Москва, психиатрическая клиника имени С.С. Корсакова при Московской Медицинской Академии имени И.М. Сеченова.

Длинные ртутные лампы дневного света под самым потолком светили во всю свою мощь, прогоняя все тени, и без того бесплотные и немощные. Большое, надежно закованное стальным забралом решетки, окно в конце коридора напоминало портал благодатного света, сияющего посреди, и без того белоснежного и светлого, коридора. Сквозь ослепительный свет солнечного весеннего утра в окне, этаком безмолвном и беспристрастном страже между свободной, легкой и головокружительной волей и молчаливым, благодетельным и немым острогом клиники, виднелись деревья и кусок улицы. Весна в этом году очень долго не желала прилетать в Москву на своих легких крыльях, словно набирая силы где-то там, далеко, вне власти морозной, кованой зимы. А потом весна пришла. Прилетела, словно спартанка на тетриппе1, и сразу, с ходу вступила в свои права. Сразу стал таять не по обычаю залежавшийся снег, половодя луга и переполняя реки, сразу мороз переменился на солнечные капели, сразу проталины поползли, словно змеи, по оттаивающей земле… И почти сразу деревья, еще не дождавшись ухода снегов, стали рождать сочные почки и распускать мелкие еще, изумрудно-сочные листочки. Майское солнце светило во весь жар свой, поливая деревья и землю благодатным светом своим и грея теплом. Бездонное голубое небо словно и само низвергало свет с высот своих, и тот плавил последний снег и сверкал, отражаясь в стальных кровлях и стекле окон. Но этого не было у узников этих стен и своих недугов. Точнее, конечно, было, но лишь у тех, кому было разрешено гулять во внутреннем дворе, в коем был очень милый парк, однако, закованный в кандалы больничной ограды.

Надо сказать, что клиника имени С.С. Корсакова, что на улице Россолимо, была весьма хорошей больницей с отличными врачами, передовыми технологиями и, главное, добрым (в большинстве своем) отношением к пациентам. Из-за этого, возможно, и была у больницы хорошая репутация и хороший процент выздоровления больных.

Длинный, чистый коридор с двумя сестринскими постами, на которых дежурили внушительного вида санитары, вероятно, способные в одиночку биться против десятерых, был безупречно белого цвета, с серым кафельным полом и пластиковым кантом по стене. С другой стороны располагались белые металлические двери с зарешеченными окошками в верхней их части. Справа от каждой двери, на стене, располагался номер палаты и настенный планшет со сведениями о пациенте: фамилией, именем, отчеством, диагнозом и фамилией лечащего врача.

Группа облаченных в белые халаты и шапочки людей из семи человек двигалась по коридору, на время останавливаясь у некоторых палат. Это была группа студентов Московской Медицинской Академии во главе с ассистентом Журавлевым – одним из любимых студентами преподавателей, уделявшим много времени на приобщение студентов к практике и много рассказывающем об интересных случаях болезней.

– Так, коллеги, – начал по своему обыкновению Журавлев, остановившись у одной из дверей. – Вот тот случай, ради которого стоит посещать наши с вами занятия. Пациент сорока лет, Гудалов Вячеслав Сергеевич. Хотя сам он в последнее время утверждает, что это его ненастоящее имя. В стационаре прибывает впервые, у нас он без малого три месяца. Личность уникальная, случай из ряда вон выходящий.

Студенты заглянули в иллюминатор в двери. В белой палате у стены стояла больничная кровать, в углу прикрученный к полу столик, на котором лежала Библия и еще несколько книг, и стоял прикрученный же стул. Напротив же окна, весь охваченный солнечным сиянием, был силуэт Гудалова. На истинное изумление всех, он отжимался, стоя на руках в центре палаты. Тело его и ноги были прямые, словно свеча, а мощные руки сгибались почти под прямым углом в локтях. Ростом он был что-то около ста восьмидесяти пяти сантиметров и настолько мощного телосложения, что было даже страшновато. Больничный костюм, будучи пошитым не индивидуально, облегал его рельефную фигуру. Казалось, мышцы его были тверже самих больничных стен, а в сочетании с очень складным, довольно коренастым даже при его росте телосложением, это производило огромное впечатление. Довольно короткие темно-русые волосы, четкий подбородок, прямые губы, крепкий нос чуть с горбинкой от перелома, четкие брови и спокойные, глубокие, очень внимательные, словно бы знающие гораздо больше, чем все остальные, серо-зеленоватые глаза. На предплечьях его были довольно странные татуировки, походящие на колдовские пиктаграммы, на ладонях были вытатуированы христианские кресты; остальные части тела были закрыты. На руках его имелись глубокие рвано-резаные шрамы. Также шрам проходил по левому виску, скуле, щеке и шее. Еще один был на горле.

– Неотложка была вызвана очевидцами, обнаружившими его в невменяемом состоянии в одном из дворов города. Ощутимого сопротивления санитарам бригады Гудалов не оказал. Врачами был констатирован хорео-атетоз2, стойкий галлюцинаторный бред и мидриаз3. Первые тридцать минут на внешние раздражители абсолютно не реагировал. Затем вышел из состояния хорео-атетоза и стал крайне буйным пациентом, к счастью, уже в палате. Буянил он два дня кряду. Сам он и без того атлет, а в состоянии припадка сами представляете. Не иначе, как впятером, да с шокерами, его скрутить было невозможно. Двоим санитарам он сломал руки, еще одному сломал челюсть, три ребра и бедренную кость… – эти слова Журавлев произнес, особенно выделив. – В следующие дни стал, словно слон, спокойным, уравновешенным, не проявлял ни малейшей агрессии. На лицо галлюцинаторный вариант шизофрении катотонической формы, шубообразного течения с истероподобными припадками. Хотя, не типично, что изначально галлюцинации были сразу визуальными, а не вербальными. Пациент проявляет характерный, стойкий религиозно-мифологический высокосистематизированный бред с признаками бреда величия. Атипично то, что при наличии ярчайшей продуктивной симптоматики, его негативная симптоматика крайне скудно выражена. Ни аутизма, ни амбивалентности4, ни абулии5 у него не отмечается; на лицо лишь некоторая холодность к окружающим, скудность эмоциональных реакций и некоторая полярность суждений. Он очень здраво мыслит, образован, все воспринимает адекватно. Не подходит ни под один психологический тест. Сейчас охотно общается с лечащим врачом, на лицо некоторые улучшения. Очень просит, чтобы его выпустили погулять во внутренний двор.

– Вениамин Иванович, – спросил один из студентов. – А кто его лечащий врач?

– Гудалову повезло. Хотя, могло ли быть иначе в его-то случае? Заведующий отделением, Марк Анатольевич Драгомиров.

– А в чем его лечение на данный момент состоит?

– Вот, коллеги, – ответил Журавлев, прищурившись и поднял палец. – В этом-то и состоит главная аномалия. Было бы неправильным сказать, что Гудалов толерантен6 к препаратам нейролептического и транквилизаторного ряда. Больше, они оказывают на него атипичное действие. При трансорбитальном введении нейролептиков с помощью электрофореза, или транскраниальной микрополяризации мозга, или других способах введения происходило любопытное явление. Просто артефакт! Казалось бы, для снятия приступов и обострения целесообразно применять галоперидол или лепонекс в высоких дозах, или другие нейротропные препараты. Но нет. Все бесполезно. Гудалов впадал в состояние стойкой каталепсии7 – просто сидел в одной позе.

– Но это же характерный симптом при шизофрении? – спросил один из студентов.

– Да, – усмехнулся преподаватель. – Но не в таком проявлении. Стоило санитарам с инъекцией появиться в палате, больной мгновенно садился и, что-то бормоча, впадал в нечто вроде анабиоза8. А препараты на него не действовали. Во время такой каталепсии температура его тела снижалась до 24,2 градусов, частота дыхания падала до одного в минуту, частота сердечных сокращений – до десяти-пятнадцати. Ни на какие раздражители он не реагировал. Все рефлексы отсутствовали, даже зрачковый и роговичный. А ритмы мозга на электроэнцефалограмме были вообще ни на что не похожи. Просто крайне низкочастотные и малоамплитудные.

– Очень низкий тета-ритм? – спросил кто-то из группы.

– Тета… – словно усмехнувшись, ответил преподаватель. – Далеко не тета. Почти прямая с едва заметными, очень редкими подъемами очень низкой амплитуды. И никакие воздействия на пациента не действовали. Так он сидел неделю-другую, не меняя никаких показателей гомеостаза. Даже глюкоза в крови почти не менялась. А потом, как по приказу, выходил из этого анабиоза, сразу, без последствий. И так повторялось, пока ему не отменили психотропные и нейротропные средства. Сейчас ему делают гипербарическую оксигенацию, проводят сеансы релаксации, дают перорально метаболические препараты – ноотропил. И он чувствует себя лучше. Одним словом, коллеги, уникум. Артефакт. Над ним еще предстоит очень длительная и очень тяжелая работа. Гудалов не подчинен ни обычным правилам, ни принятым моделям. Драгомирову придется искать индивидуальный путь, совершенно индивидуальный. Вот так наши психиатры и работают. И вам, коллеги, тем, кто из вас изберет путь лечащего врача, предстоит масса трудностей. Просто все, чему мы вас учим и что написано в книгах – пустые догмы, а каждый пациент – индивидуум. И он этих догм не знает, а поэтому уникален и исключителен, – Журавлев вздохнул. – Ну что? Давайте, пятнадцатиминутный перерывчик, да? Давайте. В аудитории продолжим.

Ассистент, а следом и студенты, быстро покинули коридор дома скорби, и он вновь наполнился прозрачной тишиной, пронзаемой ослепительными лучами солнца. А во всей больнице жизнь шла своим чередом. И лишь в окне виднелся кусок улицы: лоскут дороги, два обрывка тротуара по бокам, фонарный столб и серая стена какого-то дома вдалеке. Все было как всегда, седьмого мая в десять часов сорок две минуты утра…

– Гриш, вот скажи мне, пожалуйста, – помешивая ложкой черный чай в белой кружке, сказал высокий, накаченный санитар, армянин по национальности, вальяжно развалившийся за столом в комнате сестры-хозяйки, которая где-то ходила по каким-то делам. – Разве справедливо за нашу с тобой работу так мало получать? Ну, в натуре, ни в какие ворота не лезет! Как проклятые, на хрен. А эти психи чертовы че хотят, то и творят. Семена вон вчера один из этих припадошных искусал. Слышал? Ему на руку пять швов наложили. Во народ! Меня там не было…

– Пять швов! – фыркнул Григорий, запивая чаем кусочек сахара. – Ты-то у нас без году неделя здесь. Ничего еще не видел. А я давно вот. Абрашу нашего покалечили ого-го. А он лосенок тот еще был. Тут одного буйного привезли – жуть. Боксер какой-то бывший, что ли, или десантник. Он Абраше сломал несколько ребер, челюсть и бедро, представляешь? Еще двоим по руке сломал. У Вити-то был отрыв локтевого отростка, вывих с разрывом связок и перелом со смещением локтевой кости. Этот козлина у нас до сих пор. Правда, не буянит давно. Но ты поаккуратнее с ним, если что. Он в сто восемнадцатой палате.

– Запомню. Пусть только вякнет у меня, мразь.

– И не вздумай, Авет. Во-первых, не справишься, – предостерег Григорий, интенсивно покачав головой. – Впятером не могли одолеть, только шокеры помогли. А во-вторых, за злоупотребление служебным положением с тебя с живого Драгомиров не слезет.

– Гадость, – бросил Авет, допив чай и небрежно поставив чашку возле пепельницы с еще дымящейся сигаретой. – Несправедливо это все. Все на психов пашем, а они на нас бросаются. Да и режим. Как батраков, блин, гоняют нас. Не присядешь целый день. Как белки в колесе…

– Ноги отваливаются? – послышался из-за двери низкий, чуть хрипловатый голос. – Вы чашки-то не затерли, целый день чай пить? А за курение в вещевой можете и премии лишиться…

В дверях стоял среднего роста мужчина, крепкий, но отнюдь не атлетичный. Лет сорока пяти, одетый в костюм с галстуком и ослепительно белый халат. Аккуратная бородка обрамляла его подбородок, а темно-русые виски уже трогала седина. Карие глаза смотрели на мир строго, очень внимательно, мудро и очень-очень устало. Глубокие морщины изрезали его лицо.

– Марк Анатольевич… – просящее обратился к доктору Григорий, встав из-за стола. – Прощения просим. Мы минутку всего…

– Перекур-то даже в армии священное дело, – добавил Авет. – Мы пока там без дела все равно.

– «Перекур» на рабочем месте – это плохо, – сухо и сурово сказал Драгомиров. – Первый и последний раз прощаю. Курить только в курилке. А еще раз пост так оставите – с работы полетите. Да, а больше всего меня Ваши слова, – доктор указал на Авета. – Расстроили. Про пациентов, я имею в виду. И теперь молитесь, чтобы в Ваше дежурство у больных травм не было. Плодотворного дня.

Этими словами доктор вышел из вещевой и удалился.

– Ни хрена себе, – изумился Авет. – Че это за хрень такая?

– Это наш завотделением, – улыбнулся Григорий, следуя вместе с товарищем к своему посту. – Да нет, он на самом деле мужик хороший. Трудоголик, правда, тот еще. И всех остальных по себе меряет. Он терпеть не может, когда люди халтурят. С живого не слезет, заметив. Так что ты с ним не ссорься лучше. Он мужик-то крутой, а, главное, не плохой по натуре-то.

– Сволочь, – низко чертыхнулся Авет. – Вот всякие гады наверху сидят.

– Да нет, – возразил Григорий. – Если работать на совесть, то Драгомиров мимо глаз это не пропустит. Да он таким-то сам не так давно стал. Меньше года. И понять его тоже можно.

– А что такое?

– Да жена у него год назад умерла. А любили они друг друга по-настоящему. Детей у них не было. Месяца два он весь никакой был, на работу даже не ходил. Говорят, демонологией увлекся, а потом с головой в работу ушел. И так до сих пор. Даже ночевать домой не всегда уходит. Я не знаю, как он так может. Так и до истощения морального недалеко. Но, видимо, ему легче так. Бог весть.

– Ясно, – усмирив гнев, вздохнул Авет. – Ладно, пес с ним. Жалко мужика, жалко. Ну, пошли.

День стремился уже на убыль, хотя солнце все еще ярко сверкало в вышине небес, изливая на изумрудные листочки деревьев благодатный елей света и тепла своего. На круглых больничных часах было уже полчетвертого, когда уверенной громкой поступью доктор Драгомиров шел по коридору к палате пациента Гудалова. Сказав санитарам, что беспокоиться нечего, Марк Анатольевич вошел в палату. То, что санитар рассказал другу о докторе, была правда. Одиннадцать месяцев назад жена Драгомирова погибла, после чего он два месяца почти безостановочно пил. Он пытался покончить с собой, но крюк для люстры в потолке не выдержал, когда самоубийца начал в панике биться руками и ногами. Наверное, малодушие остановило его от повторения попытки. Ибо в Бога Драгомиров не очень-то верил, хотя и не отрицал. Что же до демонологии, так ей он, в принципе, всегда увлекался. А после смерти жены однажды даже пытался вызвать демонов, начертывая печати Соломона для их заклинания. Правда, у него ничего не вышло, и завершился весь ритуал алкогольной комой. К счастью, в тот же вечер, уже без сознания, его обнаружил его друг, доктор того же отделения клиники, Николай Свиридов. Огласке этот случай не подвергся, благодаря порядочности Свиридова. Именно с тех пор Драгомиров и ушел в работу с головой, не давая никому спокойного житья. Работая как ломовая лошадь, заведующий отделением требовал того же от подчиненных. Правда, не было в больнице более знающего, внимательного к больным, заботливого и самоотверженного человека.

– Здравствуйте, Вячеслав Сергеевич, – поздоровался Драгомиров, протягивая руку вставшему с кровати пациенту. По сравнению с врачом, тот казался огромным, грозным вождем варваров, покрытым какими-то мистическими татуировками. – Можно с Вами побеседовать?

– Разумеется, Марк Анатольевич, – отозвался больной. Голос его был полон достоинства, некоего могущества. – Знаете, мне странно, что Вы меня по имени и отчеству зовете, учитывая то, что я говорил Вам, что они не настоящие.

– Я по паспорту Вас зову, – улыбнулся в ответ доктор. Манера его и голос были совсем иными, нежели при общении с санитарами. – Он-то у Вас настоящий.

– В этом мире, Марк Анатольевич, у человека может быть много паспортов, и все настоящие, – загадочно произнес Гудалов и посмотрел в окно.

– Ну и как же Вас звать?

– Настоящего имени я Вам не скажу, – покачал головой Гудалов. – Таковы правила. А имен у меня много было. В степях Монголии меня звали Черным Всадником, на Тибете – Рукой Судьбы, в Европе – Мертвой Ночью… Пожалуй, Берсерк, как нарекли меня в Канаде, наиболее подходит мне. И я хотел Вас попросить. Тут все почти называют меня Тамплиер, а ведь я никакого отношения к ордену Храма Соломона не имею и даже не похожу на его рыцарей. Попросите их, пожалуйста, меня так не называть.

– Хорошо, – кивнул Драгомиров, положив на стол диктофон. – Не возражаете, если я наш разговор запишу?

– Возражаю, конечно, – спокойно ответил Гудалов. – Но разве это имеет значение?

– Безусловно, – ответил доктор и отключил диктофон. – Вы о чем-то еще хотите попросить?

– Если честно, то да, – ответил Тамплиер. – Давайте на «ты» перейдем, так ведь удобнее гораздо.

– Отлично, – поддержал Драгомиров. – Ты общался с Веней из соседней палаты?

– Нет, разумеется. Ведь последние месяца три меня из камеры не выпускают.

