей на шею.

– Мамочка, а мы видели гусей! – прокричал он ей в ухо, а мама начала его тискать и качать, как маленького. Потом она подняла глаза на меня и просяще протянула мне руку. При виде этой руки, пекари сразу показались мне лишь сном, и будто не было никогда ни темной спальни, ни тортов, ни сухой лапши. Я тоже обнял маму и начал рассказывать про деда Сергея, а она плакала и смеялась, и целовала нас в щеки.

Домой баба Лена нас не отпустила и постелила в комнате на первом этаже. Мама с Федькой вырубились моментально, словно у них, как у самоката, кончился заряд. А я попросил у бабы Лены телефон, чтобы загуглить про Кусто. Мне сразу высветилась картинка с морщинистым дедом в красной шапочке, чем-то напоминавшим деда Сергея.

– Вы готовы?

Я сглотнул пересохшим горлом. Вместо ответа неопределенный кивок. Нервничаю.

– Вы готовы, Билл? – повтор вопроса тем же мягким шелестящим голосом.

– Да, доктор М. – Бодро чеканю я, взяв себя в руки.

Сидящая напротив девушка, мой психотерапевт, дружелюбно улыбается матовыми карими глазами. Наверное, из-за круглого детского лица и рук с утопающими костяшками ее долго не принимали всерьёз.

– Я введу вас в транс, Билл. Все как мы обсуждали. Сначала может быть дискомфортно, но я надеюсь на значимый результат. Я дам вам минутку расслабиться, а потом начну.

Доверие к ней – моя последняя надежда. Я попал к доктору М. после долгих скитаний по частным практикам и клиникам, отчаявшийся и почти смирившийся. Мою "грушефобию" невозможно вылечить, ведь ее "не существует". Для других. Для меня это кошмарная реальность. За последние двадцать лет я сдал сотни анализов на аллергены, прошел тысячи тестов на вменяемость, бывал под гипнозом десятки раз, но никто мне так и не сказал, откуда эта паническая боязнь груш. Особенно жёлтых.

Я исключил из своей жизни груши и жёлтый цвет. Но запах мерзких плодов преследовал меня даже в этих каменных джунглях.

Доктор М. считала, что мне нужно столкнуться со своими фобиями лицом к лицу. Но при виде груш на ее столике я цепенел, а когда она пришла на сеанс в жёлтом жакете, потерял сознание. Тогда Доктор М. решила применить гипноз. Я особо не надеялся на результат, но необъяснимая симпатия к моему психотерапевту заставила меня подчиниться.

– Мы начинаем, Билл. Закройте глаза и сосредоточьтесь. Нужно мысленно перенестись в самое дискомфортное для вас место. Туда, где вы спрятали свои страхи и потеряли себя. Помните, мы ищем не груши, мы ищем вас.

Шоковая терапия. Клин клином. Фантомный вражеский запах заполняет мои ноздри. Слегка кружится голова и щиплет в носу.

– Доктор! Я снова слышу его! – широко открываю глаза, шумно втягивая воздух. Кажется, кислород в моих лёгких перебродил в грушевый сидр.

– Знаю, – сидящая напротив девушка выглядит знакомо, но непривычно. Никаких очков, на голове шапочка. Она поджимает под себя ноги в жёлтых махровых носочках.

Мама убрала волосы с моего лба шершавыми тёплыми пальцами и посмотрела в глаза. Сколько помню, у неё всегда был грустный взгляд. Она редко мне улыбалась и часто ругала. Потом извинялась и долго плакала в своей комнате.

Отец умер давно. В ту весну я закончил 3 класс и хотел порадовать родителей оценками. Но папа лежал неподвижно, а мама снова с ненавистью смотрела на меня. Никогда не понимал, чем я провинился.

– Мам, ты чего?– улыбаюсь и беру ее ладони в свои, но она одергивает руки,– собралась?

Неспешно накидывает кофту, приглаживает волосы, и мельком глянув в зеркало обувается.