– Ну, знаешь, – ответил доктор, покачав головой. – Если бы ты тогда столько санитаров не покалечил – в одиночке бы не сидел. Но у тебя же стабилизируется все, так что скоро, я считаю, на общий режим уже перейдешь.

– Скорее бы, Марк, скорее, – вздохнул Гудалов. – Так воздухом давно не дышал. Переведи ты меня в общую палату, там хоть гулять дают. А что с этим Веней-то?

– У него появились похожие на твои галлюцинации.

– А они разве только у нас с ним? – спросил Тамплиер как-то загадочно. – Знаешь, сколько людей видит и слышит то, что скрыто от большинства? И не все они ложатся в клинику. И уж точно не все больны шизофренией. Хотя, естественно, не все действительно видят демонов. Так о чем мы сегодня беседовать будем?

– Ты упоминал, что ты знаешь несколько языков, – сказал Драгомиров, погладив бороду.

– Да, знаю, – подтвердил больной. – Но вряд ли ты сможешь меня проверить, разве что найдешь языковеда.

– То есть, это редкие языки, – уловил доктор, что-то черкнув в блокноте. – Ну, может быть, я и знаю что-то? Я раньше увлекался этим, как и демонологией. Я читал на старофранцузском, старославянском, кроме известного мне английского, немецкого, французского, итальянского, испанского.

– Это впечатляет, – признался Гудалов. – Я из такового только английский знаю. А еще арамейский, шумерскую клинопись, тайный язык бокоров9 Вуду, иероглифы ацтеков и известный едва ли восьми сотням людей в мире древний запретный язык вавилонских магов; еще санскрит, енохиальные ключи.

– Ого, – вздохнул Марк Анатольевич. – А ты и практики Вуду знаешь?

– Разумеется. И не только Вуду. Я владею многими колдовскими практиками. Среди них Вуду, йога, некоторые шаманские ритуалы, некоторые медитации и концентрации Шао-линь, заклинания элементарных магий, каббалы*. Разумеется, всего по чуть-чуть. Я ведь не ведьмак*.

– И ты можешь продемонстрировать? – спросил доктор, заглянув прямо в глаза пациенту.

– Я делал это не раз, – отозвался Тамплиер, посмотрев на дверь. – Входил в глубокий транс, выключая почти полностью организм. Я не желаю стать овощем после дозы ваших лекарств.

– Лично я трактую это как атипичную каталепсию действительно уникального течения.

– Если назначишь мне еще уколы, у тебя будет возможность изучить подробнее эту теорию, – заверил Тамплиер, глубоко вздохнув.

– И где ты этому научился? – задал прямой вопрос Драгомиров, посмотрев в окно в самое бесконечное небо.

– Чему-то в Ордене, чему-то у друзей в других странах.

– Вячеслав, ты никогда не углублялся в подробности, что это за Орден. Какое-то мистическое общество, чьим клириком10 или адептом ты являешься?

– Я заметил, – усмехнулся Тамплиер, подняв палец. – Ты очень любишь называть все мистическим. Но в Ордене нет ни адептов, ни клириков, ни магистров. Там все по-другому. Пока, я считаю, нам рано об этом. Довольно обиден тот факт, что я доверяю тебе, все рассказываю, а ты держишь меня, как смертника, в одиночке, – Гудалов махнул рукой. – Хотя, я отчасти понимаю. Довольно страшно выпускать из кандалов человека, которого смогли усмирить только шокерами, тыча исподтишка впятером. Забудь.

– Не волнуйся, – заверил Драгомиров. – Скоро тебя переведут. Так чему же учат в твоем «Ордене»?

– Всему, – ответил Берсерк, покосившись на блокнот врача. – Теории, конечно, правде. И воспитывают физически.

– Так же строго, как в монастыре Шао-линь? – задал наводящий вопрос Драгомиров.

– Нет. Куда более жестче. Обучают всему – от стрельбы из гранатомета до сражения на мечах. Учат убивать одним ударом, спать на морозе, плавать подо льдом, жить в пустыне, неделями не есть, не чувствовать боль, слышать во сне, спать стоя… Не буду дальше перечислять. Я, на самом деле, не очень настроен говорить об этом. Хотя, возможно, скоро расскажу.

– Знаешь, Вячеслав, – резко сменил тему Драгомиров. – Меня вот что всегда интересовало. Татуировки на ладонях – для чего они нужны?

– В основном для экзорцизма11, – посмотрев на свою же ладонь, ответил Тамплиер. – Они очень помогают.

– Понятно, – кивнул Марк. – А эти символы на предплечье?

– Это сирийские охранительные печати, – поведал Берсерк и, встав, подошел к окну. – От демонов. Низких уровней, конечно.

– Не возражаешь, если я спрошу тебя кое о чем? – сказал Драгомиров и, нарисовав на листе круглый символ вроде колдовской пиктограммы, показал его пациенту. – Что это?

– Это печать Асмодея* из Лемегетона12 царя Соломона, – нехотя, но сразу ответил Берсерк. – Больше никогда меня не испытывай. И не рисуй их тоже, как бы уничтожен ты не был. Дьявол не может помочь. Не может никого вернуть.

Глаза Марка мелко забегали, и он моментально покрылся потом. Стараясь не выдавать волнения, он продолжил:

– В смысле? Я не очень понял.

– Давай без фальши. Я же не вру тебе. Но, если хочешь, скажу яснее. Тебе повезло тогда, что ты был слишком пьян, чтобы правильно совершить ритуал. Хотя, Астарот*, которого ты вызывал, вряд ли сам явился бы тебе.

Пауза повисла в воздухе, и Тамплиер увидел, как Драгомиров побелел и хотел что-то сказать.

– Не переживай, я никому не скажу, – перебил Берсерк. – И мне этого тоже никто не говорил. Да и сам подумай, разве кто-то знал, кроме тебя, что ты заклинал Астарота?

– Гкм… Откуда ты знаешь? – сухо выдавил Марк.

– Я не очень хорошо владею телепатией, но некоторые мысли людей всегда на виду.

– Телепатия? – уточнил Марк.

– Да. С психокинезом еще хуже. Кстати, ты очень плохо поддаешься внушению и гипнозу, к сожалению, для меня.

Драгомиров хотел что-то ответить, но Берсерк его опередил:

– Запомни навсегда. Как бы ни были сладки соблазны Дьявола, все они – ложь и обман. Мне очень жаль тебя. Но твоя жена пребывает в Царствии Божием, и ей куда лучше, чем нам с тобой.

– Разве от этого легче? К тому же, откуда мы можем знать?

– Знают те, кто верят, – объяснил Тамплиер. – Но, если есть Тьма, есть и Свет. Если есть демоны, есть и ангелы. А демонов я видел. Их может увидеть каждый.

– Знаешь, Вячеслав, – совсем другим голосом сказал Драгомиров. – Иногда ты меня пугаешь. Если на чистоту, то лично у меня многое не сходится, – впервые в своей карьере Марк позволил себе сказать подобное пациенту. – Если бы не твои кататонусы и припадки, то я бы счел тебя симулянтом, хотя и очень талантливым.

– Признаться, я ошибся в тебе, – ответил Берсерк. – Ты способен слышать правду, страшную правду. Но не готов. Я могу это чувствовать. Когда ты будешь способен принять истину, я тебе все расскажу, и, может быть, ты мне и поможешь. До того, я полагаю, нет смысла в наших беседах. Так что, до встречи, Марк. Да, и не забудь перевести меня на общий режим.

Так ошарашено Марк не чувствовал себя уже очень давно. Выходя в коридор, он с прискорбием чувствовал мерзкое осознание того, что вовсе не он владеет ситуацией, что вовсе не он анализирует собеседника, что вовсе не он ведет счет. Остаток дня прошел неблаготворно и безрезультатно. Собраться с мыслями Марк не мог, анализировать пациентов тоже, а только думал о разговоре с Вячеславом Гудаловым по прозвищу Берсерк.

Черная Ауди мягко катила по мокрому асфальту, отражая зеркально-черным кузовом огни дороги. Призрачные фары вперяли свой белый свет в густую даль, туда, где в их свете искрилась пелена дождя. Дождь окутывал плывущую сквозь его плоть машину и огибался впереди бесконечным черным колодцем с серебристыми стенами. Пустые желтые глаза дорожных фонарей сеяли вокруг призрачный дымчатый свет. А где-то впереди мерцали загадочные и нестойкие, как лунный свет над черной гладью воды, огни огромного древнего города. Огни эти, словно светильники пляшущих эльфов, рдели в неизмеримой дали, огибали машину и в конце своего хоровода оставались далеко позади, отражаясь лишь мельком в зеркалах заднего вида… Тысячеглазый город дремал, окутанный черным плащом владыки ночи и сморенный вековой суетой.

На часах Драгомирова был ровно час ночи, и радио вечным бодрым голосом вещало прогноз погоды. Марк был на полпути к дому. Как всегда, он возвращался из клиники далеко за полночь. И «непочатый край работы» был виною этому только с его слов. Белки его глаз давно приобрели мутновато-розоватый оттенок и часто слезились от неосознаваемого желания их закрыть. Но делал Марк это редко и очень боялся это делать. Ибо, закрыв глаза, он сразу видел сны… А во снах его непременно была она, та, которая была для него всем, та, которую теперь ему было не вернуть… А потому Марк редко и мало спал, удаляя вязкую усталость таблетками и сиропом кофеина, чаем и некоторыми препаратами против сна. Там, за его спиной, оставалась работа, бурлящая круговоротом проблем и решений, трудностей и сотнями поломанных, но не всегда безнадежных человеческих судеб. А впереди был его дом. Его просторная и от того еще более пустая квартира, где его никто не ждал, где он не был нужен никому, лишь потому, что никого не было. Там была его кухня, пустая и мертвая, ибо там он никогда теперь не ел. Там были просторные, богатые комнаты, молчащие под слоем пыли. Там была его спальня с помутневшим огромным зеркалом и холодной, и такой неизмеримо огромной кроватью. Спальня была, пожалуй, единственной комнатой, где Марк, хоть отнюдь и нечасто, но обитал.

«Кто он? – думал Драгомиров, вперяя туманный взгляд в колодец дождя впереди. – Откуда он узнал про мое заклинание Астарота? И правда, если бы ему Коля все и рассказал, то про Астарота он не знал. И печать вряд ли бы он Гудалову описал. А самое главное – зачем ему это делать? Нет, не могло этого быть. Неужели, Гудалов и правда телепат? И что с того? Это же не исключает его прогредиентной шизофрении. Напротив, такие пациенты часто проявляют нестандартные и даже паранормальные способности. А что, если все наоборот? Если все так, как говорят больные… Нет, это бред. Просто поспать надо. Надо, а? Врач, а такое несу».

Марк отрешился на несколько секунд, и вдруг что-то гибкое и сильное, как змея, заползло в его душу. Это нечто, таинственное и молчаливое, но непоколебимое в своем сомнении, крепко обвило его сердце. Какая-то странная коварная тень засела в Драгомирове и теперь ни за что не желала оставить того.

«Я знаю, что я ничего не знаю, – повторил Марк про себя знаменитое высказывание Сократа. – Что-то скрытое, что-то могущественное, что-то сакральное все же было скрыто в словах этого «Черного Всадника». Я столько лет с шизофренией работаю. А, главное, насквозь ведь вижу всех своих больных. А этот – что черная дыра. А, может, и вправду он – дверь в царство правды? Может, он о ней что-то знает или узнать сможет? – глаза доктора тускло блеснули давно потухшим огоньком счастья и надежды. И сразу погасли. – Бред, конечно. Он просто болен. Да, надо с новыми силами фармакотерапию к нему применять…»

Светофор зарделся алым огоньком, и черная Ауди остановилась, не доехав и до стоп-линии. Последний большой перекресток на пути в пустой темный дом. Всего-то осталось… Блестящая гладь дороги уходила налево и терялась там в зыбкой, но до боли знакомой дали. Эту дорогу Марк знал, этой дорогой он ходил. Ходил слишком часто, как думалось ему самому. На ней был мокрый асфальт, и фонари с жужжащими лампами, и серые стены камня домов, и слепые глазницы спящих окон. А за спиной оставалась другая дорога. Дорога, на которой не было ни асфальта, ни фонарей, ни окон. Дорога, на которой была лишь тяжелая глыба мрака, и дыра дождя сквозь нее, и зыбкая и страшная круговерть пустоты.

Желтый огонек поворотника мерно мигал, ожидая зеленого света. Но стоило моргнуть перекрестному светофору, как демонический рев и визг разорвал тревожную тишь. Словно раненый пес, взвыв, Ауди мощно рванула с места, юзом развернувшись почти по собственному радиусу. Тонкий слой воды вскипел под колесами, и Марк, не по обыкновению своему, бешено полетел назад в дом скорби.

Ночной дежурный санитар в негодовании даже привстал со своего стула, отложив в сторону журнал «Вокруг света», когда доктор Драгомиров, не снимая своего легкого пальто, с ходу стал отпирать дверь палаты Гудалова. Когда Марк резко вошел в темную палату, гулко закрыв за собой дверь, темный силуэт у окна даже не повернулся к нему.

– Теперь я готов, – нарочито спокойно произнес Марк. – Сейчас, или никогда. Я стою на перекрестке. Расскажи мне правду об этом мире, чтобы я решил, по какой стезе мне идти.

– Если я расскажу тебе все, то выбора у тебя не останется, – предостерег Тамплиер глухо и неспешно, не поворачиваясь к доктору. – Ты будешь обречен на один только путь. А поэтому рассказать все я смогу тебе лишь тогда, когда почувствую в тебе уверенность.

Молчание повисло в воздухе и затянулось на бесконечные секунд двадцать. Марк ничего не мог сказать, вовсе не находя слов.

– Нет, я не думаю, что это уловка врача, не волнуйся, – внезапно, словно из пустоты, ответил Тамплиер. – Я чувствую, ты искренен.

– Ты действительно читаешь мысли… – прошептал Драгомиров.

– Не от рождения, – возразил Берсерк, все еще не поворачиваясь к Марку. – Совсем немного, лишь те, которые на самом виду и лишь у тех, кто не умеет этому сопротивляться.

Внезапно лампа под потолком палаты зажглась – видимо, дежурный все же додумался, что нужно включить свет.

– Так гораздо лучше, не так ли? – сказал Берсерк, обернувшись к Марку. – Подойди к окну, я что-то тебе покажу, – тот послушался. – Вглядись в ночь, проникни в нее. Что ты видишь?

Драгомиров прислонился к стеклу и стал пронзать улицу своим взглядом. Черная дыра, серебрёная дымкой дождя, зияла за окном. Бессильные лампады фонарей дрожали под тяжестью глыбы мрака, уходившей столпом своим в черное небо. Маслянистая ночь словно текла по улицам, скапливаясь омутами в пустых зияниях дворов.

– Ничего особенного, – признался Драгомиров. – Вроде бы все как обычно.

– А будь ты ребенком, – страшно наклонившись над ухом врача, прошептал Тамплиер. – Ты бы увидел много страшных картин. И наверняка ты бы увидел страшные руки, тянущиеся к твоей спине из темноты. Все дети это видят, только не все помнят. А знаешь правду? Они их действительно тянут. Тянут тысячи тысяч своих рук, тянут ко всем, от мала до велика. Их – легион, но они заперты от этого мира. Они ничтожны и тем более страшны и злобны. Они никогда не проникнут в наш мир, но их можно видеть, правда, если только ты их боишься.

– Кто ты такой? – спросил Марк прямо. – Экзорцист, да? Эзотерик, медиум?

– И это тоже, – кивнул Берсерк. – Я – охотник на ведьм, убийца оборотней и вампиров, изгоняющий бесов. Я охочусь на чудищ и колдунов, иногда вступаю в открытую битву с низшими демонами, жгу гримуары13, ищу артефакты. Я – охотник в сорок седьмом поколении, лучший среди нынешних и занявший уже видное место в мировой летописи нашего Ордена. Я тот, кто имеет много мирских имен и документов, тот, кто под множеством лиц разыскивается в разных странах. Я тот, кого боятся до дрожи в руках не только люди. Я – монах-воин, сеющий зло и разрушение, поправший законы Бога и убивший свою душу во имя высшей цели и блага.

– Напоминаешь иезуита, – заметил Марк.

– Только на первый взгляд, – возразил Гудалов. – Мы не искажаем веры. Мы осознаем то зло и грех, который вершим во имя цели. И каждый из нас знает, что по справедливости уготовано ему после смерти.

– Надо полагать, Бог должен вам простить все за ваши дела…

– Перестань, – мрачно усмехнулся Берсерк. – На это каждый в праве надеяться, но каждый из нас знает, что по чести это будет несправедливо. Хотя, мы не в праве судить, это удел Господа. Мы – просто воины, выполняющие свое предназначения и соблюдающие обеты.

– И какие у вас обеты? – поинтересовался Драгомиров, снимая пальто. – Как у госпитальеров – бедности, целомудрия, послушания?

– Нет, – покачал головой Тамплиер. – У нас намного строже. Бедности – да. Точнее, мы не отказываем себе ни в чем, нужным во имя цели, но не имеем ничего своего. Целомудрия – да. Но нам предписано нарушать его лишь однажды, с девой из Ордена же, для продолжения рода.

– То есть, у вас есть семьи все-таки, – уточнил Марк.

– Нет. Это лишь одна ночь. И больше мы не видимся никогда. Детей воспитывают старейшины. Еще – обет верности цели, обет мира меж братьями, обет несомнения, обет самоотрешения – по нему мы не имеем права получать выгоды от своих знаний и умений. И последний обет, самый сложный и ответственный. Обет святости помыслов. Согласно ему, в моем разуме не может даже мелькать греховная или запретная мысль. Это очень сложно.

– Действительно, – согласился Марк и вздохнул. – И как называется Орден?

– Я – рыцарь Ордена Падшего Во Имя, – тихо и торжественно произнес воин. – Это одно из самых тайных обществ на земле. Это самый жесткий, самый жестокий, самый древний орден, основанный вскорости после Великого Потопа и Второго расселения людей. Основатель его, Падший Во Имя, отдал свою душу Сатане. Он заключил с ним договор, по которому Сатана наделил его тайными силами и тайным знанием. И эти силы и знания Падший Во Имя до самой своей смерти использовал в борьбе с демонами, чудовищами, нежитью14. У Падшего Во Имя были ученики. Так был основан Орден. И по сей день мы занимаемся колдовством, нарушаем заповеди, порой убиваем невинных. Все во имя избавления мира от колдунов, нежити и прочих нечестивых.

– И что же, все так мрачно? – усомнился Драгомиров, почему-то наклонив голову. – Кругом одни демоны, вампиры и монстры?

– Колдунов и вампиров все мы видим, – поведал Берсерк, глядя в черноту окна. – Видим, если не каждый день, то каждую неделю точно. Они живут среди нас. Вампиры не сгорают от солнечного света, большинству из них он просто дискомфортен и крайне неприятен. И укус их не превращается в эпидемию, обращая жертву в вампира. Все гораздо сложнее и куда элементарнее. Колдуны и ведьмы не летают на метлах, не кидаются огненными шарами и не превращаются в свиней, пугая по ночам соседей. Хотя, сильнейшие из магов способны и перемещаться по воздуху, и заклинать огонь, и трансформировать материю. Демоны не превращаются в черных кошек и козлов, и сами не способны материализоваться. И что уж действительно точно, так это то, что никто из людей не видел истинного лица демона, ибо главная суть их – ложь, обман и коварство. На самом деле, все в этом мире намного проще, чем ты можешь себе представить. И куда более непостижимо, чем можно подумать. И самым близким к реальности является твой самый путаный и самый неправдоподобный ночной кошмар.

Тамплиер затих, и страшное могильное безмолвие повисло в комнате. Темная, пропотевшая дыра окна открывалась бездонным колодцем в пустоту, в страшную бесконечность.

– Меня пленили, когда я был в состоянии транса. Я находился между этой реальностью и миром духов – в том единственном вакууме материи, духа, пространства и времени, который открыт с обоих сторон. В который может попасть любой, владеющий тайнами. Который могут видеть некоторые люди и все духи. Именно из-за пребывания там я вел себя так странно, делал странные движения, – Черный Всадник секунд на пятнадцать умолк, но Марк с трепетом ждал продолжения таинственных слов бывшего пациента, не смея нарушить глыбу безмолвия. – А когда я вышел из транса, то увидел это место. Я пытался бежать, но пять держиморд с шокерами и неудобная диспозиция в маленьком изоляторе сыграли свою роль. Потом ты пытался превратить меня в овощ, от чего я спасался только практиками йоги. С тех пор я вел себя примерно, дожидаясь момента, когда ты переведешь меня на общий режим, чтобы сбежать.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – не понял Драгомиров. – Я ведь могу выслушать тебя, сделать выводы и оставить в изоляторе.

– Если бы ты мог, я бы не говорил, – наклонившись над психиатром, возразил Берсерк. – Я чувствую тебя, вижу твои мысли. К тому же, я уже четырежды мог отсюда сбежать. И дважды в дежурство новенького санитара Авета.

– Что же держит тебя здесь? – спросил Марк, сложив руки на груди. Взгляд его почему-то стал дерзким, вероятно Берсерк задел его своей самоуверенностью. – Не слишком ты уверен в себе?

– Отнюдь, – низко отозвался воин. – Четырежды – это наверняка. Вероятно – еще раз пять, – легкая улыбка углом рта исказила его лицо. – Ты что думаешь, эта клиника – острог с чугунными решетками? Я был в местах куда более опасных, жутких и крепких, чем психиатрическая клиника. А держат меня здесь мои амулеты и фетиши. Мой ведьмовский камень15, который я нашел в одиннадцать лет, мой амулет Анубиса16, пентакль семи духов17, моя серьга в виде змея18, мои перстни и все остальное. Это очень сильные и очень ценные амулеты.

– И ты намеревался их украсть, перейдя на общий режим?

– Так было бы легче узнать, где они находятся и добраться до них, – подтвердил Берсерк. – Но последнее время я понял, что это может занять целую вечность. Но теперь ты вызволишь меня отсюда.

– Или?.. – тревожно спросил Драгомиров.

– Или я выйду сам, прикрываясь тобой как заложником. А потом убью тебя, – совершенно серьезно ответил Берсерк, надо сказать, напугав Марка. – Но этого не случится, я уверен.

– На кого ты охотился? – решив сменить тему, спросил Марк, вопросительно кивнув.

– На колдуна, – ответил Берсерк, и глаза его как-то тускло блеснули, словно отразив призрачные блики дождя. – На очень сильного и могущественного колдуна. Настолько могущественного, что он способен приоткрывать врата между мирами.

– На некроманта?* – уточнил Драгомиров.

– Не-ет, – протянул Тамплиер. – Некроманты – это не просто колдуны, заклинающие магию смерти. Некроманты – хозяева перекрестков Добра и Зла, существа настолько могущественные, что неподвластны искушению Сатаны, хотя, так или иначе, стоят с ним в одной когорте. Они ведомы лишь им известными целями. Они – лжесудьи судеб и миров, охотники на охотников, неподвластные ни мирскому времени, ни мирской смерти. Ни один смертный, кроме осененных десницей Божьей, не в силах противостоять некроманту. Нет, я охотился и охочусь на чернокнижника, смертного, но взошедшего на звездный пьедестал. Давно свет уже не видел столь могущественного колдуна. Я сражался с ним между мирами, там, где сравниваются силы великих и ничтожных. Люди помешали нам, и он ушел от меня.

– Это грозит чем-то глобальным? – спросил Марк.

– Не знаю, – покачал головой Тамплиер. – На сколько мне известно – нет. Но имеющие силу почти всегда стремятся приумножить ее. И это может заканчиваться не очень хорошо. Так что теперь мне нужно снова найти его и снова сразиться с ним.

– Кто он?

– Просто один румынский колдун, Влад Горнчик по рождению, более известный как Зодчий Теней, – словно бы между делом сказал Берсерк. – Его так прозвали за его феноменальные способности в колдовстве иллюзионизма. Воспитанный в России, в семнадцать лет он стал адептом самообманной, как, собственно, ей и подобает, и богохульной религии сатанизма. В последствии он надсмеялся над тщеславным и горделивым культом Сатаны, проникнув в древние и сакральные глубины страшной магии и темных таинств. В общем, он отпал от культа и стал магом-одиночкой, все больше вгрызающимся в тайны скрытого во тьме.

– Я хотел тебя спросить, – рассеянно начал Марк, вперив свой пронзительный врачебный взгляд прямо в глаза Тамплиера. Но тот не сморгнул, а абсолютно спокойно, как на дитя, смотрел на психиатра. – То есть… Помоги мне. Я хочу… – глаза Драгомирова заблестели, он на пару секунд закрыл их, глубоко вздохнул и продолжил. – Вернуть жену… Я не могу без нее. Помоги мне. Мне нужно ее вернуть…

– Теперь слушай меня, – сказал Тамплиер, пронзив Драгомирова своим взглядом, которого тот не выдержал. – И запоминай. Усвой это твердо и никогда в этом не сомневайся. Никто не может воскрешать мертвых, кроме Господа Бога. Никто не вернет умершего – ни бокор, ни самый сильный колдун, ни некромант, ни даже сам Люцифер*, какие бы обещания он ни давал, как бы льстиво и сладко ни уговаривал. Никто не сможет по одной простой причине – души всегда в руках Господа, даже если вверены и проданы Сатане. А тем, кто возвращают и воскрешают не через Господа – лгут. Это обман и коварство, как сама суть Дьявола. Можно вдохнуть «жизнь» в тело, в образ из красной глины, можно создать голема**, но нельзя вернуть душу. Я скажу даже больше. Нельзя тревожить мертвых, не нужно вызывать их души, говорить с ними в спиритических сеансах. Нет! Этого делать нельзя. Мы тревожим их вторжениями, мешаем, причиняем страдания. За усопших нужно молиться. И уж тем более, нельзя спрашивать мертвых о том, что ждет за чертой. Мы сами все узнаем, сами поймем всю простоту непостижимого мироздания, истинный смысл испытаний и мучений, познаем ограниченность бесконечности и необъятность бесконечно малого… Мы получим ответы на все вопросы в свое время. Все в свое время. Мне жаль, Марк, правда. Мы, паладины19 Ордена Падшего Во Имя, к счастью, бережем себя от этого. Нам запрещено привязываться к кому-либо. Мы вечно одиноки и суровы, в нас нет надежд и иллюзий, но есть истинная сила. Сила, благодаря которой мы не раз спасали этот мир от очень плачевных событий.

Тяжелое молчание повисло в комнате, и все было бездвижно. Только капли дождя, собираясь в тяжелые бусины на оконном стекле, не выстаивали и змеились вниз под собственной тяжестью, пожирая на своем пути своих же братьев. Слова Тамплиера, как гильотина отрезавшие все надежды, почему-то не стали для Марка неоспоримыми, а, словно дым, медленно рассеялись в воздухе. И снова душу его согрела надежда, маленькая, тщедушная, но упоительно-сладкая. Ведь кто он такой? Воин, паладин со знаниями верхов колдовства. Нет, он не великий маг, не некромант, откуда знать ему о том, как все на самом деле? Он может и ошибаться.

– Так ты поможешь мне? – спросил Берсерк внезапно, словно стряхнув колдовское оцепенение.

– Да, помогу, – словно на автомате, отозвался Драгомиров.

Неожиданно и даже как-то страшно для самого себя, он не поставил под сомнение слов Тамплиера. Больше, он был уверен в своем личном стремлении и очень этому удивился и даже испугался этого чувства. Но его тянуло в омут страшной правды с неизмеримой силой, и почему-то он ощущал, что мосты уже сожжены, и назад дороги не стало в тот момент, когда он бешено развернулся на перекрестке.

– Но с одним условием. Ты возьмешь меня с собой и покажешь всю страшную правду, весь мир таким, каков он есть на самом деле.

– Отчаянная просьба, – признался Берсерк и криво, совсем не легко, усмехнулся. – И очень ответственная. Впрочем, справедливо. Ладно, но тоже с условием. Ты будешь выполнять мои указания, не будешь перечить и мешать. Я не буду ставить тебя выше цели и спасать ценою провала цели. Если ты станешь мне обузой, я навсегда покину тебя. О тайных местах Ордена, людях, нам содействующих, ты знать не будешь. Идет?

– Я согласен.

– Хорошо, – кивнул Тамплиер. – Ты увидишь все глазами зрячего, а не бельмами миллионов слепцов. Только помни – мне нужны все фетиши и амулеты, и мой атем20. Его милиция не забрала?

– Нет, – покачал головой Драгомиров. – У них твоя фигура интереса не вызвала. А нож этот странный, старинный наверное, да?

– Довольно-таки, – подтвердил Берсерк. – Одного очень известного в своих кругах мага XIV века. Широкой публике он мало известен. Его сожгли в собственном доме, завалив все выходы. Так когда и как ты меня освободишь?

– Дело сложное, – признался врач, зачем-то посмотрев на часы. – Надо поразмыслить. Вещи я без проблем заберу. А насчет тебя… На носу девятое мая, это хорошо. Уйти легче всего будет. Вот, – Марк достал блокнот и нарисовал что-то на листочке, отдав тот Берсерку. – Это примерный план этажей. Вот здесь запасной выход, он заперт, ключи я тебе завтра принесу. На первом этаже тоже дежурный будет. Так что… Сможешь через окно второго этажа уйти? – Тамплиер в ответ укоризненно посмотрел исподлобья. – Ну вот. Ключи от решетки на окне я тоже дам. От решетки поста на этаже – тоже. Остается решить, что с дежурным здесь делать. Та-ак… Девятого будет дежурить Авет Араникян. Та-ак…

– Ну так с этим просто, – глухо отозвался Берсерк. – Эта мразь здесь без году неделю работает, а всех больных в страхе держит. Не то, чтобы он садист, но неадекватным или нервным может и приложить. Я днем ему дерзну покрепче, и он ночью ко мне придет. Он давно повода ищет меня «наказать». Или ночью внимание привлеку.

– Так! Без членовредительства! – грозно и тихо возразил Драгомиров.

– Если нарываться не будет, просто швырну его в камеру и запру. А если достанет – то сломаю ему руку, которой он бил больных людей. Не бойся, не убью я этого мальчишку.

– Ну ладно. Но, полегче с ним, – сказал Марк и стал одеваться. – Завтра я все ключи принесу, еще раз все уточним. До встречи, Берсерк, – Марк направился к выходу, но остановился, отперев дверь. – Слушай. Это ведь все, надо полагать, тайные знания, особенно про Орден, это ведь страшный секрет. Зачем ты рассказывал мне правду, пусть и не всю, будучи моим пациентом?

– Я претворялся сумасшедшим. А что может быть абсурдней, чем правда этого мира? К тому же, ваши архивы – это песок барханов. Каким бы ни был пациент уникальным, он все равно псих с больной фантазией, и всех это устраивает, никто не сделает из этого сенсации. Все все позабудут. Да еще плюс врачебная тайна. В психушке кричать безопаснее, чем в замурованной гробнице. До встречи, Марк.

Слова Тамплиера таинственно прозвучали в ночной пустоте и, словно звездная пыль, развеялись по коридорам дома скорби. Страшный мощный силуэт стоял на фоне бездонного колодца черного окна, властно и спокойно провожая взглядом Марка Драгомирова…

Праздничные салюты давно уже отгремели над Москвой, и даже едкий серый дым – призрак их существа – давно развеялся на бездонном, безупречно черном небе. Остатки грязного снега уже истлели и утекли с все более согреваемых солнцем улиц. Листочки все больше распускали свои изумрудные тела на оживших после долгой-долгой зимы деревьях. Ночь властвовала миром, и давно уже стихли и канули в зыбкий сон и звуки патриотических песен, и голоса стариков, вспоминавших страшные и такие далекие дни великой и такой трагической, как, впрочем, и все ей подобные, войны. День Победы, траурный и печальный праздник, давно потух, и владыка-ночь, пожирая огни великого города, объяла мир мраком своим и холодом.

А в клинике имени С.С.Корсакова все было как обычно. Разве что Яша Гойман, душевнобольной из соседней Тамплиеру палаты, страдавший паронояльной шизофренией, никак не мог успокоиться, взбудораженный чем-то. После единственного приступа, во время которого он задушил жену, Яша никогда больше не буйствовал и даже не кричал. Он только без устали повторял что-то, иногда даже не очень внятное. А когда нервничал и боялся, то бормотал еще больше и чаще, что многих очень раздражало. Одним из таковых был Авет Араникян, дежуривший в эту ночь. Будучи по натуре человеком нервным и вспыльчивым, он уже дважды накричал на Яшу и ударил в дверь его палаты, отчего тот стал бормотать еще путанее и громче. Было часа два ночи, когда Авет сорвался в третий раз.

– Эй ты, псих! – крикнул он Яше, подойдя к его двери, но тот, естественно, не отреагировал. – Слушай, жидяра, если ты не закроешь свой рот, я тебе успокоительного вколю, понял меня? И будешь завтра, как вареный, из угла в угол слоняться.

– Послушай, дебильный, – уловив момент, обратился Берсерк к Авету. – Ты не соображаешь, что он тебя не понимает, да?

– Как ты меня назвал? – переспросил Авет, подойдя к палате Тамплиера.

– Дебильный, – повторил тот, почти прильнув к зарешеченному окну. – Или паршивой овцой можно тебя назвать. Все санитары – люди как люди. Один ты – психопат неуравновешенный. Иди сюда, мне успокоительное вколи.

– Слушай, псих, – грозно отозвался Авет. Будучи мастером спорта по боксу и человеком действительно огромной смелости и физической силы, он не желал опасаться кого-либо, даже после рассказов своего коллеги Григория. – Ты меня сегодня с утра достать пытаешься, да? Весь день ведь нарываешься на неприятности. Да ты, ведь, я знаю, буйный у нас. Ты ведь наброситься можешь, да? Хочешь со мной потягаться? Я тебе сейчас устрою веселую ночку, будешь кровью мочиться. За парней наших ответишь.

– Беги от меня, «говорун», – прильнув к стеклу, так, что то даже запотело, тихо сказал Берсерк и страшно улыбнулся. – Тогда не придется плакать.

Авет ничего не ответил. Он только вынул шокер и демонстративно пустил в нем разряд и отпер палату. Тамплиер спокойно стоял в метре от входа. Видимо, звание мастера спорта досталось Авету не случайно. Быстроте его можно было позавидовать, как и скрытности выпадов. Но Тамплиер был на несколько порядков выше его. Встретив выпад Авета шокером Тамплиеру в левый бок, Берсерк подшагнул ему навстречу, отводя выпад правой рукой, молниеносно повернулся через спину и сходу левым локтем перебил Авету левую ключицу ударом сверху. В следующую секунду он потащил Авета за правую руку, повалив тем самым на пол и, заломав запястье, сломал его. Сдавленные хрипловатые полукрики-полустоны санитара наполнили яростью пустоту ночи, и тот задергался от обиды, бессилия и гнева.

– Вот видишь, – совершенно спокойно сказал Берсерк. – Ты поплатился за свои пороки. Не бойся, утром тебя найдут. Только не кричи громко. Сегодня праздник, больница еще пустыннее, чем обычно, а больных тревожить ни к чему.

Не слушая проклятий и ругани Авета вперемежку со стонами, Тамплиер забрал у него ключи и, заперев того в своей бывшей палате, побежал по коридору. Отперев решетку пропускного поста, Берсерк проследовал по коридору до двери запасного выхода, отпер ее и стал спускаться на второй этаж. Там он отпер решетку окна, распахнул его и, ловко вспрыгнув на подоконник, словно ворон, на пару секунд застыл там. Ночная прохлада и весенняя непроглядная мгла дыхнули в лицо воину. Он вдохнул полной грудью и, вмиг осмотревшись, решительно прыгнул вниз. Тяжелый и рослый, Тамплиер, однако, был ловок и гибок, словно кошка. Приземлился он с легкостью, без малейшей травмы, присев на корточки и опершись ладонями о землю. Мгновенно осмотревшись, Берсерк поднялся и быстро побежал прочь от здания, три месяца пленявшего его.

Пронзительный неприятный звонок в квартире Драгомирова раздался как-то внезапно и почему-то напугал Марка. Сердце того взволнованно забилось, и он пошел отпирать дверь. Тамплиер, стоявший на пороге, сразу шагнул в квартиру, не разуваясь и не здороваясь.

– Я волноваться уже начал, – сказал Марк, приглашая Берсерка в кухню. – Ну, как все прошло? Как Авет там?

– Смерит свой пыл пока, – заверил Тамплиер, садясь за большой ореховый стол, обсыпанный крошками и со стоящим на нем недопитым бокалом крепкого чая. – Пришлось немножко к нему силу применить. Сломал ему запястье и ключицу. Ничего, хирурги постараются, ключицу соберут. Где мои вещи и одежда?

– В комнате все, – заверил Марк, садясь на стул. – Переоденься.

– Когда, по-твоему, меня начнут искать? – спросил Берсерк, допив чай Марка.

– Как получится, – ответил доктор. – Возможно, только утром. Но в любом случае мне, конечно, звонить будут. Но я трубку не возьму. Сегодня праздник. А с завтрашнего дня я в административном отпуске. Так что, какие планы?

–Амулеты одену, – буркнул Берсерк и удалился из комнаты. Вернулся он довольно быстро, застегивая на ходу плотную рубаху. Пальцы его теперь были унизаны перстнями, на шее висело множество амулетов и пентаклей, в ухе была серьга. Православный крест Берсерк заправил под рубашку, как и еще пару небольших амулетов.

– Надо теперь снова искать Зодчего Теней, – сказал Тамплиер. – Это будет нелегко. У меня больше нет его крови. А без нее все колдовские маятники и компасы бессильны. Нужен человек, способный почувствовать этого колдуна и сказать, как его можно найти. Нам придется кое-куда отправиться. К счастью, недалеко. В Нижегородскую область, в Керженские леса. Там живет очень сильная ворожея21. Люди приходят к ней не только с края России, но даже из-за границы. Разумеется, те, кто знают о ней. В рекламе она не нуждается. В основном к ней обращаются раковые больные. Но лечить – не главное ее умение. Подобно древним ворожеям и ворожбитам она умеет разговаривать с природой – с травами и зверями, она шепчется с ветром и поет с водой. Она – настоящая ворожея, коих осталось очень мало. Ордену она безразлична, ибо фактического зла не совершает. Она может нам помочь. Я надеюсь.

– Она в лесу живет? – уточнил Марк, ставя чашку в раковину.

– Да, – кивнул Берсерк и посмотрел на часы. – В избе, разумеется. В священной осиновой роще. Завтра с утра поедем к ней. А сейчас давай спать. Где мне можно лечь?

– В комнате, я постелил, – как-то рассеянно ответил Драгомиров. – Берсерк, а как зовут эту колдунью?

– По рождению – Лебедь. Колдуны ее знают, как Ворожащую Ветры, – отозвался Тамплиер, встал и ушел спать.

На следующее утро Тамплиер разбудил Марка в шесть часов, велев ему собираться и через час быть готовым к отъезду. Надо сказать, Марк заволновался, как бы Берсерк не кинул его. Но этого не произошло. Ровно через час охотник на ведьм вернулся, и двое поехали к Лебеди. Марк, как и обещал, отвечать на звонки и не думал, а посему вовсе сменил сим-карту в своем телефоне.

Мощная комфортабельная Ауди мягко летела по трассе, оставляя позади себя один десяток километров за другим. Дорога была не близкой, но все же не казалась очень тоскливой. Тамплиер, пожелавший сесть за руль, ехал очень быстро и очень профессионально, не рискуя, однако, на сложных поворотах.

– Берсерк, – спросил Марк. Двое уже ехали по дорогам Нижегородской области, и не так долго уже оставалось до древних и могучих Керженских лесов, где и обитала таинственная ведьма. – Ты говорил, что эту ворожею по рождению зовут Лебедь?

– Ну да, – отозвался тот.

– То есть, ее папа с мамой так и назвали? – уточнил Драгомиров.

– Да, – без удивления повторил Тамплиер. – Лебедь – это древнеславянское женское имя, персонификация животного мира. Точно так же, как Волк, Лещ, Щука и прочие имена.

– И как, эта бабка действительно сильная ведьма? – продолжил Марк, включив обогрев салона. – Но ты на нее не охотишься, потому что она не делает зла. А что тогда зло и добро? Как эту черту провести?

– Вопрос стоящий, – согласился Тамплиер, посмотрев на собеседника. – Но я на него не отвечу с достаточной обстоятельностью. По сути, все колдуны, оккультисты и прочие – есть приспешники зла, так как силы их идут не от Бога, а даны через демонов. Демоны – не важно, приходят они в обличии «Вселенских судей», «Космических сил», древних языческих божеств, священных животных, трансовых наваждений, мистических видений, падших ангелов или еще кого-нибудь – суть одна. Все это – обман и коварная, злобная ложь, как бы сладка и истинна она не казалась. Есть только одна беспрекословная и истинная правда – святая вера в Господа. Но мы не о том. Орден Падшего Во Имя – орден воинов, а не судий. Всех нас, всех людей будет судить Господь Бог, и только он воздаст каждому справедливо. А, значит, не наш удел судить и делить на плохих и хороших. Мы, паладины Ордена, охотимся не на «плохих», а на опасных. Мы не трогаем ведьм и колдунов, не творящих опасных для людей дел. Мы не охотимся на вампиров, не трогающих людей, а мирно сосуществующих рядом с нами. И, конечно, мы не убиваем чудищ, живущих в столь отдаленных местах, что они не только не опасны для человека, но и просто неведомы ему.

– Понятно, – кивнул Марк. – Что ж, я рад, что бабка, к которой мы едем, не прослыла «плохой».

В ответ Тамплиер сдержанно засмеялся, что несколько смутило Драгомирова.

Вскоре дорога под колесами превратилась в грунтовую, хотя вернее сказать, Тамплиер съехал на таковую, а потом и вовсе перешла в лесную. По ней двое ехали довольно долго, оставляя позади километр за километром, все глубже пробираясь в дремучий первобытный лес. В конце концов, дорога уперлась в большой бревенчатый дом с огромным двором и неплохим хозяйством. Во дворе стоял Уазик в неплохом состоянии, был колодец. Сам дом насчитывал два этажа. Огромный сарай, приличный хлев, большой огород и сад составляли хозяйство. Двор был обнесен забором, калитка ворот которого была открыта. Из-за забора лаяли две огромные собаки, без породы, но с хорошими охранными инстинктами и хорошим умом.

– Это дом ее брата, – объяснил Тамплиер, посигналив три раза. – Доброслав живет здесь со своей женой и шестью детьми натуральным хозяйством и выезжает в город только по крайней нужде. Все, кто ищут Лебедь Ворожащую Ветры, приезжают именно к Доброславу. Он один из очень немногих, кто знает тропы в священную рощу, где и стоит изба его сестры. Именно он проводит людей туда и обратно. Ни он, ни Лебедь денег не берут, если только подарки. Хотя, по сути, деньги им совсем и не нужны, – Тамплиер еще дважды нажал на клаксон. – Сейчас он должен выйти.

И Берсерк не ошибся. Секунд пятнадцать спустя из-за калитки показался огромный мужик лет пятидесяти. Выше Тамплиера ростом, довольно грузный, хотя отнюдь и не толстый. Его руки были похожи на толстенные бревна, а его ладони напоминали нечто очень жесткое и прочное. Темно-русые его волосы и недлинная густая борода с усами обрамляли его широкое, серьезное и мужественное лицо. Глаза его смотрели на мир открыто и честно, уверенно и без искорки сомнения.

– С миром ли ты пришел к нам, Берсерк? – низким, густым баритоном спросил Доброслав. – Мы не нарушали Запрета. Тебе не в чем нас обвинить.

– Мир твоему дому, Доброслав, – отозвался Тамплиер. Выйдя из машины, он встал во весь рост, гордо выпрямившись. – Я пришел за помощью, а не с карой. Мне нужна Лебедь. Она в своем доме?

– Нет, – возразил Доброслав. – Ее нет дома. Она на священном Паучьем пруду. Тебе придется подождать денек, а то и другой.

– Вряд ли, – отозвался Берсерк, чуть наклонив голову в бок. – Но это я уж сам с Ворожащей Ветры разберусь. Позволишь оставить у тебя машину?

– Как желаешь, – пожал плечами Доброслав. – Мой дом всегда открыт для тебя. Хотя, я бы предпочел тебя видеть, как можно реже.

– Не сомневаюсь, – печально засмеявшись, проговорил Тамплиер. – Печально, но я прихожу лишь к тем, для кого являюсь охотником и палачом. Мне жаль.

Берсерк сел в машину, загнал ее во двор, и после двое вышли за ворота.

– До озера далеко? – спросил Марк, оглядывая великий заснеженный лес с темными проталинами, влажной, полуобнаженной землей и только-только начинающими зеленеть ветками.

– Нет, – отрицательно покачал головой охотник на ведьм. – До Запретной рощи километра три. Прямо в ее центре Паучий пруд. Это священное место Священной рощи – запретное для непосвященных. Именно в Паучьем пруду, следуя тайным языческим ритуалам и обрядам, Лебедь берет силы от матери-природы и очищается от скверны, принятой на себя. Пойдем и постарайся идти быстро.

И они двинулись. Идти вглубь страшного, холодного, древнего леса Марку было даже страшновато, что он, естественно, тщательно скрывал. Лес был дремучий, совсем не похожий на те леса, в которых бывал Драгомиров. Огромные дубы и вязы вздымали к небесам свои мощные кроны, практически голые пока. Деревья эти были действительно огромные, и было совершенно очевидно, что они много сотен лет уже вгрызаются корнями своими все глубже в твердь земли. Березы, осины и липы межили чащу. Снег после долгой-долгой зимы, по обыкновению задерживаясь в лесу, растаял лишь наполовину и почти повсюду хлюпал под ногами влажной гранулированной массой. Голые кустарники невзрачно торчали из-под снега, а серо-черные пни и необъятные трухлявые стволы на земле были покрыты, словно золой, слоем черного тающего снега. Лес был действительно великолепен в своей незыблемой мощи, и редкие и огромные темно-зеленые разлапистые ели подчеркивали мощь леса еще больше.

Вообще, Марк никогда не боялся лесных чащоб и неплохо ориентировался на местности. Но, попав в этот колдовской первобытный лес, он ясно понял, что не смог бы, вероятнее всего, выбраться из него в одиночку. Исполины-деревья, словно живые существа, следили за путниками, пробиравшимися через труднопроходимые чащи. Темные, сырые овраги и тут и там изрывали землю, устланную умирающим снегом, и холодные темные ручейки часто стремились по их дну. Берсерк шел очень быстро, так что Марк почти бежал за ним, перелезая через поваленные стволы и продираясь сквозь голые кусты. Было холодно, и руки Драгомирова совсем окоченели, отчего он то и дело дышал на них.

Вскоре лес все-таки уступил Тамплиеру и Марку, хотя путь этот не показался психиатру близким. Труднопроходимое, овражистое разнолесье с множеством поваленных стволов и обильным, хоть и не разросшимся после зимы подлеском, отступило перед священной славянской рощей. Здесь и вправду росли только осины, и ни одно другое дерево, будто по мистическому запрету, не могло прорасти здесь. Лес был не очень густой и легко проходимый. Запретные осины высились одна к одной, статные и гордые, пробуждаясь после долгого зимнего сна. Старые и высокие межились с молодыми, не стесняя друг друга и пропуская всегда много света с вечных небес. Поваленных деревьев почти нигде не было, а из негустого подлеска преобладали обширные малинники, дававшие, надо сказать, летом богатейшие дары. Так же роща изобиловала ручьями с прозрачной водой и каменистым дном. И что определенно бросалось в глаза, так это множество подснежников, украшавших изъеденную полу заснеженную землю.

По роще шли тоже довольно долго, хотя и не так, как по разнолесью. Вскоре впереди послышался мягкий плеск воды, совсем близко, метрах в пятидесяти. Но видно ничего не было – стена из осин плотным плетнем преграждала взору путь.

– Слушай, – сказал Берсерк, внезапно остановившись и выставив руку, так что Марк чуть в нее не врезался. – Мы пришли. Если будешь о чем-либо говорить с ворожеей, называй ее только по имени – Лебедь. Ее вида не смущайся и ни на чем не акцентируй внимания. Помни – она славянская ворожея. Для нее все вокруг – гораздо проще, чем есть и гораздо глубже, чем может быть. Она едина с природой и мудра через нее. Веди себя спокойно во всем, Лебедь плохого тебе не сделает. Вперед.

Когда двое вышли за ограду из деревьев, взору их открылась чудесная картина. Круглая, травянистая летом поляна, была окружена со всех сторон «осиновым частоколом-плетнем». Лишь часть восточной ее стороны упиралась в крутой скалистый обрыв, на высоте метров пятнадцати мощным козырьком нависавший сверху. Козырек этот был пронизан корнями очень широкого и очень низкого дуба, словно коряга стоявшего на скале. Из козырька же, омывая часть корней дерева, прямо с высоты вниз струился и падал небольшой искристый поток, не больше полуметра в ширину. Живописный водопад этот низвергался прямо в центр круглого, как блюдца, озера с необычайно прозрачной хрустальной водой. Пруд был совсем-совсем небольшим и, по-видимому, воронкообразной формы. Трудно было судить о глубине пруда, но в действительности она была очень значительная, не смотря даже на то, что дно просматривалось везде. Почему пруд назывался Паучьим, Марк понял сразу, стоило ему взглянуть на мелководье. В кристальной воде повсюду виднелись серебряные старые коконы водяного паука. Те самые коконы, которые загадочно сверкают под водой, заполняемые воздухом, приносимым паучками сверху. На западной же стороне пруда, на самой границе с водой, росло второе дерево – не осина в роще. Это была огромная ива, свесившая бесчисленные гибкие ветви свои, голые еще после зимы, в самую воду. Летом, когда листья покрывали эту иву, под ее ветвями, вероятно, можно было не только укрыться от жары, но и вовсе жить. Увидев запретный пруд, Драгомиров был просто поражен той грандиозностью, той гармоничной красотой русской природы, тем величием нетронутых мест. И было совсем не удивительно, что это место считалось священным и запретным, хотя Марк не знал главного. Таинственный пруд этот, ровно, как и ручей, образующий водопад, не замерзали никогда, даже в самые лютые зимы, а вода в них была даже самым жарким летом всегда одинакова – вероятно, около трех градусов по Цельсию. Конечно, ученые смогли бы объяснить это каким-нибудь особенным составом воды или грунта… Но разве это меняло бы чуда древнего запретного пруда.

Когда Драгомиров увидел Лебедь, он сразу понял, почему тогда в машине Тамплиер засмеялся в ответ на сказанное Марком «бабка». Ворожее было никак не больше тридцати лет, и весь ее облик просто восхищал, как и то, что она делала. Совершенно нагая, она купалась в ледяном пруду, словно бы не чувствовала холода. Очень красивая, с безупречной, стройной фигурой, грациозными ногами и телом, полным какого-то естественного изящества, грации и пластичности. Ее светло-русые, золоченые длинные волосы были распущены и, мокрые, струились по ее плечам, спине и груди. Лицо ее было очень красиво, с мягкими и нежными славянскими чертами, тонкими красивыми бровями и очень пышными черными ресницами, обрамляющими безупречно голубые, довольно строгие и мудрые глаза. В браслетах из ивовых прутиков, с двумя подснежниками в руках, Лебедь исполняла какой-то неведомый Марку обрядовый танец в воде. Видимо, это и был обряд очищения от скверны. С умением и грацией, которым могли позавидовать чемпионки по синхронному плаванию, Лебедь то ныряла, то выпрыгивала из воды, то совершала какие-то сложные кульбиты, вращения, и другие разнообразные движения, то она ныряла чуть ли не до самого дна, задерживая дыхание где-то минуты на две. Весь ее танец в воде был очень энергичный, грациозный, гармоничный и весьма эротичный, как показалось Марку.

Двое не тревожили ведьму во время ее ритуала, дожидаясь, когда та закончит.

– В дни очищения Лебедь не будет говорить с нечистыми, – сообщил Берсерк, снимая куртку и расстегивая рубашку. – Придется «очищаться».

– Что для этого нужно? – подхватил Марк, снимая пальто.

– Совершить омовение в Паучьем пруду, – объяснил Тамплиер. – И донырнуть до дна в самом центре пруда. Но тебе лучше не стоит.

– Это почему же? – уязвился Марк.

– Глубоко, а вода около трех градусов. А говорить с Ворожащей Ветры тебе все равно незачем. Конечно, если ты отъявленный морж, то… Только греться негде будет.

Разделся Тамплиер как раз к завершению обрядового купания ворожеи. И когда та медленно и грациозно поплыла к берегу, отпустив предварительно подснежники в потоке водопада, Берсерк вошел в воду. Доплыл до глубины он очень быстро и, проплыв под водопадом, нырнул на дно пруда. Не смотря на свои габариты и тяжесть тела, донырнул до дна пруда он гораздо более быстро, чем Лебедь. Вынырнув, он ополоснулся под потоком ледяной хрустальной воды и поплыл к берегу. Лебедь там, грациозно выпрямившись и склонив голову набок, отжимала свои великолепные волосы, а Марк, сам стыдясь себя, с восхищением, хотя и без вожделения, не мог оторвать взгляда от ее тела.

– Здравствуй, Ворожащая Ветры, – поприветствовал Берсерк. И он, и Лебедь, словно бы даже не заметили, что вода была просто ледяной, а погода в лесу холодной и сырой.

– Здравствуй, охотник, – ответила Лебедь красивым, мелодичным и очень спокойным голосом. – Не думаю, что ты пришел за мной.

– Не за тобой, – кивнул Тамплиер, все еще продолжая стоять напротив ведьмы. – Ты ничего не нарушала. Но мне нужна твоя помощь.

– Но нужно ли мне помогать тебе, палач? – голос Лебеди был непокорный и смелый, хотя довольно мягкий и не вызывающий.

– Я надеюсь, что ты поможешь, – по-прежнему мягко настаивал Берсерк. – Без тебя будет трудно. К тому же, твоих интересов это не трогает.

– Как ты смеешь тревожить меня в дни Очищения? – уже более злобно ответила Лебедь. – Ты пришел в мои чертоги, под власть священной рощи, в запретное время! Как смеешь ты просить меня ворожить? Уходи!

– Не забывайся, ведьма, – не громко, но как-то очень страшно прорычал Берсерк, сделав шаг к Лебеди. Он был более чем на голову выше хрупкой девушки и рядом с ней выглядел действительно страшно, со всей мощью своих огромных мышц. – Помни, ты – не невинна. Я в любой момент могу стать твоим палачом.

– Ты не боишься? – дерзнула Ворожащая Ветры. – Не столь же ли ты безбожен, сколько и я? Угодны ли твоему Богу твои дела? Палач ты, или, все же, соперник?

– Не тебя ли бояться мне, Ворожащая Ветры? – холодно и абсолютно спокойно ответил вопросом Берсерк, вопросительно кивнув. – Довольно. Отвечай, ты поможешь мне?

В голосе Берсерка прозвучала какая-то отрешенная уверенность. Ответ последовал не сразу. Лебедь отжала остаток воды из волос, встряхнула головой, отправив волосы за плечи, и сказала:

– Что нужно тебе, Берсерк?

– Мне нужно знать об одном злом и очень сильном чернокнижнике, – объяснил Тамплиер. Оба стояли обнаженные, и Тамплиер все еще не думал одеваться. – Ты знаешь его, конечно. Это Зодчий Теней. Я должен его найти. И ты должна мне в этом помочь.

– Хорошо, – ответила Лебедь и, повернувшись, пошла куда-то. Двое последовали за ней. – И после ты покинешь священную рощу.

Идти оказалось недалеко. Лебедь жила в маленькой избушке из очень грубого сруба всего с двумя окошками. Обстановка внутри очень поразила Марка. Пол представлял просто землю, устланную слоем сухих веточек и листьев. Множество трав, веточек и грибов висели повсюду – по стенам, на перекрытиях под потолком. Кроме маленькой холодной печки, двух глиняных горшков, куска зеркала, гребешка на нем, маленького серпа на стене и мешка с зерном в углу, в избе абсолютно ничего не было. Разве что, у одной и стен наст из веток и листьев был гораздо толще – видимо, там Лебедь спала.

«Странно… – подумал Драгомиров. – Так жить? Это что-то нечеловеческое. Хуже, чем собака. А такая красивая девушка…».

Войдя в избу, Берсерк стал одеваться, хотя по нему было видно, что он ни капельки не замерз. Лебедь же, видимо, своей наготы ничуть не стеснялась, а холода тоже не испытывала. В домике она взяла три пучка каких-то сушеных трав и не замеченную дотоле Марком мертвую ворону. Со всем этим она вышла из дома. Во дворе, если его можно было так назвать, стоял ушат с водой и ковш в нем, ступа с пестиком и топор в пне. Чуть дальше же от дома, между деревьев, стоял большой пень, видимо, давным-давно расколотый и сожженный молнией. Он был весь обугленный и очень загадочный в своей таинственной коряжистости. По сути, от пня давно остались только края, в центре было кострище с уже сложенным заранее костром. Идти за ворожеей Берсерк не стал, и вместе с Марком они стали ждать ее в избе. Из маленького окошка Марку было плохо видно, что делает Лебедь. Но он понял, что та, разложив три травы и мертвую вороны по четырем сторонам света, разожгла большой костер. Еще он видел, как колдунья обнимала деревья, окружающие пень, что-то, видимо, им шепча. А после Лебедь начала танцевать еще один колдовской танец. Он не был динамичен или энергичен, в нем не было эротизма, какой был на пруду. Лебедь скорее хороводила вокруг костра, что-то бормоча, время от времени осыпая себя землей, обнимая деревья, водя руками в костре, или делая просто какие-то плавные, мягкие движения телом. Марк не видел точно всего, отчего ему было досадно, но вот высокий костер бойко плясал и трепетал в колдовском танце с Ворожащей Ветры.

Так прошло минут пятнадцать-двадцать. Драгомиров уже устал смотреть и то и дело отвлекался на что-нибудь. Истошный, протяжный стон Лебеди огласил округу, и Марк снова прильнул к окну. Колдунья лежала ниц на земле, поджав колени под живот, спиной к пню и вытянутыми руками на восток – к лежащей поодаль птице. Костер, минуту назад полыхавший почти в рост человека, потух, будто спичка, задутая кем-то. Секунд десять спустя Лебедь поднялась и, собрав травы и ворону, шатаясь, побрела к избе. Стройные босые ноги ее заплетались и, шатаясь, она того гляди была готова упасть. Войдя в избу, Лебедь подломилась, но Берсерк легко подхватил ее и отнес к лежаку из веточного настила. Отложив в сторону ворону и травы, Ворожащая Ветры сказала:

– Берсерк, – голос ее звучал уставшим и более низким, чем прежде. – Ты охотишься на того, кто сильнее тебя. Того, кто сломает печати и откроет Врата. Он призовет Древних* и мерзкого, бесформенного Азатота*, он пробудит великого Ктулху* от вечного сна.

Слова эти прозвучали, словно роковой приговор – столь же трагично и мрачно. Лицо Тамплиера почти не поменялось, но во взгляде Марк все же уловил некое удивление или что-то вроде того.

– Призовет Азатота? – уточнил Берсерк.

– Именно, призовет. Ты не знал, да? – ворожея медленно моргнула. – Торопись, воин. Иначе грядут большие перемены.

– Не волнуйся на этот счет, – заверил Берсерк. – Как мне его найти?

– Ветры не сказали, – тихо ответила Лебедь. – Колдун призвал Тени и скрылся в сумраке. Ветры не смогли видеть его. Но Они показали мне золотые купола храмов и кельи схимников22. Еще Они указали мне тех, кто поможет тебе найти Зодчего Теней. Они укажут путь, Ветры не врут.

– Кто это? – коротко спросил Тамплиер.

– Его братья, Берсерк, – ответила Лебедь и, встав, подошла к воину. – Те, кого он предал. Те, кто в злобе искали его, но были лишь осмеяны. Я все сказала, палач.

– Спасибо тебе, Ворожащая Ветры, – чуть кивнув, поблагодарил Берсерк. – Бог тебе судья и надеюсь, что следующий мой визит не будет последним. Прощай.

После этих слов Берсерк направился к выходу, и двое пошли назад, к машине.

– Берсерк, – спросил Марк заинтересованно. – Я правильно понял, речь о существах из Некрономикона* идет? О книге Абдула Альхазреда, так?

– Можно и так сказать, – ответил Тамплиер, не поворачиваясь к Марку. – Если ты читал работы Лавкрафта, то общую суть понять должен.

– Вот именно! – возбужденно подхватил Драгомиров и пихнул охотника на ведьм кулаком, от чего тот с высоты своей мощи покосился на спутника. – Я читал Аль Азиф! И читал весьма вдумчиво и глубоко. Именно поэтому у меня много вопросов. В Некрономиконе содержатся нечестивые тайны нашей Вселенной и обитателей ее. Там говорится, что некие Древние владели землей задолго до рода человеческого, что Древние были богоподобными и очень могущественными существами. Короче, я не о том. Меня вот что интересует. «Истинная история» и само Бытие по Абдулу Альхазреду радикально отличается от библейского. Больше, он говорит, что и Азатот, и Ньярнялхотеп*, и Йотсот-тот* – боги истинные и главные. И вот теперь Лебедь и ты говорите о них как о существующих. Я знаю, есть разные точки зрения на сущность Иных Богов Некрономикона и самих Древних. Алистер Кроули, например, сопоставляет Ктулху с библейским Великим Зверем. Объясни, как все на самом деле.

– Да, ты, видимо, действительно увлекался демонологией, – мрачно улыбнувшись, ответил Берсерк. – Запомни одно – никогда не сомневайся и не искушай веру в Господа, Бога единого и всесильного. Он – един, Он – есть начало и конец всего сущего, нет других богов кроме Него. Теперь о книге Аль Азиф. Да, ее написал араб Абдул Альхазред, безумный поэт. Да, в Некрономиконе описаны «Нечестивые тайны Бытия». Но что это за тайны, не знает никто. И уж точно никто, ни Алистер Кроули, ни Лавкрафт, ни переведший Некрономикон, знаменитый колдун Джон Ди, ни даже сам сумасшедший поэт Абдул Альхазред не знали ровно ничего о том, кто такие Древние и Иные Боги. Это абсолютно и несомненно. Очевидно одно. Видимо, это какие-то крайне могущественные, свирепые, злобные и «запретные» демоны, сущность которых и цели скрыты тысячью печатей тайн.

– Ясно, что ничего не ясно, – кивнул Марк, пытаясь не наступать в мокрый снег и лужи. – Хорошо, что хоть одно понятно – демоны. Ладно. Но вот еще вопрос такой. Лебедь сказала, что Зодчий Теней намерен призвать Азатота. Вот это мне совсем уж не понятно. Азатот – мерзкий повелитель и бог Древних. Он обитает в самом центре бесконечности, внутри истинной черноты, окруженной первозданным хаосом. И он – двигатель его и двигатель всего движения. Азатот – в противоположность Йотсот-тоту, бесконечно сжатая сущность движущей сути, антипод бесконечности и хаоса. Азатот – нечто максимально глобальное по сути своей. Как же можно его призвать? Это каламбур получается. К тому же, Иные Боги ведь никогда не являются сами. Они являют себя через своего посланника – тысячеликого, незримого и незапоминаемого Ньярялхотепа. Разве не так? Что же тогда?..

– Сорви все догмы Некрономикона, – возразил Тамплиер. – Забудь трактовки Лавкрафта и прочих смертных. Забудь текст древней книги. Проникнись лишь духом мерзости, таинства, могущества и страха сказаний Некрономикона. И повтори в себе, что никто, никто не знает абсолютно ничего определенного о тварях из этой книги.

– Но ты же сам говорил, что демоны не материальны и не могут воплощаться, – не унимался Марк.

– Говорил, – кивнул Берсерк, повернувшись к Драгомирову. – Но я лишь человек. Человек предполагает, а Бог располагает. Я ничего не знаю об Азатоте кроме того, что нельзя допустить его призвания. Да и к тому же, кто говорит, что призвать – значит, воплотить. Жизнь – не фильм ужасов, где Дьявол является в виде чудища с рогами и крушит все вокруг. В жизни все всегда страшнее и обманнее. Для Ктулху и Азатота наш мир закрыт Древними Печатями. Призвать их – значит сломать печати, пустить их в наш мир. Я не знаю, нужна им материализация, или нет, каковы их цели и методы. Ведь демонам, испокон веков искушающим род человеческий, только на руку их незримость и «несуществование». Ясно одно – нельзя допустить призвание Ктулху, Азатота и Древних. Это грозит огромными бедами.

Марк ничего не ответил и продолжил молча идти рядом с охотниками на ведьм. Когда оба вернулись ко двору Доброслава, Берсерк бесцеремонно, никого не спросив, открыл ворота и, достав из кармана ключи, отпер Ауди, словно бы это была его машина. Когда же Тамплиер садился за руль машины, полурасстегнутая куртка обнажила новую деталь, дотоле не замеченную Драгомировым. Видимо, тот был слишком отвлечен на дивный пруд и саму Лебедь, когда Берсерк раздевался и не заметил под курткой того двойную нагрудную кобуру с пистолетами. Надо сказать, это несколько насторожило Марка, но вида он не подал.

– Так куда мы едем? – спросил он, в последний раз оглядывая волшебный славянский лес. – Лебедь говорила загадками, тебе это помогло?

– Конечно, – кивнул Тамплиер, аккуратно, но уверенно проезжая по ухабистой, едва похожей на лесную дорогу, тропе. – Она сказала о его братьях. К ним мы и поедем.

– И кто же это? – поинтересовался Драгомиров, решив наверняка удостовериться в своих догадках.

– Сатанисты, – ответил Тамплиер, покосившись на спутника. – Разве ты не понял это сам? Те, с кем он начинал свой нечестивый путь. Незаконнорожденный от русской женщины и русского же мужчины, но носящий фамилию неродного «отца» Горнчика. Рожденный в Румынии, но на третьем году жизни переехавший в Россию с матерью. Когда ему было одиннадцать, он уже прославился своей жестокостью и потерял мать, оставшись сиротой. В восемнадцать лет, отъявленный беспредельщик и «любитель» мистицизма, он связался с сатанистами. С тех пор и начались его колдовские практики. Мы едем в Саранск, посетить ту самую паству дьяволопоклонников.

– Они опасны? – спросил Драгомиров и подумал, что это глупый вопрос.

– Как и все приверженцы «темного пути», – вздохнул Берсерк. – На самом деле сатанисты едва ли не меньше всех прочих связаны с тьмой в ее колдовской ипостаси. Большинство адептов сатанизма не верят вообще ни во что, кроме себя и своих сил. По сути, большего и не требует их обманная религия, утверждающая, что сам человек – есть Бог, и что все ему позволено. Что человек всесилен и может возвыситься сам, давая ход своему гневу, злобе и наслаждению. Что человек может напитаться этим и стать еще могущественнее. Каждое слово сатанизма противоречит себе самому, но произносится столь хитро и сладостно, что никто из адептов не видит этой лжи. Да, Сатана страшен в своей бесплотности и «несуществовании». Таким образом, большинство сатанистов по сути – просто бандиты-беспредельщики. И только очень немногие видят суть вещей в этом омуте самообмана, да и то трактуют ее превратно.

– Предстоит драка? – поинтересовался Марк.

– Этого я сказать не могу, – пожал плечами Берсерк. – Очень возможно. Сатанисты очень агрессивны и неблагоразумны. Их закон – сила и страх. Последнее время, как и большинство времени вообще, они мало интересуют Орден, так как существуют довольно тихо и не представляют большой угрозы. А ты боишься драться? – при этих словах Тамплиер едва заметно улыбнулся и посмотрел на Марка.

– Предпочитаю лечить людей, а не калечить, – усмехнулся в ответ Драгомиров. – Хотя, вообще-то, в молодости я очень крепко увлекался славяно-горицкой борьбой, так что, поверь мне, ломать носы, руки и ребра умею неплохо. Хотя, не хотелось бы эти давние умения на деле применять.

– Будем надеяться, что не придется, – проговорил Тамплиер. – Но, если случится такое, мой тебе совет – не бойся кого-нибудь из них убить, выложись полностью, иначе они, как стая бездомных собак, точно тебя сожрут.

Драгомиров ничего не ответил, а только молча отвернулся к окну. Волнение, и даже страх перед предстоящим крепко вошли в его сердце и мышцы нервной дрожью. Но скоро он с ней справился и полностью совладал с собой. И дорога снова молча полетела под колесами Ауди. До Саранска путь был не близкий, но и не слишком далекий. По трассе машина летела быстрее ветра, покрывая километр за километром. Извилистая сеть серых дорог несла двоих на юг, к городу, где творила свои гнусные дела черная паства Сатаны.

Покрыть все расстояние до Саранска до темноты было, конечно же, невозможно. А ехать всю ночь, не ложась спать, Берсерк все же не захотел. Надо сказать, что при надобности он бы сделал это, не раздумывая, но, видимо, сейчас это был не тот момент. К счастью для Марка, когда уже стемнело, на дороге показался частный постоялый двор, и двоим не пришлось ночевать в машине, ужиная остатками дневной дорожной снеди. В этой придорожной таверне под названием «Мокрый асфальт», на покатой крыше которой огромными буквами было написано «Добро пожаловать! Лучшие обеды и единственный ночлег на 100 км вокруг. Открыта с 8.00 до 23.00», двое и остановились. Поужинав парой цыплят-гриль, полтора из которых съел Берсерк, двое отправились спать. Номер был небольшой, очень скромной комнатой, для ночлега, собственно, вполне подходящей. На следующее утро они встали и, позавтракав, сразу продолжили свой путь.

Когда город забрезжил на горизонте, волнение Марка возобновилось, и теперь унять его он уже не мог, лишь только немного поубавить. Молодая уверенность в себе и своих силах давно уже не была верной спутницей смолоду физически сильного и смелого Марка. Зрелая степенность и благоразумие заняли место первых, но Марк ясно чувствовал, что, будучи спутником Берсерка, ему придется сильно поменяться.

– Берсерк, – начал Марк. – А ведь выходит, что ты не такой уж и «рыцарь в сияющих доспехах», раз выбираешь, кого убить, а кого нет. Что, эти сатанисты действительно так безвредны?

– Нет, – сухо возразил охотник на ведьм. – Они неоднократно убивали людей.

– Вот-вот, – подхватил психиатр, закивав головой. – А ты говоришь, что они не представляют угрозы. Как же вы эту дифференцировку тогда проводите? Получается, что вы как Фемида23 без повязки на глазах…

– Я тебе на это две вещи скажу, – глухо и холодно отозвался Тамплиер. – Во-первых, мы как раз не судьи, и уж тем более не имеем целей изничтожить всех вредоносных, злобных и опасных личностей. Мы же не доблестная милиция. Мы никого не судим, а охотимся и караем. А во-вторых, я – рыцарь Ордена Падшего Во Имя. Из этого все должно быть ясно. Это к вопросу о «рыцаре в сияющих доспехах».

Когда двое въехали в Саранск, Драгомиров сразу же спросил, где они будут искать сатанистов, на что Тамплиер ответил:

– Вообще, место их месс и сборищ – старая заброшенная школа на окраине города, – Берсерк немного помолчал и продолжил. – Но туда они будут стягиваться, вероятнее всего, только ночью. Нам повезло. Сегодня пятница. В ночь на субботу чаще всего бывают крупные слеты сатанистов. Днем нам около школы лучше не вертеться – можем их распугать.

– А для чего же мы так в Саранск торопились? – с недоумением спросил Марк. – Зачем вставали тогда так рано?

– Рано? – бодро спросил Берсерк. – Ничего себе. Человеку не так много надо, чтобы полноценно функционировать. Вообще, четыре-пять часов сна вполне достаточно.

– Я знаю, – кивнул Марк. – Но, как врач, уверяю, не всем. Одним действительно хватает четырех часов, другим необходимы все восемь, а редко даже десять-двенадцать.

– На самом деле – ерунда, – авторитетно заверил Тамплиер. – Все дело в тренировке и концентрации. А что до воина – так чем меньше он спит, тем реже подвергает себя опасности. Да, кстати. Оружия у тебя нет, а надо бы. Я тебе достану, но постарайся им не пользоваться.

– Определенно, – ответил Марк, кивнув.

– Я бы так однозначно не обещал, – Берсерк остановил машину. – Я должен встретиться кое с кем. Давай так – встретимся на этом месте сегодня в одиннадцать вечера.

Берсерк умолк, словно ожидая, когда Марк выйдет из своей же машины.

– У тебя так в каждом городе свои люди есть? – спросил в ответ Драгомиров.

– Нет, конечно, – не отрывая взгляда от спутника, ответил Тамплиер. – Ну, давай, вечером встретимся.

Марк, несколько растерянный от такой бесцеремонности, вышел из своей машины. Доверенность на «Вячеслава Сергеевича Гудалова» была написана уже давно, и тот уверенно поехал вперед, стоило Драгомирову закрыть дверь.

Для Марка день прошел довольно сумбурно. Коротая время, он бесцельно бродил по каким-то магазинам, посмотрел какой-то фильм в кинотеатре и переделал еще массу пустых и бесцельных дел. На место встречи Марк пришел гораздо раньше срока. Тамплиер подъехал без десяти минут одиннадцать. Он вручил Драгомирову пистолет Макарова модернизированный с запасным магазином – все в нагрудной кобуре и коробку патронов. Тот надел кобуру, и Ауди поехала к заброшенной школе.

Та выглядела и вправду заброшенной. Серо-желтые стены по облетели, и бездарные граффити еще больше уродовали их. Слепые окна бездушно смотрели в промозглую пустоту ночи, а бетонное крыльцо с отбитыми краями ступеней и частично вывороченным парапетом выглядело совсем печально. Дополняли картину мусор, осколки стекла и бутылки, набросанные повсюду вокруг школы.

– За мной, – глухо проговорил Тамплиер. – Постарайся ни во что не лезть. Если возникнет прецедент – веди себя так жестко, смело и «круто», как только сможешь. Но пистолет – последнее дело. Пойдем.

И они двинулись. Широко распахнув дверь, Тамплиер уверенно погрузился во мрак мертвого здания. Кругом было темно и пусто. Очертания старой ненужной мебели тонули в пыльной темноте, словно призрачные коряги на болоте. Вокруг не было никого, и лишь бутылки изредка со стеклянным звоном выкатывались из-под ног. Тамплиер с Марком прошли по коридору, поднялись по небольшой лестнице, свернули куда-то, прошли по галерее и стали приближаться к вестибюлю, в котором стоял мужчина. Рослый, широкоплечий и очень атлетичный, он был одет в широкие джинсы и короткую куртку из грубой кожи. За дверью, за которой он следил, был слышен чей-то грубоватый приятный голос. Сатанист держал собачий строгач, вывернутый шипами наружу.

– Нельзя сюда! – грубо бросил парень, когда двое приблизились. – Здесь закрытый… клуб.

– Ты, может, не знаешь, – возразил в ответ Берсерк. – Но для меня двери всех подобных «клубов» открыты. Позови Скорпиона, он объяснит тебе, как положено меня встречать.

– Да пошел ты! – бросил сатанист и чуть вывернул руку с железным ошейником, чьи двойные шипы внушали сильную опаску. – Ты не наш. Вали. Или я тебе все переломаю.

– Ты же сатанист, да? – страшно улыбнулся Тамплиер и чуть приблизился к противнику. – Лишь сам себе царь и Бог! Сильный и питающий свою силу гневом и презрением! Отныне ты не будешь таковым. Ты будешь калекой.

То, что произошло далее, Марк смог осознать лишь потом – такова была скорость Тамплиера. За доли секунды он резким тычком большого пальца мгновенно ослепил противника, повредив ему левый глаз. В следующий миг Берсерк поднырнул под сатаниста и заломал назад его прямую руку, бросив самого на живот. Лучезапястный сустав хрустнул, и сатанист громко застонал от адской боли. Но Тамплиер не остановился, а грузно подсев своим коленом на локоть врага, страшно сломал тому руку, вывернув локтевой сустав наружу. К счастью, плечевая артерия не порвалась, и чудовищный открытый вывих правой руки кровил не сильно. Сатанист больше не кричал, лишь редко и шумно дыша. Какие-то невнятные бормотания и хрипы слышались от него, и он продолжал лежать на животе с неестественно выломанной рукой на своей спине. Пальцы другой руки, крупно и хаотично дрожавшей, безотчетно пытались скрести бетонный пол.

– Ты… – ошалев от такого страшного зрелища, путано забормотал Марк. – Ты в своем уме? Ты же ему… Он…

– Да, инвалид теперь, – кивнул Берсерк совершенно холодно. – И это его спасет. От преждевременной смерти, тюрьмы… А, может быть, даже от ада… Теперь он не человек-Бог, не сатанист. Ну, ты знаешь, наверное. Ла Вэя24-то читал же…

– Да к черту! – не выдержал Драгомиров. – Это же зверство! – Врач присел над истерично дрожавшим и мычавшим сатанистом, пытаясь найти что-нибудь, чтобы смастерить шину.

– Стоять, – грозно, но тихо приказал Тамплиер. – Он жив, артерии не порваны, кровью не истечет. Может, даже оба глаза останутся. Вот этой цепью он вырывал куски мяса и ломал ребра невинным прохожим для того, чтобы показать свое «сатанинское» я. Выпустить энергии и напитаться экстазом собственного гнева, стать еще сильнее. А потом с теми же целями устроить групповичок-изнасилование с какой-нибудь девочкой. Он – тварь без запретов и граней, без тормоза и закона. Его единственный закон – его я и его желания. Он – сатанист. Так что пусть он больше не будет сверхчеловеком. Ничего с ним не случится.

– Я обязан ему помочь, я врач! – огрызнулся Марк.

– Как хочешь, – развел руками Тамплиер. – Ты помнишь наш уговор? В этом случае ты больше никогда меня не увидишь.

Надо сказать, что Марк не знал, как ему поступить. Он разрывался надвое. После слов Берсерка жалость к сатанисту поутихла, но святой долг врача и клятва Гиппократа рвали его сердце и душу на клочья. Сперва Марк медленно стал нащупывать пульс, решив помочь пострадавшему. Но после резко встал. Желание обрести тайные знания и, главное, возможность воскресить жену, оказались несравнимо сильнее. И Драгомиров, бросив осудительный и очень злой взгляд на Берсерка, сделал шаг к нему. Тот не отреагировал никак, и двое вошли в бывший спортзал.

В зале было темно. В углу стоял старый и пошарпанный дизельный генератор, от которого, видимо, и питались энергией осветительные приборы – два мощных прожектора, проволокой привязанные в углах к потолку и четыре софиты, приделанные к стенам. Прожекторы не горели, а софиты освещали подиум – множество старых парт, составленных друг к другу и покрытых огромным куском брезента. Неподалеку от сцены стояли два старых дивана, широко используемые во время групповых изнасилований и просто группового секса, разумеется, носивших некий церемониальный и инициаторный смысл. В зале было человек семьдесят, или даже сто, и Марку сразу стало неподдельно страшно. Все слушали своего лидера. Тот, был облачен в черную шелковую мантию с капюшоном и опоясан окованным широким ремнем с мечом в ножнах. Выглядело это внушающе, хотя меч носил лишь символический характер и не был кровавым орудием убийства или пыток. Скорпион имел длинные, прямые черные волосы и говорил с большим артистизмом и почти экстазом. Голос его звучал жестко, но красиво:

– «Из сей бесплодной пустыни стали и камня я возвышаю свой голос, дабы смогли вы услышать его. Востоку и Западу я подаю знак, Северу и Югу я даю знать: смерть слабым, богатство сильным! Откройте глаза, дабы видеть, о люди, чей разум заплесневел; слушайте меня, недоуменные миллионы. Ибо я восстаю, чтобы бросить вызов мудрости мира; подвергнуть испытанию «законы» Человека и «Бога»! Я испрашиваю суть его Золотого Правила и хочу знать, зачем нужны его десять заповедей. Ни перед одним из твоих печатных идолов я не склонюсь в смирении, и тот, кто изрек: «Ты должен» – есть мой смертный враг! Я погружаю свой указующий перст в водянистую кровь твоего бессильного, сумасшедшего Спасителя и пишу на его иссеченном терном челе: «Вот истинный принц зла – царь рабов!». Ни одна седая ложь да не станет правдой для меня, ни одна удушливая догма да не стеснит мое перо! Я освобождаюсь от всех условностей, которые не ведут к моему земному благополучию и счастью. Я воздвигаю в неумолимом посягательстве знамя сильных! Я впериваюсь в стеклянный глаз твоего страшного Иеговы и тяну его за бороду; я воздымаю топор и вскрываю его изъеденный червями череп! Я выбрасываю содержимое философски отбеленных гробниц и смеюсь с сардонической яростью!»25.

– Скорпион! – крикнул Берсерк и ринулся прямо на сцену. Паства зароптала, но никто его не остановил. – Браво! Твоя «проповедь», как и прежде, увлекает.

– Что тебе нужно? – спросил Скорпион. Чувствовалось, что он весь напрягся и занял удобную для прыжка со сцены позицию. – Ты в храме Сатаны! Остерегайся!

– Нет храма, кроме Божьего! – огрызнулся Берсерк и добавил тихо. – Я пришел не за тобой и не за твоими. Хотя, когда-нибудь приду. Есть разговор.

– Пойдем, – ответил Скорпион. – Сатана в нашей крови! Он жжет наши вены! – громко крикнул «пастырь» в зал и повел двоих в какую-то комнатку вне спортзала. – Берсерк… – злобно оскалился Скорпион. – Моя паства разорвет тебя на куски по первому моему жесту.

– Этот сброд? – рявкнул Тамплиер. – Прежде, чем они меня коснутся, я убью их столько, что сам стану для них «облаченным силой Сатаны». Так что остерегись, сатанист. Я пришел за помощью, и ты мне ее окажешь.

– Ты самонаде…– огрызнулся сатанист, но охотник на ведьм его жестко оборвал.

– Закрой рот, – голос его звучал низки и страшно, словно грудной рык травленого пса. – Твой ученик, Влад Горнчик, Зодчий Теней. Он мне нужен.

– А то ты не знаешь, что он давно нас кинул, – бросил Скорпион и сел на обшарпанный стул. – Я не знаю где он.

– Усмири свой пыл, – грозно сказал Тамплиер, склонившись над сатанистом. – Или твоя паства увидит твою немощь… Помоги мне, и я уйду. Да, кстати, оставляй у дверей того, кто не будет мешать мне войти. Твой адепт немного ранен. Вызовешь ему скорую. А теперь расскажи все, что знаешь о Зодчем Теней. Вы искали его, я знаю. Чем все кончилось?

– Да, мы искали этого предателя, – ответил Скорпион, чуть умерив свой пыл. – Искали очень-очень долго. Почти нашли, но он скрылся от нас. Наша гордыня была уязвлена. Он смеялся над нами! И мы продолжили поиски. Они были трудными, но мы его нашли. Под фальшивым именем «отца Олега». Ни где-то, а на Валааме, в ските Всех Святых. Мы пробрались туда и изловили его. Он носил схиму и не сказал ни слова, так как держал поставленный себе обет молчания. Он только благоговейно молился (это не входило в его обет). Короче, это был не Зодчий Теней. Его брат-близнец, двойник, возможно… Он ничего нам не сказал. Мы избили его до полусмерти. На этом наши поиски прекратились. Это все, Берсерк! Ты счастлив?

– Надеюсь, ты действительно все рассказал, – проговорил Тамплиер, глядя прямо в пустые глаза сатаниста. – Если я узнаю, что это не так, Скорпион, не прощу. До встречи, сатанист. Когда-нибудь я приду и к тебе.

С этими словами Берсерк пошел прочь, и Марк последовал за ним.

– Ты считаешь, что этот Скорпион все тебе рассказал? – спросил Драгомиров, садясь, как всегда, на переднее сиденье, будто это была вовсе не его машина.

– Думаю, да. Он заинтересован в смерти Зодчего Теней не меньше нашего. – Тот оскорбил его. И Скорпиону будет приятна его смерть. К тому же, ссориться со мной он не желает. Нам надо найти этого таинственного монаха. Определенно.

Двадцатью годами ранее.

Стоял тихий, хотя и довольно прохладный июньский вечер. Дурманящий и упоительно сладкий аромат цветущих лип летел, поднимаемый легкими крыльями спокойного ветра. Аромат этот наполнял сердце радостью и счастьем. И звук проезжавших машин придавал вечеру почему-то еще большую романтику. Молодой врач Марк Драгомиров шел по улице, ужасно торопясь. На часах было без пятнадцати минут десять и до назначенного времени встречи было еще ровно пятнадцать минут. Собственно, подвел Марка транспорт, и он страшно спешил. Дорога занимала около двадцати пяти минут, десяти из которых у того не было. Семь безупречных роз в красивейшем оформлении предназначались той, которая уже две недели не давала Драгомирову покоя. Этот июньский вечер предвещал всего третье свидание с Викой Никольской, а Марку казалось, что он знает ее уже до мелочей. Он не забывал о Вике ни на минуту, и это носило его над землей и всем ничтожным миром словно на мощных крыльях.

Вход в переулок, ведший по самому короткому пути, показался впереди. Никто не любил ходить по этим переулкам, даже в компании, тем более по ночам. Старшеклассники называли эти места Потерянным Городом за то, вероятно, что помощи в этом месте найти было невозможно. Наркоманы и грабители часто ошивались в Потерянном Городе, хотя, по сути, это были всего лишь переулки и дворы, заключавшие в своих лабиринтах довольно большую «коробку» – старый дворовый стадиончик, давно поломанный и заброшенный. Перспектива опоздать на свидание сожгла остатки страха в Марке, и он свернул во дворы. Быстрая походка чеканила маршевую дробь в гулкой пустоте темных переулков. Ни души не было вокруг, и шаги Марка громко рикошетили от асфальта и стен. Из каких-то окон вдалеке довольно громко оглашала предночную тишь «Спокойная ночь» Виктора Цоя, но Марк почти не слышал ее, полностью погруженный в предвкушение встречи. «Вот, сейчас через «коробку», парой переулков – и почти пришел. Даже не опоздаю…»

Но, войдя на стадион, Драгомиров осознал, насколько он опрометчиво поступил, решив пойти коротким путем. Видимо, погруженный в раздумья, он не услышал гомона и шума, доносившегося с «коробки». Хотя не услышать их было трудно. Две бригады, человек по пятьдесят с каждой стороны, насмерть бились стенка на стенку, вооруженные ножами, кастетами, цепями и битами. Вероятно, это были две молодежные банды, решившие разобраться в «честном поединке». Ретироваться Марк, конечно же, не успел. Кто-то налетел на него, падая от чьего-то удара. Драгомиров отскочил, увернулся от чьей-то биты, сшиб с ног кого-то, размахнувшегося цепью, мощным прямым ударом в нос… Затем получил в ухо, сам успел ударить противника и упал, сам не поняв, кто и чем его ударил. В глазах все поплыло и как-то замедлилось… Марк почувствовал боль в бедре от чьего-то пинка, а затем боль мощно разлилась по его голове, и он сквозь пелену, рябь и заторможенность стал созерцать битву, что открывалась ему за букетом роз, растоптанных чьими-то солдатскими ботинками. Среди всех в глаза ему бросился в глаза один человек, бившийся страшнее, жестче и лучше всех прочих. Даже огромный, как гора, накаченный до ушей держиморда с битой в руках, не мог сравниться с ним. Парню было лет двадцать. Около ста семидесяти пяти сантиметров ростом, довольно худощавый и жилистый, одетый в камуфлированные штаны, ботинки Гриндерс с ободранными носами и черную майку по фигуре с оскалившимся псом на ней. Его темные волосы были очень короткие, лицо красивое, смелое и дерзкое, с четкими губами, резкими бровями и очень горделивыми, непокорными глазами. Под губой на подбородке у него был шрам, в левой руке он сжимал шипованный кастет с выдавленными на нем буквами «Рос», а в правой держал вывернутый собачий строгач с заточенными «под иглу» шипами. Бился Рос с особым остервенением, словно войдя в дьявольский экстаз. Рот его был искажен страшным улыбающимся оскалом, а глаза сверкали холодным огнем. Казалось, что ему было важно не столько вывести противника из строя, сколько нанести ему как можно больший ущерб.

Размахнув своим строгачом снизу-вверх, Рос вырвал куски кожи и мяса из шеи и подбородка своего противника, рухнувшего наземь. Второй мощный удар он обрушил сверху на затылок бойца, дравшегося с кем-то, содрав тому часть скальпа. В следующий миг Рос обрушил свою ярость на первого упавшего. Проломив титановым башмаком его бок, он разорвал тому лицо своим строгачом. Затем чудом ему удалось уйти от чьей-то биты, и его башмак ударил прямо в пах нападавшему. Затем последовал мощный апперкот кастетом, в лучшем случае, выбивший тому все зубы и серия пинков в голову уже лежащего врага. Пинок сзади едва не сшиб Роса, но тот устоял. Развернувшись и отскочив назад, Рос получил удар в нос, лишь разбивший его. Другой удар короткой битой сверху Рос опередил, строгачом ударив в руку же врага. Острые шипы вонзились в кожу предплечья, а Рос, тем временем, сбоку своим кастетом пробил скулу врагу. Затем он трижды ударил кастетом под правое ребро противнику, вонзая и вонзая трехсантиметровые шипы тому в плоть. Когда враг уже осел от боли и оцепенения под ударом в голову, шипастая цепь Раса с размаху порвала ему шею, обагрив кровью все вокруг.

Скоро сознание и контроль стали возвращаться к Марку, когда он и обнаружил, что от одной из банд осталось совсем мало бойцов. Огромный мордоворот с битой душил (видимо, не до смерти) одного из последних, когда вой сирен огласил вечерние переулки. Остатки поверженных бойцов бежали прочь, а победившая банда во главе с окропленным кровью Росом, праздновала триумф, кто – стоя над друзьями и врагами, вповалку лежавшими в пыли и крови, а кто – лежа среди последних.

– Микроб! – красивым, но дерзким голосом приказал Рос. – Того фраера кончи! – он указал на Марка. – Лавэ тока пригрей.

– Да он фраер пустой! – глухим сиплым голосом отозвался великан Микроб, видимо, не желавший убивать кого попало.

– Я… – огрызнулся Рос, но милицейский сирены послышались совсем рядом, и все бросились врассыпную. – Цветные!!! Ата-ас! Резаного взять!

… Марк Драгомиров очнулся от сна, словно от страшного наваждения. Сон не был кошмаром, но все тело психиатра было покрыто холодным липким потом, а сердце так колотилось, что, казалось, вот-вот остановится от перенапряжения. На дворе был разгар ночи, и статные стены величественного и благоговейного в строгости своей Валаамского скита Всех Святых тихо высились посреди ночной красоты сказочного острова. Валаам был прекрасен. Угрюмо-величественные и восхитительно строгие черты природы сочетались с гармонией тишины и святой благодати в этой жемчужине Карелии. Все здесь вдохновляло и было волнующе прекрасным – от векового леса на отвесных скалах до гранитных стен заливов, в коих дремала зеркальная гладь воды даже в самую страшную бурю на Ладоге.

Неблизкий путь по пыльным дорогам и холодной воде озера был позади, и Марк с Берсерком ночевали совсем недалеко от стен монастыря.

Спальники, купленные по дороге, как показалось Марку, оказались слишком теплые, да и спина его устала с непривычки спать на земле. Тамплиер спал, словно убитый, что показалось Марку странным. Стараясь быть как можно тише, Драгомиров вылез из спального мешка и отошел шагов на пятнадцать в сторону. Свежий и даже почти прохладный воздух дунул в лицо доктора, и он остановился, потянувшись. Спать почему-то не хотелось, и мысли о том, какие же все-таки ничтожные мы в этой великой Вселенной, сами собой наплыли на Марка.

Внезапно чье-то легкое дыхание испугало Драгомирова, коснувшись его затылка. Марк резко повернулся и едва не снес, как ему показалось, голову человеку, стоявшему прямо за ним.

– Тише, тише… – доброжелательным и очень приятным и спокойным голосом сказал незнакомец, приподняв руки. – Извини, я не хотел напугать тебя.

Несмотря на близкое расстояние, в темноте было совершенно не видно ни лица незнакомца, ни его одежды. Был виден только мужской силуэт. Одинакового с Марком роста, складный, совершенно среднего телосложения, спокойный и мягкий в движениях.

– Ты кто? – настороженно спросил Марк, опустивший руки, но готовый к бою.

– Друг, – ответил силуэт. – Тот, который не желает тебе зла. Мое имя ни о чем тебе не скажет. Скорее наоборот, может исказить правду.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Марк.

– Я хочу сказать, что не всегда то, что кажется очевидным – правда. Не всегда то, что похоже на обман – клевета. Не всегда мы делаем то, что думаем. И, к сожалению, очень часто за масками скрыты существа со страшными помыслами.

– Ты говоришь загадками. Зачем? – спросил Марк, заинтересованный странной беседой.

– Возможно, чтобы приблизиться к сущности этого мира, – предположил голос, добрый и спокойный. – Ведь весь наш мир – загадка и таинство, разве не так? Мир настолько прост, прекрасен и светел, что не может быть не завуалирован. Оттого так много в нем загадок и сложностей, большинство из которых рукотворны. Единственная загадка, достойная внимания – что есть добро, а что зло?

– Ты начинаешь пугать меня, – признался Марк. – Ответь, кто ты?

– Ну вот, – печально ответил силуэт. – Очередной обман… Ты просишь меня сказать тебе правду, не зная, что она есть самая горькая ложь на свете. Ты просишь сказать тебе мое имя, не зная, что оно есть мое клеймо и моя самая тяжелая ноша. Впрочем, я не боюсь правды. Имена тебе ни о чем не скажут. В любом случае, я ангел. Точнее, был им когда-то…

Облик темного незнакомца, таинственный, печальный и какой-то отрешенно-добрый, на мгновение показался Марку зловещим в нестойком призрачном свете полной луны, содравшей с себя хламиду рваных облаков. Драгомирову стало не по себе от того, что он говорит с Дьяволом или, по крайней мере, с демоном, и он проговорил:

– Изыди, именем Господа… – слова его звучали отрывисто и как-то странно, словно пустые звуки.

– Прошу тебя, не надо… – мягко и укоризненно ответил демон. – Что я, исчезну, что ли, услышав о Саваофе26? Это было бы странно. Ведь я, как и ты, как и все во Вселенной – Его творение. Моя ненависть ко всему, моя злоба и коварство, мои козни против всех и вся – это миф. Проклятье чьего-то пера и слова. Это кара, быть может, и справедливая… Хотя, слишком жестокая, на мой взгляд. Мне не дано судить или вершить, но справедливость не всегда бывает таковой, какой мы ее представляем. Бог создал людей по образу и подобию Своему, свободными выбирать. У вас есть великий приоритет – раскаяние. Вы – счастливые. Раскаявшись искренне, всей душой, вы можете быть прощены.

– А ты разве раскаиваешься, демон? – спросил Марк, испытывая какие-то двоякие чувства к этому существу.

– Раскаяние… – протянул силуэт столь печально и мечтательно, что слезы были готовы накатить на Драгомирова. – Оно так многогранно и велико… В нем такая густая, липкая и страшная боль, такая смертная тоска, такое великое и беззаветное самоистязание… В нем столько раболепного страха и благоговения, смирения и надежды… О-о… это столь великое чувство, что объяснить его невозможно, а можно лишь осознать и прочувствовать всей сущностью твоего духа. Но все в этом мире справедливо, и я принимаю свое наказание. Ведь я такой же раб Божий, как и все.

– За что же столько клеветы и страданий обрушено на тебя, если ты такой хороший? – поинтересовался Марк. Разговор с демоном все больше увлекал его.

– Просто я философ, – вздохнул демон и мягко сцепил руки в замок. – А ни один философ не принят в своем отечестве. Это не мои слова, а одного из великих. Я рассуждал о бытие и мире, о вещах и идеях, о добре и зле. И это самая путанная и обманная тема. Ведь что есть зло и добро? Зло ли – убить ради собственной жизни или жизни близких тебе людей? Злом ли является самоубийство и во всех ли случаях? Добро ли есть – жертва самого себя во имя других? Ведь если двое любят друг друга так, что готовы умереть друг ради друга, не эгоизмом ли и высшим лицемерным злом будет жертва одного из них? Ведь он обрекает этим второго на те страдания, от которых уходит, якобы «ради любимого» им. И есть ли зло вообще, или все – есть одна тайная и великая правда бытия? Добро ли есть – жертва или угода кому-то? Ведь принося какую-либо жертву из самых чистых побуждений, мы делаем это в наслаждение себе, даже если поступок и приносит нам неудобство или боль. Так не лживым ли и завуалированным эгом и самоугодством это будет? Есть ли зло в гневе? Ведь именно гнев на обидчика твоих близких ведет твой меч и спасает твоих родных… Я ставил вопрос над каждой вещью, и был низвержен от Престола Господня. Увы… – демон печально склонил голову. – Я не зло. Я мудрость, которая просто ставит вопрос… Одинокая в своем вселенском проклятии…

– Ты так говоришь, будто бы ты один, – заметил Драгомиров. – Разве не было других падших ангелов?

– Других?.. – как-то загадочно усмехнулся силуэт. – Ведь, как в Евангелие, да? Легион – имя мне, потому что нас много. Один – в своем бесконечном и пустом одиночестве. Легион – в своих стенаниях и вопросах. Один – в той клевете и пустой ненависти обманутых. Легион – в помыслах и деяниях. Я множествен и бесконечен в своих мирах и вселенных. Я сиротски одинок в своей немоте к Богу…

– Ты очень странный, – признался Марк. – И от того, возможно, страшный. Что нужно тебе?

– Ну вот, и ты меня боишься, а, главное, не доверяешь, – произнес демон, и на часть его лица упал тусклый свет луны. Бледный, очень печальный, но очень красивый мужчина с длинными волосами черного цвета и очень глубокими, очень мудрыми и доброжелательными глазами. – Впрочем, я не виню тебя. Все в этом мире обманно. И твои сомнения столь же самообманны, как и твои «защитные призывания» Господа Бога, в которого ты, увы, не очень-то веришь и уж точно не доверяешь. Я знаю. Просто в мире так много теней и солнечных зайчиков, что никто не в силах видеть суть вещей, знать правду. Невозможно самому постичь границы бесконечности, познать таинства Вселенной и ее законы, понять смысл бытия, проникнуться тайнами лабиринтов времени и законами, коим те подчинены… Нельзя самому блуждать между мирами, постигнуть хаос и строгий закон, понять таинство смерти, увидеть мир без иллюзий и лжи… А я, к несчастью, обречен на это вечно…

– Ты знаешь все тайны Мира, да? – спросил Марк. – Ты знаешь все законы и все пути?

– К несчастью, да, – отозвался демон тихим голосом. – Счастье – в неведенье. Увы. И поверь мне, Марк, те вопросы, которые интересовали тебя всю жизнь – это мелочь, не достойная тех, кто способен постичь бытие. Я знаю, Марк, тебя с юности будоражили загадочные квакеры, путающие сонары подводных лодок, таинственные круги на полях, тайны пирамид древней Гизы, якобы найденная Шамбала*, страшное «лицо сфинкса» на поверхности Марса, тысячи свидетельств и свидетелей паранормальных явлений, черные дыры в космосе и их антиподы – белые дыры, хотя, два последних факта чуть более весомы, нежели остальные… А, по сути, все это просто и понятно, естественно и очевидно, если содрать маски и завесу тайны… Все это, как кубики для ребенка – непостижимо, загадочно, страшно, интересно, но, как не крути, очевидно и элементарно.

Голос демона затих как-то сам собой, и следующие секунды три показались Драгомирову вечностью. Красивый темный силуэт стоял против лунного света, и от этого казался еще таинственнее. Темное-темное беззвучное небо с очень редкими длинными и очень ветхими облаками нависло над демоном, совсем не соответствовавшим представлениям о нем. Полная луна, необычайно огромная, круглая как блюдце и очень низкая, низвергала с высоты своей нестойкий, обманный свет. Кратеры и хребты, будто бы известные людям, призрачно просматривались, окруженные зыбкой лунной дымкой. Демон стоял молча и подняв свое бледное, усталое, как показалось Марку, лицо вверх, подставив свету луны. Мягкая, едва заметная мечтательная улыбка подернула лицо демона, словно бы холодный, одинокий лунный свет напомнил ему о чем-то очень теплом, прекрасном и безвозвратно ушедшем…

– Ты знаешь, что такое Истинный Свет? – как-то между прочим спросил демон, вдохнув ноздрями свежий ночной воздух. – Конечно, нет. Кто видел его, кто купался в его лучах – тот не забудет. И целая вечность мучений будет ничем в сравнении с одним только мигом сияния Света… Увы, я никогда уже не увижу его. Моя обитель – бездна черной вечности, помноженная на одиночество…

– Ты несчастен, судя по твоим словам, – вздохнул Марк, и ему показалось, что на улице холодно. – И ты так говоришь, будто можешь открыть эти тайные знания. Почему ты явился мне?

– Не знаю… – развел руками демон. – Наверное, потому что мне одиноко. Возможно, ты станешь еще одним смертным, которому я открою тайны… От скуки своей и мучений. Для того, чтобы пройтись вместе с кем-то по коридорам миров, постичь темные звезды. И пока ты жив, занять одну из своих ипостасей тобой, скрасить свое проклятие… Занять миг длиною в человеческую жизнь в потоке бесконечности моих мучений. Возможно, поэтому. И да, я могу сорвать все вуали, открыть истину. И для этого не нужно подписывать кровью договоры, не нужно продавать свою душу, не нужно приносить в жертву родных, не нужно присягать мне в верности, отрекаясь от Господа Иисуса Христа. Все это – лирика и фольклор. И горькая-горькая ложь. Я – не зло, я – просто философ. Но мне пора. Подумай над моими словами. Подумай, уверен ли ты во всем том, что знаешь и что тебе говорят. До встречи, Марк, если только ты допустишь меня в свою душу. Хотя бы просто поговорить…

– Постой, демон, – попытался задержать того Драгомиров. – У меня есть масса вопросов. Поговори со мной, у тебя же целая вечность.

– Нет, – мягко и грустно улыбнувшись, покачал головой демон. – Нельзя все сразу. Подумай сперва о том, что ты услышал. А я вернусь. Я не бываю глух к тем, кто ко мне взывает. Это моя черта, тоже отрицательная, возможно. Но я приду, я обещаю, – голос умолк, но после паузы зазвучал снова. – И да, воскрешение возможно. И возможно не только словом Божием и колдовством. Твой друг ошибается.

– Постой!.. – встрепенулся Марк, вздрогнув всем телом. Но окрик его услышала лишь пустота.

Силуэт таинственного демона словно истаял в черном воздухе, стоило облаку скрыть молочный свет луны. А когда луна снова обличила свой свет, демона уже не было нигде. И только порыв ночного ветра встревожил ночную тьму…

Сильный, хотя и не грубый толчок в плечо разбудил Марка, и он сперва не понял, проснулся он или еще нет. Сон был врезан в его память до мелочей, и какое-то мятежное, страшное и незнакомое чувство засело в докторе Драгомирове.

Утро было ярким и обещало теплый солнечный день. И день этот нес встречу с загадочным схимником отцом Олегом, двойником Зодчего Теней. По крайней мере, двое надеялись, что встреча эта состоится.

– Отче, – обратился Берсерк к игумену скита Всех Святых. Мирянам вход в монастырь был запрещен, кроме как с благословения настоятеля. – Мир Вашему дому. Помогите нам пожалуйста.

– Да, сын мой, – ответил пожилой монах с полуседой бородой, одетый в рясу. – Господь в помощь.

– Мы ищем схимника, отца Олега, – поведал Тамплиер. – Где можем мы найти его?

– Сын мой, – ответствовал монах, смотря на мир сквозь прямоугольные очки. – Монастырь – обитель смиренных, отказавшихся от всего мирского. Пристало ли мирянам тревожить монахов, а тем более схимников?

– У нас на то крайняя нужда, – объяснил Берсерк. – Это может спасти человеческие жизни. Помогите нам.

– Отец Олег сейчас чинит крыльцо в одном из келийных домов, – указывая рукой направление, сказал монах. – Вон там. Но помните, вы не вправе требовать, если он откажется с вами говорить. Господь вам в помощь.

– Спасибо, отче, – ответил Берсерк, и двое отправились к келийному дому.

Монаха они увидели издалека. Он в одиночку чинил крыльцо, натруженными руками ворочая тяжеленные подпорки. Работал он умело, самоотверженно и не боясь причинить себе боль, посадить занозу или разбить палец молотком; но, тем не менее, такого не происходило. Роста схимник был среднего или немного выше, среднего телосложения, но, видимо, большой физической силы, с достойным, приятным лицом. Темные длинные волосы и борода с усами, как положено, окаймляли лицо монаха.

– Мир вашему дому, – поприветствовал Тамплиер, когда двое подошли со спины. – Вы – отец Олег?

– Да, сын мой, – отозвался тот приятным голосом, опустив рубанок. – Да хранит вас Господь. Вам нужна моя помощь?

– Да, отче, – ответил Берсерк, внимательно смотря на монаха. – Можем мы поговорить?

– Прошу вас, – кивнул отец Олег. – Помочь людям – дело богоугодное.

– Дело такое, – начал Тамплиер. – Видите ли, мы ищем одного человека. Он – Ваш двойник. Однажды одни очень злые люди уже путали Вас с ним. Его зовут Влад Горнчик. Это о чем-нибудь Вам говорит, отец Олег?

– Почему вы пришли в монастырь с делами мирскими? – ответил вопросом монах и положил рубанок. – Это – обитель смирения и покаяния. Место прощения и прошения за всех грешников. Если вы хотите спросить меня о Боге, о грехе и раскаянии, то я всегда выслушаю вас и отвечу на вопросы. Но если вы приходите с мирскими делами – то тут я вам не помощник. Моя жизнь – это схимничество и благоговейная молитва Господу Иисусу Христу. За душу свою и души всех грешников.