«Я, Демчева Раиса Васильевна, покончила жизнь самоубийством. В моей смерти прошу…», – отбросила ручку, глянула на часы: тик-так, тик-так, всего-ничего осталось. Но всё же время есть, успеет.

8 лет 6 дней назад.

– Райка, идёт! Сейчас опять затянет свою волынку. Как ему не стыдно, спекулянт! А ещё пионер, наверное! – стайка девчонок в разноцветных платьицах, юбочках, шортиках – словно горстка монпансье из жестяной коробочки. Притаились за углом улицы, что неслась к морю, будто ручей весной.

На брусчатке появился смуглый босой мальчишка. В руках тяжёлая ноша: в корзине – готовый натюрморт:

– Яблоки-и-и, сливы-ы-ы, персик! – паренёк оглядывается в поисках покупателей. Взгляд вязкий, как смола. Смущает Райку. А ей – нельзя, потому что она Витьку вроде как любит, ещё с прошлых летних каникул. Витька высокий, глаза – голубые пуговицы, в волейбол играет лучше всех.

– Грушы-ы-ы!

А Рустам – вредный с детства. Дразнился обидными словами, кидался камнями чуть что, а теперь торгаш и жадина: ни разу не угостил, как ни просили ребята. Вообще-то они шутили, но мог бы и дать. Нет! – только жжётся из-под бровей глазищами, ресницами того и гляди прихлопнет.

А ресницы… вот зачем ему такие? Густые, длинные, как иголки на сосновой ветке, что стучится по утрам в окно. Рая вздрогнула, отвела взгляд. Не нужен ей такой. С ним поведёшься – потом к бабушке хоть не приезжай, засмеют! Дружить не будут.

⠀«…в моей смерти прошу винить…», – как трудно даются слова, жизнь сопротивляется каждой буквой, с отчаянием и последней надеждой. На что, Рая?

⠀8 лет 5 дней назад.

– Витьк, будь человеком принеси лестницу. Или бабушке моей скажи, что я здесь застрял!

– Эй, чурчхела, что ты там забыл?

– Сам такой! Иди куда шёл, на!

Райка посмотрела наверх. В сумерках не разглядеть, кто там в ветках сидит, но раз Витя стал обзываться – всё понятно. Нахохлился, как старый ворон с перебитым крылом. Таких мальчишек Рая не видела дома, в деревне.

Витька сплюнул:

– Пошли уже.

– А… он?

– Да скажу я бабке его, не ссы, – но через квартал сворачивает в противоположную сторону. Райка заметила.

Девчонка тащила лестницу, пыхтела, ругалась на себя и радовалась, что темно.

– Эй, ты! Слезай. Что ты там забыл?

– Мурзика. От собак запрыгнул. Забрался, вон как высоко, орал. А я… за ним. Сюда – не страшно, вниз – не могу. На, держи, – мальчишка, наконец, спустился и сунул Раечке кота, – давай лестницу отнесу.

– Вот ещё! Я сама, не трожь!

8 лет 4 дня назад.

– Яблокиии, сливыы!

– Эй, жадина, угости!

– Виноград, виноград!

– Пойдёмте отсюда, а? – Рая дёргала друзей. Те хихикали, уходить не желали.

Рустам остановился. Поставил на камни корзину, взял персик и подошёл к ребятам. К ней, к Райке подошёл, протянул ладонь:

– Возьми, пожалуйста.

Персик тёплый, нежный, пушистый бочок, будто шёрстка у котёнка. Откусишь – и потечёт нектар по подбородку, а во рту сладко-сладко, как сироп. А глаза у Рустама – чёрные дыры, притяжение которых настолько велико, что покинуть их зону не могут даже объекты, что несутся со скоростью света. Куда там Раечке! Спасение только в одном:

– Нет. Мне от тебя подачек не нужно! – повернулась и пошла гордо под молчаливое одобрение приятелей. Унесла на плечах боль взгляда. Во след. Не взяла, победила. Взорвались звёзды. Погасли. Нет больше притяжения. Тогда почему так стыдно? И так горько, словно не от персика отказалась?