– Влад Горнчик – очень плохой человек, – не отступал Берсерк. – Он сделал в жизни столько зла, что демоны уже держат его душу. Но то, что он может сделать – куда более страшно. Вы знаете его? Помогите нам.

– Помочь… – вздохнул отец Олег. – Помочь стать судьями над человеком? Судить по делам его, не ведая, что спасение – во всепрощении, в любви к врагам своим? Для чего нужно это? Зло взамен другого зла?

– Потому что по-другому его не остановить, – глухо и отрешенно прохрипел Берсерк, покосившись куда-то вбок. – И судить я никого не буду, мне просто нужно его остановить, пока он не принес страдания тысячам людей. А судить всех нас будет Бог…

– Страдания… – тяжело проговорил схимник. – Но только через них людям открывается прозрение. Они очищают душу и открывают глаза. Именно страдания есть благо для тех, кто заблудший. А человек не ведает, что творит. И может сотворить страшное зло и ввергнуть душу свою в лоно ада, заблудший в сумраке. Но вот если одна душа многогрешная и порочная прозреет и покается, искупляя грехи свои, тогда душа эта будет выше, нежели безгрешная… Ибо человека создал Бог по образу и подобию Своему. И высшая суть – отказ добровольный и непоколебимый от всякого зла…

– Тот, кого мы ищем, увы, не совсем человек, – произнес Берсерк, и ему показалось, что лицо монаха немного переменилось. – Давным-давно он был убийцей, богохульником и грешником, но потом он стал тем, кто бесповоротно вступает на путь тьмы. И зло его теперь совершается не ножом и пистолетом, и играет он силами куда большими, чем может представить человек. Увы, он не совсем теперь человек. И на путь раскаяния ему не встать.

Лицо схимника действительно изменилась, и некая неуверенность и замешательство подернули его зыбкой тенью.

– Значит, это правда? – произнес отец Олег тихо. – Влад – действительно колдун?

– Зодчий Теней, – кивнул Берсерк. – Его знают под этим именем. Он – самый сильный и злой колдун из тех, кого я знаю.

– Печально, – промолвил монах и посмотрел прямо в глаза Тамплиеру. – Я всегда молился за моего брата.

– Это странно, что вы – близнецы, – признался Тамплиер. – Я не знал об этом. А моя информация, как правило, всегда верна.

– Во всем есть исключения, – отозвался отец Олег. – Мы с мамой приехали в Россию, когда нам еще не было и трех лет. Мое свидетельство о рождении украли с деньгами еще на вокзале. Гражданство нам не давали, мама работала не официально. Нам повезло, и мама договорилась с одной школой. Там приняли Влада без гражданства по румынскому свидетельству о рождении. У меня документов так и не было, и мы с Владом ходили в школу по очереди. А когда нам еще не было одиннадцати, наш дом сгорел, мама погибла. Мы не хотели жить в детдомах, да нас никто и не искал. Наши пути разошлись, и больше я не видел своего брата.

– И Вы ничем не можете нам помочь? – недоверчиво спросил Берсерк.

– Я не знаю, сын мой, – признался схимник. – С детства, с той самой поры, когда мы с Владом расстались, у нас словно была с ним невидимая связь, точнее мне часто снились сны или видения. В них словно были сцены из жизни брата. Я видел их всегда, вижу и до сих пор. Последние годы они все больше и больше пугали меня. Я думал, что я одержим бесами. Но, видимо, это просто моя связь с братом. Я чувствую его… Не знаю, где он, но чувствую, куда нужно идти, чтобы встретиться с ним.

– Не смотря на то, что он Ваш брат, – тяжело начал Тамплиер. – Помогите нам. Зодчий Теней может принести в этот мир столько зла и боли, что даже страшно представить.

– Я не стану помогать вам во зло, – мягко, но бесповоротно ответил монах. – Если я найду его, то словом Божьим наставлю его на путь света. Он отречется от зла и спасется.

– Увы, но это невозможно, – возразил Берсерк. – Он зашел слишком далеко. И его Тени давно завладели им самим.

– Покаяние возможно всегда, – покачал головой схимник. – Разве гнев и ярость есть самое правильное оружие?

– Я был бы рад, если бы Вы оказались правы, – ответил Тамплиер и вздохнул. – Но увы, мир жесток, а путь тьмы засасывает куда сильнее, чем трясина.

– Ты увидишь, я спасу его, – заверил отец Олег. – Быть может для этого Господь и послал мне эти видения… Если вы не будете мешать мне спасать Влада, то мы вместе добьемся успеха. Я догадываюсь, кто вы, но если мы поймем друг друга и пойдем вместе, вы должны будете сказать мне все подробно.

– Хорошо, – вздохнул Берсерк. – Но если Зодчий Теней Вас не послушает, а он даже не станет и слушать, то я остановлю его по-своему. Потому, что он – страшное зло.

– Я буду молиться, чтобы глаза ваши открылись Господу, – ответил отец Олег. – И чтобы вы могли любить по-христиански и прощать. Я пойду с вами. Не снимая схимы, я уйду из монастыря на время, а потом вернусь. Я покину монастырь завтра на рассвете. А сейчас я должен закончить чинить крыльцо. Да хранит вас Господь.

…Темные ночные облака зыбкой ряской заволокли почти все бескрайнее небо. Редкие россыпи в облачной дымке звезд мерцали в бесконечной высоте. А белесая тусклая луна почти ровным кругом тлела сквозь ветошь небес. Ночь была темной и ветреной, хотя и теплой, и нестойкие облака клубились по небу, гонимые жестоким неутомимым ветром. Великий город давил массой бетона своего и инфернического пламени витрин и фонарей. Огромные дома никогда не спящих улиц вздымали серые стены свои в самое небо и, казалось, скребли его своими острыми шпилями. Москва жужжала и шевелилась как муравейник, не ведая ни покоя, ни тишины. Из ущелий асфальтных улиц беспокойное небо с бельмом слепой луны казалось и вовсе просто пустым колодцем, столь же черным и безмолвным, как пустой двор…

Охотник на ведьм, психиатр и монах ехали по ночному городу в машине Марка. Путь их лежал в один из ночных клубов Москвы. По заверению отца Олега ехать им нужно было совсем в другую сторону, даже не в Москву. Монах утверждал, что всю жизнь кроме видений он ощущал еще чувство странной тяги к брату. Вместе им находиться было очень тяжело, и они даже чувствовали себя нехорошо. Но чем дальше они отдалялись друг от друга, тем больше их друг к другу тянуло, по крайней мере, отца Олега к Владу. Он просто чувствовал, знал, куда нужно пойти, куда повернуть, чтобы найти брата. Как говорил отец Олег, в детстве они даже в прятки так играли. В Москву же трое приехали из-за Берсерка. Он говорил, что раз Зодчий Теней хочет призвать Азатота, то ему определенно понадобятся ворота – не важно, призовет он демона или сам вторгнется на его территорию. Портал нужен будет, так или иначе. А чтобы помешать ритуалу, разрушить ворота между мирами, нужны некие вещи, которых у Тамплиера нет. Именно за ними и отправлялись трое.

– Так все же, куда мы едем? – в очередной раз спросил Марк. – В том, что в какой-то клуб, я понял. Там колдуны собираются?

– Не совсем, – возразил Берсерк. – Этот клуб, как и еще один московский, один петербургский и еще несколько в разных городах России принадлежит успешному бизнесмену по имени Артур. Помимо неплохого бизнеса, эти ночные клубы – прибежище, резиденция и коммуна всех вампиров, на которых не объявлена охота. Артур – их старейшина и самый сильный из вампиров, не нарушающих Запрета. А едем мы туда потому, что вообще вампиры – неплохие колдуны. А такие сильные вампиры, как Артур, всегда являются хорошими магами. А стало быть, у него, скорее всего, есть то, что нам нужно.

Парковка для автомобилей была полностью заставлена машинами, но Берсерк, не очень-то церемонясь, смело пристроил Ауди почти полностью на тротуар. Огромная неоновая вывеска короновала стену здания, именуя клуб «Дворцом». Развлекательный центр с пятью кинозалами, боулингом, бильярдом, двумя отдельными спортбарами и самим ночным клубом с лучшими танцполами, с самыми зрелищными стриптизами и рингом для боев смешанного стиля – был весьма прибыльным бизнесом. Многие звезды шоу-бизнеса посещали этот весьма респектабельный клуб, даже не подозревая, что за существа окружают их. Свое же истинное лицо вампиры обличали лишь на «закрытых вечеринках», которые бывали во «Дворце» весьма часто. И именно тогда ночи в клубе превращались в кровавую развратную вакханалию, проходившую, однако, без человеческих жертв. Сам Артур, будучи довольно крупным бизнесменом, для всех своих партнеров являлся темной лошадкой, тихой и таинственной, как смерть, и столь же успешной. Многие причисляли его к криминальному миру, хотя и столь же многие знали, что Артур далек от мафии как от луны.

Когда трое вышли из зеркального лифта, привезшего их на этаж, где располагался клуб, перед ними открылся широкий коридор. Он был выполнен в некоем сочетании средневекового камня и зеркал, что вместе с тяжелым красным потолком придавало коридору некий мистицизм и обманность. По стенам коридора висели тяжелые фонарные светильники, а у двустворчатой двери, окованной чугунной решеткой, стояли двое амбалов в черных костюмах и с рациями.

– В клуб нельзя, – преградил дорогу один из охранников. – Сегодня закрытая вечеринка строго по приглашению.

– Ты что, не узнал меня? – глухо бросил в ответ Берсерк и вопросительно кивнул. – Насколько я помню, мне открыты все двери во «Дворце».

– Да, – тяжело произнес вампир, явно сомневаясь и нервничая. – Но ведь ты не один. Я не знаю этих людей. К тому же… – охранник понизил голос. – Он – священник.

– Они со мной, – заверил Тамплиер. – Мне нужен Артур. Мы поднимемся к нему. Просто позвони ему и спроси разрешения пропустить нас. Давай.

Немного растерянный, вампир поднес рацию ко рту и стал вызывать Артура, называя того Господином. Объяснив суть вопроса и получив разрешение впустить посетителей, охранник сказал:

– Заходи, Берсерк. Твои люди тоже могут войти. Только не отпускай их от себя и соблюдайте правила. Куда идти – ты знаешь.

Ничего не ответив, Тамплиер вошел в открытую вторым охранником дверь, и отец Олег с Марком поспешили за ним. Коридор еще продолжался несколько метров до того, как превратиться в четырехзальный клуб, залы которого были соединены галереями и подвесными мостками второго этажа клуба. И пока трое шли по коридору, Берсерк успел сказать:

– Здесь вампирская вакханалия проходит. Может быть мерзко, страшно, дико – как угодно. Ничего не бойтесь, идите прямо за мной. Что бы вам не говорили и не показывали, вас не тронут, по крайней мере, пока вы со мной.

Когда трое вошли в зал, Марк буквально впал в ступор от увиденного. Та мерзость и тот ужас творившегося там не поддавались никакому описанию, и даже самый болезненный извращенный ум едва ли мог выдумать всего там происходящего. Вообще залы были выполнены все в том же камне, зеркалах и пурпуре. Только на стенах висели факелы, а сами залы были двухэтажные, второй этаж которых был выполнен в виде кованых мостков и площадок. Тяжелая культово-хоровая музыка оглашала каменные залы, по полу стелился зыбкий туман с примесью наркотического порошка, и дьявольские отблески, вспышки и разноцветье дорогой светомузыки озаряли клуб. Но не это производило такое впечатление, по крайней мере, на Марка – не это. Вампиры были повсюду – на полу, на сцене, на столах, на мостках, в баре, на бильярдных столах… По сути, занимались они несколькими вещами – грязным сексом, употреблением наркотиков, всяческими извращениями и издевательствами – друг над другом и над животными (собаками и кошками). Одни придавались жуткому разврату – повсюду большими группами, друг с другом, не разбирая ни возраста, ни пола, с животными, с предметами. Другие кусали и терзали друг друга, животных, привязанных к столам, стенам, подвешенных на специальных цепях. И те и другие мазались кровью животных и кровью, налитой в специальные кувшины. Они пили ее, слизывали с самых гнусных мест и вытворяли такие вещи, что не укладывалось в голове. Вой бедных терзаемых животных глушила лишь сатанинская музыка, ровно как глушила она и стоны, рычания, смех и пыхтения вампиров. Жуткий запах стоял в залах, а наркотический дым, стелившийся по ногам, пряно кружил и вздергивал сознание, опуская его затем в круговерть дурмана. Страшные лица упырей, бескровные, с пустыми глазами, плясали перед троими свои демонические пляски. И стоило людям пройти мимо кого-нибудь из вампиров, как те скалились, хрипели, зияя окровавленными ртами, бросали богохульные проклятия, выделывали самые гнусные телодвижения. А иные даже почти кидались на троих, останавливаясь со страшными стонами и ломками в шаге от тех.

Надо сказать, Марку было нешуточно страшно и мерзко от всего увиденного. Отец Олег, войдя в клуб, старался не смотреть ни на какие из тех мерзостей, что творили упыри. Он только тихо молился, беспрестанно перебирая в руках монашеские четки с распятием и то и дело осеняя себя святым крестом. Именно отец Олег и вызывал у вампиров самую большую ярость и возмущение, хотя подойти к нему они не решались на то же расстояние, что и к Тамплиеру.

Пройдя два зала, Берсерк, а с ним психиатр со схимником, остановились у большой колонны, внутри которой на самом деле был лифт. Видимо, над дверьми лифта была камера, а сам лифт управлялся откуда-то еще, так как двери его сами открылись, а после лифт сам повез троих наверх. Когда зеркальные полукруглые двери его открылись, трое оказались непосредственно в покоях Артура. Это был огромный кабинет, совсем не обремененный даже чуть-чуть лишней мебелью. Выполнен он был все в том же стиле, хотя был более простым и строгим.

Хозяин «Дворца» встречал гостей, стоя к ним спиной, созерцая в огромное окно великий, древний ночной город. Облачен он был в брюки и длинный неклассический сюртук. Вид у Артура был внушительный, хотя осознали это Марк и отец Олег лишь тогда, когда вампир повернулся к ним лицом. Роста выше среднего, худой, с довольно смуглой, изрезанной морщинами кожей и седоватыми волосами. Лицо вампира было сухим, несколько усталым. Запавшие щеки, заостренные черты, бледная, сухая кожа, тонкие губы… Но что придавало ему незабываемый вид, так это его глаза. Свои черные очки он держал в руке, увенчанной длинными, но не безобразными ногтями. И глаза его ничто не закрывало. Было ясно, что упырь был абсолютно слеп, так как глаз его вовсе не было. Две изуродованные шрамами глазницы зияли перед вошедшими, лишь частично прикрытые веками. Видимо, кто-то когда-то давным-давно вырезал ему оба глазных яблока, и это был явно не хирург. Вел себя вампир очень степенно и, как показалось Марку, достойно.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Тетриппа – колесница, запряженная четверкой лошадей (в один ряд).

Хорео-атетоз – (мед.) неврологический симптом, характеризующийся сочетанием хореического гиперкинеза (беспорядочные, быстрые, непроизвольные движения, напоминающие целенаправленные двигательные акты, гримасы) и атетоза (медленные, червеобразные движения, локализующиеся преимущественно в кистях и стопах).

Мидриаз – (мед) расширение зрачка.

Амбивалентность – (мед) психиатрический синдром, характеризующийся двойственностью чувств и желаний. Пример: ненависть и одновременная любовь к близкому человеку.

Абулия – (мед) психиатрический синдром, характеризующийся понижением активности, бездеятельностью больного, потерей интереса ко всему.

Толерантность – (мед) то же, что устойчивость.

Каталепсия – (мед) болезненное состояние, начинающееся внезапно и продолжающееся короткое или длительное время. Характеризуется остановкой произвольных движений, потерей чувствительности. Конечности и туловище способны сохранять приданную им позу (восковидная регидность). Дыхание и пульс замедлены, температура снижена.

Анабиоз – (биол) «скрытая жизнь». Состояние существования некоторых организмов в неблагоприятных условиях среды. При этом все биологические показатели значительно снижены.

Бокор – колдун Вуду, религии, произошедшей из смеси католицизма и колдовских учений с острова Гаити.

Клирик – церковнослужитель.

Экзорцизм – изгнание демонов.

Лемегетон – восьмой «малый» ключ царя Соломона. Написанная Соломоном колдовская книга.

Гримуар – колдовская книга.

Нежить – собирательное. Вампиры, оборотни, вурдалаки. Нечистая сила, являющаяся не живой и не мертвой

Ведьмовский камень – камень с естественным отверстием посередине. Оберегает хозяина от порчи и сглаза. Чем дольше он у человека, тем больше его сила.

Амулет Анубиса – спасает от духов тьмы и демонов ада, предохраняет от несчастных случаев.

Пентакль семи духов – укрощает духов семи сфер и подчиненных им существ.

Серьга в виде змея, составляющая круг – защищает от зомбирования и других форм психической атаки.

Паладин – в раннем средневековье доблестный рыцарь, преданный своему государю, даме, идее.

Атем – нож колдуна, используемый как символ и для концентрации энергии.

Ворожея – (славянск) то же, что колдунья.

Схимник – то же, что монах. Схима отличается от рясы более строгими обетами.

Фемида – богиня правосудия. Изображалась с завязанными глазами, мечом в одной руке и весами в другой.

Антон Шандор Ла Вэй – основатель собственной сатанинской школы, автор «Книги Сатаны».

Данный монолог – первая глава «Книги Сатаны» Антона Шандора Ла Вэя.

Саваоф – одно из ветхозаветных имен Бога.