6 месяцев назад.

Рая прихорашивалась перед зеркалом: идут с мужем на день рождения друга, Володи. Витя пришёл на днях, слава богу, трезвый, не забыл сказать.  Она обрадовалась, запорхала бабочкой – хоть какое-то развлечение. А то в этой борьбе за выживание совсем уже растеряли веру, и задор, и юность.

На празднике зажгли, как в старые добрые времена, как в первый год свадьбы: будто все забыли о либерализации, о ваучерах, и безработице. Пели, танцевали. А в разгар веселья открылась дверь и ввалились ещё гости. С февральского мороза, в шубах, шапках – и не разглядеть кто.

– О! Ты всё-таки приехал, молоток! – именинник обнял одного из незнакомцев, – знакомьтесь, знакомьтесь, сослуживец мой, дембельнулись вместе. Приехал работать к нашим, на ферму, и жить. Рустам. Между прочим, земляк ваших бабушек, Райка! Витёк, а ты чё набычился?

«Рустам!» – ахнула Раечка. Господи, за что?

4 месяца назад.

– Эй, красавица, садись, подвезу, – остановился мотоцикл. Рустам улыбался, стукнул по сидению сзади, – с ветерком прокачу, как ветер, что гоняет волны Чёрного моря.

– Нет! – Рая даже в сторону его головы не повернёт.

– Что ж ты так не любишь меня?

Стыдно Райке, уж почти восемь лет стыдно перед ним, потому и вылетели слова-воробьи, вылетели – не поймаешь:

– Почему не люблю? Люб…ой, – прикрыла губы ладонью, – я не то хотела сказать, я хочу сказать…

– Почему же персик тогда не взяла?

– Секрет. А ты и запомнил.

– Всю жизнь помню.

– Кто старое помянет…

– Я не старое помню, а тебя, – Рустам коснулся легонько щеки, – не кусаюсь я. Садись, пожалуйста.

«Что люди-то скажут? С кем еду?» – ужасалась, но прижималась крепче к спине. Дарила небу и  деревьям, что дурманили цветом своим, хмельную улыбку, жар сердца, радость счастья. Выросла Райка, а всё оглядывается на тех, что за углом. Прячутся.

Вчера.

– Надоело мне смотреть, как моему другу рога наставляют, – названный гость стоял у калитки, перекрыл вход.

– Ты о чём? – отступила Рая, уронила бидон. Покатился он, зазвенел по кочкам. Отозвался звук в ушах, словно гром.

– Не прикидывайся. Я вас видел. Выбирай: или сама Витьке всё рассказываешь, или – я, или, – Володька подмигнул, шагнул навстречу с объятиями. – Ты баба хоть куда, троих потянешь.

– Отпусти! Не хочу! Нет! – вывернулась из цепких рук.

– Подумай, Раёк. Подведёшь ведь под монастырь всех. Витька после Чечни – сама понимаешь, того. Убьёт Рустама. В тюрягу сядет. Адвокаты нынче дорогие. А так – всё шито-крыто.

– Ты же женат! Зачем тебе это надо?

Володька приблизился вплотную, сгрёб Раю за грудки:

– Затем, что таких шалав, как ты учить надо!

Райка вспыхнула, будто сухой камыш от спички, оттолкнула его:⠀

– Проваливай!

Он отошёл в сторону, рассмеялся зло:

– Хозяин-барин. Бабок хватит от тюрьмы отмазывать?

– Не будет по-твоему, Вов… – Райка посмотрела на него. С жалостью.

«…в моей смерти прошу винить В… – чьё написать имя, мужа? «Друга»? Кому напоследок испортить… Рая вытерла слезу. Зачеркнула, заново вывела: «В моей смерти прошу никого не винить!».

Сегодня она возьмёт персик.

Светлана выскочила из машины, оглушительно хлопнув дверью, влетела в подъезд и стремительно вбежала по ступенькам на третий этаж. На пороге квартиры ее уже ожидала мама, заплаканная и растерянная. Света застыла перед ней в немом вопросе. Мама вытерла руки об фартук, покачала головой:

– Доченька, он так и не приходил.

Света закрыла глаза и тут же осела, сползла по пыльной подъездной стене, не заботясь о сохранности дорогого пальто. Горло в тисках, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Язык будто онемел. Сбывался самый страшный её кошмар.

День начинался как обычно. Ненавистные трели будильника, стандартные водные процедуры по очереди, завтрак, шутки, планы на выходные. Из дома вышли, слегка выбившись из графика. Света, как обычно, перед работой отвезла Андрюшку в школу. Он учился в четвертом классе, но был очень сознательным и организованным ребенком, так что за ручку до школьной двери Света его уже не водила. Высаживала из машины на обочине дороги, откуда он радостно бежал сперва до забора, а потом уже по школьному двору. Иногда Света дожидалась, пока светлая макушка сына скроется за школьными дверями. Иногда нет. Это утро было из таких, Света спешила, на девять было назначено важное совещание. Прежде чем выйти из машины, Андрей повернулся к маме и быстро поцеловал ее в щеку:

– Не волнуйся, мам, на работу успеешь.

– Не волнуюсь. Хорошего тебе дня, после уроков не задерживайся, ты же знаешь – у меня каждая минута на счету.

Не дождавшись, пока сын добежит до школьного двора, Света уехала на работу.

А когда приехала за Андреем после уроков, он к ней не вышел.

Сначала она ничего не подумала.

Пять минут спустя подумала, что, наверное, задерживается на уроке. Может быть, шнурки завязывает долго. Или в раздевалке очередь. Когда он не вышел ни через 10, ни через 15, ни через 20 минут, Света, потеряв терпение, отправилась за ним в школу, попутно доставая из сумки телефон.

Несколько пропущенных вызовов от учительницы, несколько – от мамы. Света чертыхнулась – надо же, как перед совещанием отключила звук, так и забыла включить. Мама пока подождет, Света набрала номер учительницы. Очень своевременно, как раз узнает, почему Андрея до сих пор не отпустили с уроков.

Когда учительница сказала, что Андрея на уроках не было, у Светы не подкосились ноги. Вовсе нет. Наоборот. Она как-то вся собралась, мобилизовалась и постаралась заставить себя мыслить трезво. Мало ли, с кем не бывает. Ребенок решил прогулять школу. Может быть, он вообще уже дома, потому и звонила мама. Света, мысленно приказывая пальцам не дрожать, набрала номер мамы.

Чтобы услышать ее не на шутку встревоженный голос, сообщающий о том, что звонила учительница еще утром, спрашивала, почему Андрей не пришел в школу, и что она так и не смогла до нее дозвониться, и что Андрея дома, конечно же, нет.

Света выдохнула, всматриваясь в гаснущий экран телефона.

Разумеется, у Андрея тоже был телефон, на который предусмотрительно была установлена программа, отслеживающая его геолокацию. Света поспешно включила ее, но программа показывала координаты школы и сообщала о том, что аккумулятор Андрея разряжен.

И вот тогда она побежала.

«Выявление Донны»

⠀– Выходит, судьба – это не тот путь,

который предопределён,

а тот, что мы выбираем для себя сами©.

Честно, как по мне, жить в цифрополисах – сомнительное удовольствие. Взять хотя бы пропуска на каждый пук. Хех, в случае с Ментаврой тогда – это было в прямом смысле. И потом, не больше десяти квадратов на человека. Конура, а не жилплощадь. Есть такие, у которых по сорок на нос, но это социальный статус 7, фиг ты его получишь. Не больше одного ребёнка на семью – без базара. Да, тут бы одного родить. После геномодулирующей прививки попробуй сделай. Зря я её вспомнил. Я спокоен. Я смотрю на дорогу. Вот где-то в этом месте Ментавра опять заладила: