В гостях воробьи вели себя, как дома. Рони откупорил окно на чердак, свесившись летучей мышью со ската крыши – только Ильяз его и придерживал. А до этого сделали-то всего один крюк, скрывшись от взгляда охранников. Даже псы, которых муштровали получше всякого сторожа, повели носами в воздухе, да не учуяли никого – так хорошо дурит нюх раствор Жанет.

Зашли внутрь, не расшаркиваясь, ног не обтирая: уйдут раньше, чем подсохнут их следы.

Даг запоминал план здания оба дня и ни на одном повороте не запутался. Довел стаю до лестницы вниз – так оно быстрее, и охрана только снаружи осталась, да на первом. Рони покрутил головой: любопытствовал, схватывая мельчайшие детали. И здесь не оплошал.

Сразу видно – приличное место: по ночам работники спят, а не вкалывают на благо графьёв. Милее условий и не придумать, даже для подмастерья. Потому и ходи вальяжно по коридорам, вскрывай замки, бесшумно пританцовывая – только сенокосца в углу спугнешь или моль.

Так Рьяные и поступили, разве что, танцевать настроения не было, хоть у Леи и походка пружинистая, будто кружится под музыку. Сержа оставили на дозоре у первых ступенек: там и сторожа приметит, и окна караулить можно.

Беззвучно стекли вниз, как талая вода с листочка, уже вчетвером. Даг чуть впереди, Лею с двух сторон прикрывает с Ильязом, а Рони вослед: прислушивается, со спины сторожит.

Хороший цех, и декор богатый, будто и не воруют здесь ни работники, ни воробьи: все в картинах, а стульев для отдыха – половинка моря. Рони залюбовался бы, да только Даг времени не терял, на втором повороте стаю проводил до места. То ли архив, то ли склад: пыль да стеллажи до потолка. Графские заказы, ручная работа, за такую – обе руки долой. И окон не врезали, будто знают, кто под небом Гэтшира ходит.

Чиркнула каминная спичка – Ильяз зажег крохотный огонек: комната тускло замерцала в ответ. Даг просипел, совсем расслабившись на безлюдье:

– Шестая, там, от угла полшага…

Лея и без него глазастая родилась, тут же приметила заказ: такой металл и в полутьме заблестит. Позолота, резные бока, узорчатые скобы – не шкатулка, а сундук сокровищ.

Ильяз выдохнул с облегчением и предложил:

– Ну, по гнездам?

– Проверь, – дотошно нудел Даг, воровато озираясь.

Засвербило воробьиное чутье. Песок на зубах, пепел между пальцев. От чего – не разберешь. И Рони впервые за день поддался тревоге. На монетный двор они три часа пробирались, почти врастая в стены от взгляда охраны. А здесь что? Три доходяги у забора, десяток псов. И в колокол бить, считай, некому.

Знала бы Жанет, какой ерундой они пробавлялись, покраснела бы до ушей: не заказ, не вылазка, а блажь. И младенец управится.

Даг встал преградой у двери и заупрямился не по-взрослому:

– Обратно не сунусь, покуда не вскроешь.

Рони достал кусачки, поддержав Дага, но Лея презрительно дернула губой, отказываясь. Никогда не любила грязную и шумную работу, хоть и спугнуть было некого. Даг не сдавался.

– Вот тут и встану, ежели…

– Да проверю, ладно, разволновались, – шепнула она, незаметным движением отщелкнув первый замок на шкатулке. Второй слетел так же быстро: нет ловчее пальцев, чем у девиц из их стаи, дайте только отмычек набор.

Ильяз хмыкнул, поглядывая в проем коридора:

– Да мы тут перепихнуться успеем, пока они опомнятся…

– Начинайте, парни, – зашипела Лея, даже не подняв взгляд. Может, она совсем и не различала намеков Ильяза. Не замечала уже который год.

Третий замок распахнулся и почти ударился о доски пола, но Лея в последний миг перехватила его. И блеснула глазами в полутьме – так пошутила над припадочным Дагом. Тот запыхтел, упер руки в бока, но смолчал всем на радость. Там и четвертый замок поддался.

Но пятым Лея не занялась.

– Чего? – выпалил Рони, почуяв неладное. Придвинулся ближе, подсел на корточки. Лея щурилась в полутьме, будто утратила зрение.

– Ну-ка, – шевельнула она губами и чуть потрясла шкатулку.

Дзынь! Забренчали три оставшихся замка, что положено держать на графских посылках. Лея придирчиво шлепнула находку по резному боку, приложила к уху. Даг не выдержал:

– Да что ты…

– Пустышка, кажись, – первым сообразил Ильяз.

– Ага. Может, не ту цапнули?

Даг уже суетливо елозил по полкам, а Лея скривила пухлые губы. Не та наводка, не то время, странное затишье у ремесленной трехэтажки…

– Нету ни фига.

Рони так увлекся, что прослушал сигнал от Сержа – два удара по перилам. Его первым дают. Теперь Серж постучал четырежды, а значит – отступал, и вскоре за ними помчатся. Кто-то пришел, и гостям не рад.

Когда успели?

– К небу, – Рони хлопнул Дага по плечу и рванул прочь.

Лея выскочила последней, и Ильяз пригрозил ей кулаком: больше от страха, чем от злости.

– Хоть что-то утащим, блин, – то ли извинилась, то ли разгневалась она, и упал последний замок. Цены в нем и нет, только звон и помеха. А вот шкатулка сгодится, потому и положена в сумку Леи.

Обратно выскочили, как молния в грозу, по следам Сержа – тот уже и окно по ту сторону дома нараспашку оставил. Лея юркнула первой, что ласковая кошка под рукой, за ней – Ильяз повозился, зацепив ремнем гвозди в косяке. Рони послужил замыкающим, аж сердце забилось от охоты: успели ровнехонько под стук сапогов.

Но крыши нашли новых хозяев. Рони присогнулся, и вторила стая, не отнимая от него глаз: притихли, доверились чужому слуху.

Он отдал два жеста: один приказал стае двинуться к перешейку у забора, второй молил об осторожности. Рони знал, что не он один приметил гостей – едва темнеют фигуры по правую сторону, а значит – и с левой оцепили. И если пешеходами можно пренебречь, то…

– Вижу их. Рьяные? – прибилось ветром, залилось в уши. Мягко, еле различимо, так говорят со своими, остерегаясь чужаков.

Если бы не острый слух Рони, не услышал бы он болтовни с соседнего дома. И этого тихого голоса, в котором хватило бы наглости на целую роту жандармов. А уж презрения, что адресовано было их стае, не полагалось никому под небом.

И по двум этим признакам – числу и расположению незваных гостей, Рони тут же смекнул, в чем дело. Он вырвался вперед, подгоняя стаю, и кинул в их сторону быстрый жест: выставил правый кулак, и отвел два пальца: большой с мизинцем в стороны. Тень от руки – точно жирная птица, что силится взлететь. Коршун. Коршуны.

Даг сверкнул глазами, готовый улепетывать. Лея с Сержем переглянулись, словно сговариваясь, кто первым от погони уйдет. Только Ильяз засуетился, вздулась грудь от судорожного вдоха. Знакомый к потерям, знакомый с врагом.

Коршуны. Хищники Гэтшира, неуклюжие и бестолковые, ожиревшие от подачек с городской казны. Кто знает, может и у самого штата потчуются. Только воробьи к перешейку сбились, по которому пришли – два коршуна их приметили и помчались навстречу, будто им рады.

Рони заговорил уже не жестами, но вполсилы, и все на ходу:

– Лея – на запад, там свои прикроют у башни Хэлт. Ильяз – на подмогу. – Возражать никто не стал, только горели глаза, у кого от волнений, у кого от азарта. Рони продолжал: – Даг с Сержем – разводите у моста через Войку…

– А ты? – дернул подбородком Серж, будто сжалившись.

– А я полетел, – хмыкнул Рони, подстегнув стаю. Три шага – и можно дразнить их с соседней крыши, да некогда: только пятки сверкают. Поставили старшим, изволь пример подавать.

Преодолев два жилых дома, Рони наспех обернулся, присмотрев за стаей. Послушались, бросились врассыпную, как оговорено. Тени, что потеснили их в ночи, тоже рассредоточились, да только их больше. Но Рони не тревожился. Не догонят, того более – налегке, не доросли еще коршуны Рьяных сцапать.

Пока смотрел, и свой хвост приметил: два лба, по разные стороны. Низкий и крупный, скорее кабан, чем коршун, а по правую руку от него – хоть на своего похож: чуть выше ростом, чем Рони, может и под небом ходить умеет.

Грубая улыбка потянула губы, и Рони расправил плечи, как делал не раз перед Жанет. Пусть она и не видит его полета, но уж потом со слов хорошенько представит, как загнал он двух дуралеев, не вспотев.

И ветер повел его на юг, вдоль часовенного квартала, ближе к земле. Туда, где бедняки видят третий сон: трущобы Сан-Дениж. Много низких домов, да крыши хлипкие, дурной коршун точно провалится. Или, на худой конец, хоть застрянет.

Одно хорошо в погоне – нет смысла осторожничать, за шумом следить. Когда в спину метит коршун, не до деликатностей. А казенную черепицу пусть счетовод жалеет. Рони ее не щадил, выбивая из стана братьев, скидывая с краев сапогом, как дорожную грязь.

Так его и не нагнали, хоть под небом прошел две дюжины домов. Малых, длинных, с пристройками и без. Но и не отвалились коршуны по пути – обернешься: на хвосте две туши, алчут внимания, разве что пакости не кричат вослед – берегут дыхание.

На подходах к Сан-Дениж, Рони снова почуял беду. И тут же увидел, как под луной раскинулись сети – многолюдный загон для воробья. Будто лес на крыше вырос – плечом к плечу, может и ружья подобрали. Силки расставили заранее, будто знали, в каком районе укрываться надежнее. Старый капкан для крылатых. Только не для таких, как Рони.

Переметнувшись на соседний скат, он отогнал подлую мысль: о Серже, что плох в драке, если та приключится. О Лее, которой дольше часа не полетать, и дурне Ильязе, что насмерть разобьется, защищая ее от коршунов.

Не для того они знались семь лет, чтобы на эшафоте прощаться.

На крышах засуетились сторожи, согнанные на охоту: еще не поняли, что упустили. А даже как поймут, все равно не поспеют – Рони уже по дуге ушел, с пяти сотен метров не подстрелишь, еще и впотьмах.

– Счастливо оставаться, рябчики, – одними губами произнес Рони, отгоняя тревогу.

С десяток охранников вывели, по чердакам распихав, и все это – для одного него. А для стаи что негодяи сготовили? И думать страшно. Уходя влево, пересмотрев маршрут, Рони почти скалился от азарта. Сейчас познают коршуны, каково это – летать по запутанному пути привозов, и нырнуть в квартал знати. Со второго на четвертый не взлетишь без крыльев, а даже с ними – повиснешь как муха в сети. А знать так строит уже полвека, среди них не полетаешь без оснастки и навыка: кабан далеко не прыгнет, а второму и десяти прыжков не сдюжить. Хорошо, что Жанет так любила чистить чердаки богачей – без нее Рони бы и сам по земле ползал.

А вот и роскошные шапки дуплексов, кирпич апартаментов, хребты двухэтажных галерей.

Первый дом в квартале знати он уважил от всей души. Пробежал легко, не потревожив и пыли на черепице: как робкий ветер в летний зной.

За ним грохотало два сапога, едва поспевая. Но Рони не обманывался – всем нутром чуял, что преследователей осталось двое. Оба коршуна на одного воробья.

Умора, да и только. Сейчас узнают, тяжеловесы, каково с Рьяным из стаи тягаться.

Он задышал так, как учила его Жанет: ритмично, умело, без лишних глотков. Не запыхается, пролетев оба района: этот, да за ним – прибрежный. А там уже не найдут, хоть всю свору зови – Рони повенчан с небом, от тех самых пор, когда подтянулся на руках.

Лихо перескочив на флигель, Рони ускорился. Теперь уже не стоит бояться, что подстрелят на лету: не положено коршунам без старших палить. Коли до сих пор не стреляли – так и не станут, Рони их знал, как облупленных. Пора раскрывать крылья.

Клинышек впился в оконную раму с глухим хрустом, раскрылся изнутри, и ротор потащил его к небу, выше на два этажа.

Коршуны и ахнуть не успели. Хотелось бойко крикнуть: «До встречи на земле, салаги!» Но Рони уже повзрослел и только скорчил хищную морду, да указательным ткнул в мостовую, мол, не место вам у облаков. Хорошо, что фонари у знати на славу горят, коршуны все увидели.

Чиркнули сапоги по каменной кладке, в четыре прыжка подбросив Рони к краю крыши. Выскочил клин, повинуясь хозяину, а руки мигом утащили за выступ. Оттуда он бегло кинул взгляд на коршунов – те застыли, словно свечи в храме. И пропали под козырьком – Рони не стал их ждать, поспешив навстречу к свободе и грушевому элю.

Погони не было слышно еще полтора здания, и Рони забормотал путаные благодарности Гэтширу, едва ли не признаваясь в любви. Но грохот чужих ног сбил его сантименты.

– А ну стой, пацан! – командным тоном заголосил тот, что пожирнее.

Значит, и эти с крыльями, поганцы. Не пропили оборудование, выслужились.

«Там, где схлестнулось крыло против крыла, голова решает», – подсказала из памяти Жанет, и Рони сменил маршрут, подавшись влево. К мостовым, строительным лесам и грузам порта.

Поворот, резкий спринт вдоль баллюстрады, мимо балконов для чайного торжества. Бились горшки, едва задетые локтями, а по ним, с отсрочкой в пять-десять секунд хрустели сапоги коршунов. И Рони нырнул носом под веранду, забил клин на развороте. Ушел из-под хищных клювов, пролетев под навесом – те не сразу и опомнились, маневра не приметив.

А там уж дело за малым осталось: сквозь окно веранды, незамеченным шмыгнуть в оранжерею госпожи Син, оборвав пару листьев на бегу – так, забавы ради, – и скрыться в тени выступов.

До чего пригожие районы – с каждого бока на здании то флигель, то эркер, то веранда на столбах, что в разы полезней балконов. И веревок злосчастных, что кидают между окон бедняки – нету. Вся паутина подчищена, танцуй под небом без преград!

Давно Рони так не отрывался. Кажется, параллельно тому кабану летел, не примеченный, разделенный узким домом. Кабан храпел от натуги, раздувая грудь, как кузнечные меха. А потом и вовсе сгинул без следа.

Пусть знает, что по нему здесь скучать не будут.

Рони бесшумно хохотнул, и приютился на поручне, словно голубь – символ мира. Город смотрел на него зияющими провалами окон, подмигивал фонарями, и будто замер в безмолвии – не скрывая восхищения чужим мастерством.

Вроде, оторвался. Вот уж спасибо тому коршуну, что пыхал на весь прибрежный район – хоть бы грохнулся плашмя, и не встал больше.

И расслабиться бы Рони, хлопнуть себя по бокам на удачу – вразвалочку двинуть в кабак, догонять романтику вольной ночи. Только теперь, как свою шкуру вытащил из лап дубильщиков, пора и о стае вспомнить.

Воробьи. Рьяные. Все свои, от потертых лап до взъерошенной холки. Приютили без спросу, взяли под крыло, роднее семьи.

Притаившись за арочным столбом, Рони восстановил дыхание, прикидывая дальнейший путь. Чуть не загнали его коршуны. Совсем озверели, неужто графья прибыли, и стали требовать выслуги за паек? А ведь почти отработали, почти измотали, хищники. И с каких пор жирная птица стала так резво под небом нырять? Если бы не схитрил, не обвел вокруг стройки, сидел бы в клетке по утру, как рябчик к обеду. И помощи неоткуда ждать.

Матушка так ему и сказала: «Не видать тебе от меня апелляций, Рони младший, постыдился бы!» Конечно, цитата была не совсем точной. Вспоминая об их последней встрече в прошлом квартале, когда Рони отсиживался, прячась от ночной облавы, он забывал половину. Так оно почти не обидно. Так там почти нет воплей о выродках, причине отцовской седины, каких-то сравнений с содержимым ночных горшков, и прочих несправедливых замечаний.

– Ядрена вошь, шоб я так еще раз, – орал, как при родильной горячке какой-то мужик. Орал так, что хмельная испарина чуть ли не в ушах оседала.

Зубы сошлись будто сами собой, едва вспомнилась пьяная брань отца и старшего брата.

– Не младший больше, а Рьяный, – напомнил он себе. Весь город ему в свидетели.

Высунувшись половинкой лица из-за укрытия, Рони пристрелочным взглядом обласкал вереницу редких пьянчуг, проход у арки, и гранит памятника мореходам. Если бы за ним спешили – Рони бы заметил. Жирная птица не отличалась умом. Погоня оборвалась, не замочив ног в порту. Рони спокойно вернулся к земле: теперь уйти еще проще. Дать своим сигнал, чтобы не одному выручать Лею, или Дага. Заулки почти пустые, а там до логова как рукой по…

Повинуясь чутью, Рони оглянулся, выйдя за угол. И чуть не споткнулся.

Кофейный жилет, черная рубашка с распахнутым воротом, и высокие ботинки для облаков. Оперение коршуна. Идет по крыше мягче, чем кот – не услышать. А где второй?

От неожиданности, он сплоховал. Дернулся, как зеленый контрабандист на первой границе, чуть не встретился затылком с кладкой стен. И чертов коршун поймал его взглядом, тотчас выставив ногу для бега. Узнал.

Взмывая вверх, чуть не промазав клином, Рони бросился прочь. Едва обхватив дождевой короб руками, он услышал, как раскрылось чужое крыло – его брали на опережение. Клин врага чудом угодил в крохотную выемку: мягкое дерево, на сочленении короба и декоративного канта.

Улепетывая со всех ног, Рони думал о двух вещах. Первая – у коршуна отличное зрение. Вторая – так метко и быстро попадала только Жанет, Джеки Страйд и покойный Стивен, застреленный на месте патрулем.

Джеки Страйд отчалил на южные острова, и два года его не видели. А Стивен, даже если бы и ожил, гоняться за Рони точно не стал. Оглянувшись на миг, Рони убедился еще раз – не девчонка ли, хоть таких дылд и не рожают в Гэтшире.

Нет, ни круглых бедер вблизи, ни намека на грудь. Зато хорошо сверкнула кобура во всполохе уличных фонарей.

А жаль, с девчонкой, поди, еще можно было бы договориться. Спасибо матушке, и слабому наследству отца: Жанет всегда подшучивала, что за веснушки и рыжую гриву в борделях щедро приплачивают.

Рони бежал все быстрее, но уж не от того, что перестал себя сдерживать. Его подгонял страх. Кобура – это не для красоты. Все серьезно.

Усталость давно точила на него зубы, и настигла через пару крыш, вместе с подводящим сердцем – то колотилось не в меру, будто забыв о тренировках. Рони так торопился, что едва не сорвался – распорка на клинышке чуть не раскрылась, угодив в самую паршивую из всех опорных точек, которые Рони когда-либо выбирал. Свежая, хорошо собранная труба на жилом доме. Попал бы чуть выше, разбился бы, сгинув, как ребенок, заигравшийся на балконе…

Хвост не отставал. Рони ушел левее, поднырнув под баллюстраду, изящно спрятавшись за сохнущим бельем. Коршун не попадет, даже если выстрелит.

Не должен. Никак нет.

Только добравшись до другого конца реки Войки, Рони понял, как паршиво умел себя успокаивать на бегу.

Хренов коршун и не стрелял. Пока. Уже точно стоило бы. Эти твари всегда стреляют в спину, стоит только…

Стивену стреляли по хребту, дважды: между лопаток и выше, к шее.

Рони оступился, поскользнувшись на черепице. Запыхался, совсем устал.

– Ф-фу, – рвано выдохнул он, исправившись. Пригнулся, ожидая выстрела, и снова зря. Расстояние все уменьшалось. Коршун нагонял.

«Да что это за ирод такой, а?» – билось в голове.

Думал, что оторвется, и даже успеет на помощь к друзьям. Что Жанет не зря его натаскала. Что равных под небом не найти в одну ночь. Особенно в эту.

Бах! Искра вспыхнула под ногами, и Рони дернулся, заледенев. Сначала – от того, что стреляли в него впервые. Затем – от того, как близко от его ноги чиркнула пуля. А уж следом, нелепо сплясав на черепице, – задрожал от того, что чуть не упал, скатившись по уклону крыши.

Он ошалел, почуяв, как ладони взмокли, прижавшись к ткани перчаток. Сердце заколотилось, как бьется крупный дождь в окно. Голова сама повернулась в сторону, хоть он и продолжил убегать. Хоть и могло это закончиться еще большим позором: в полутьме, задыхаясь, оступиться…

Цепкий взгляд хищника грыз, кусая за пятки.

– Не надоело? – крикнул преследователь.

И Рони показалось, что тот совсем не запыхался. Что стоит ему снова высунуться, открыть спину на секунду-две, и сталь нырнет под кожу. Коршунам не нужны когти, только зоркий глаз.

Хрустнула черепица дома: они снова делили его на двоих, и Рони еле успел перебежать на соседний. Разрыв сокращался, как подкатывает прилив в сезон.

«Двор у площади Распорядителя. Влево. Там…»

Коршун выстрелил вновь, отрезая путь к спасению. Знал город не хуже Рони. Ему и не нужен напарник, чтобы загонять воробьев.

Ничего больше не оставалось: Рони бежал. Без маршрута, наугад, по наитию. Топлива крыльям почти не осталось – хватит на пять-шесть взмахов. Сколько у коршуна?

Он бежал по краю, укрывшись за голубятней. Под взволнованный говор птиц. Мимо труб котельной. Дальше. Быстрее. Лишь бы успеть.

Шаги близились, и Рони слышал их реже – дыхание сбилось, в ушах гул. В догонку ко всем этим бедам, прибавилось ранее утро: заиграли первые блики рассвета. С тоской привечая солнце, Рони чуть не взвыл. Вот и конец. На горизонте три флюгера, заржавевших в основе – это собор. Почти сотня шагов без укрытия. Верная смерть.

В надежде, Рони опасно припал к обрыву на крыше. Земля. Еще можно попробовать уйти по зе…

За спиной шелохнулась ткань – то ли рукав, то ли плащ, – и Рони прыгает вниз, уворачиваясь от выстрела, что так и не прогремел. Его провожает наглый оклик:

– Стой!

Клин цепляется за ставни собора, выбивая щепь. И тут же выскальзывает, повинуясь команде хозяина – свою роль он сыграл. Рони пролетает в полуметре над землей, сшибает двух прохожих, умягчив посадку. Чуть не прикусывает язык, выплюнув извинения, и мчится прочь, как ошпаренный. Сапогами по чужой спине, затем – луже, а следом – по старой брусчатке. Крестится, обнаружив укрытие за молельней, просит покровительства: рвано, негоже, как дурень с похмелья. И бежит, бежит.

Земля еще никогда не казалась спасительницей. Засуетились работники: вылезают муравьями, а он идет против шерсти. Их спины – укрытие, живая стена.

Каждый шаг отдается в ухе, как прелюдия к выстрелу. Чавкнула грязь – а для Рони все, как искра в порохе. Увернувшись от прохожего, Рони почти обнялся с перегородкой. Не стреляет, чертов убийца. Боится промазать? Плохо целится на бегу? Клином умеет, а пулей что же?

Кажется, мог бы и попасть: в икру, колено, да куда угодно! Издевается, может, гонит к своим в новую западню – под небом этот коршун так же хорош, как и старшая Рьяных. Догонит. Измотает до смерти, всю грязь Гэтшира подошвами истопчет, но догонит его…

Впереди еще больше простора – только спиной пули и ловить. Простора больше, чем кислорода в легких, и, кажется, скоро всего воздуха Гэтшира не хватит, чтобы насытить их.

– Да что же э… – кто-то позади не успевает договорить. Хрясь! Столкнулись. Тело падает в грязь.

– С дороги, – сказано так, что Рони и сам готов уйти, да только его не отпустят.

И больше нет столкновений, вздохов и ругани – коршун не проходит, а летит сквозь толпу, хоть улицы уже, чем в квартале знати.

Не уйти: ни по земле, ни по небу. Остается одно. То, в чем Рони столь плох, что начинать и не следовало.

Сдаваться он никогда не умел. Его отец сдался, присосавшись к бутылке. Сдался тот пройдоха, что выдал Дагу наводку. Прогнулся под коршунов, испугался, хоть бы теперь не спалось ему спокойно до конца дней…

А Рони не сдастся никогда.

Голова против крыльев. Они еще потягаются!

– Ах! – вскрикнула женщина, прижав корзину к груди. Рони чуть не сбил ее, приобнял за плечо, использовав как укрытие.

На Бронко-стрит еще остались узкие улочки, со сквозными колодцами в небо. Нещадно измучив усталые ноги, Рони запетлял на поворотах. Коршун и здесь не отставал – почти дышал в спину. Еще чуть-чуть и ухватит за шкирку…

Что ж, ему хуже. Ухватившись за угол, делая вид, что мыслит лишь о побеге, Рони остановился за ним. Припомнил прием, нашел опору в левой, замахнулся – все за секунду. Даже пожалеть не успел, что не родился убийцей.

Только показался коршун, и Рони пошел в бой. Извернулся: поставил подножку. А локтем метил в затылок: убивать коршунов – схлопотать участь хуже, чем эшафот.

Промах. И не потому, что плохо уличным боем владел.

Коршун поднырнул, даже не растерялся от выпада. Будто били его не реже, чем воробьев. Схватил за край куртки, обтерся об стену и вытянул Рони на себя. На зверином чутье, Рони ткнул врага коленом. Тот выдохнул от боли, закрыл голову от удара. Бесполезное движение: хороший воробей знает, когда пора сматываться.

Рони вырвался, отбился, как учила Жанет, приметил зазор между столбами, чтобы к небу вернуться. Клин вылетел навстречу оконной раме. Хруст.

Что-то прилетело слева, и, увидев звезды, Рони с запозданием понял, как больно лицом поймать чужой локоть. Щелк! Трос соединился с рамой и потащил вперед. Улица Бронко пошатнулась, и Рони рухнул к ее ногам. А потом, показалось, что на него обрушилось небо. Трос распорол руку, прорезав ткань: клин выскочил из дерева. Надсадно гудел ротор.

– Ау!

Взвыв через разбитый нос, Рони отплевался от грязи, кровавой слюны. Упало не небо – это вес хищника на спине. Не справилась оснастка утащить их двоих.

– Я тебя… ш-ш, – Рони подал голос, больше походивший на шипение. Заелозил ужом по брусчатке, и пожалел в тот же миг. Не смоешь грязь с лица – руки завернули к лопаткам. И не ясно, от какой боли выть – в голове, будто расколотой, от ребер подбитых, или суставов на руках, что в таком положении еще не бывали. – .. убью!

Коршун этой угрозой не впечатлился. Упаковывал его, как мясник колбасу на прилавке. Рони повторил угрозу, но совсем жалостливо: так, что самому тошно стало от своих потуг. Онемение в носу прошло, оставив теплоту хлещущей крови и новую боль.

– Да уймись ты, бешеный, – нагло затребовал коршун. И к Рони вернулся рассудок: хищника злить – еще и вывих обеспечит. Хотя какая ему теперь разница, до эшафота, или после с руками прощаться…

Рони то ли рычал, то ли выл. В помутневшем Гэтшире на Бронко-стрит собирались люди.

– А за что его?.. – робко поинтересовался приземистый гражданин, чуть приподняв фетровую шляпку. Матери родной бы так не обрадовался воробей.

До чего же крепкие веревки у чертовых охотников! И ухо начало подмерзать на брусчатке.

– По закону. – Отмахнулся коршун. Гражданин все еще колебался, и тут же последовал новый ответ. – Под протекцией графа Йельса.

Судя по звукам за спиной, коршун показал нашивку. И с Рони так и не слез.

Гражданин попятился, и шляпка прильнула к его порозовевшим ушам. Между ними шевельнулась гримаса, а уж затем посыпались слова:

– А. А-а! Извольте, то есть, звиняйте…

Похоже, эту треклятую эмблему каждый пьянчуга в Гэтшире знает, только покажи – сразу прочь.

– Он лжет, – взвыл Рони, забрыкавшись, – постойте же… погодите!

Но его слова облетели улицу, не вызвав и доли сострадания. Ничего особенного – просто то ли убивают, то ли грабят молодого паренька, такого же, каким были и прохожие в свое время. Какими будут или были их дети.

Коршун расположился на нем, будто на тюке с ворованным добром: только сапог у лица и виден. Хороший был сапог с пару недель назад, а теперь весь истерся, черепицей подрезанный. Хоть это в утешение.

– Сначала напал, теперь клевещешь. – Деланно обижался коршун за его спиной. – Негоже тому, кто почти летать научился, таким дураком быть.

Позвать бы на помощь – да он сам по себе. Не расступится та кучка зевак, что слетелась на драку. Не выглянет из ряда воробей, свой, из стаи. И даже просто добрый человек, кому жандармы и графья гаже, чем нищие воры. Все добряки померли, раздавлены такими вот сапожищами, такими наглыми приезжими, что потчуются у Йельсов…

И Рони озвучил все то, чему научился в подворотнях Гэтшира: припомнил чужую матушку, которую в глаза не видал. Натравил все невзгоды, смешал с пылью на скатах крыш. Хоть и негоже крыть мастера своего дела такой бранью, будь ты хоть трижды вором. А уж тем более – из клана Рьяных.

А коршун только посмеялся, затянул еще одну петлю на локте, поправил не дошедший клин, позаботившись об оснастке. И ответил тихонько, будто подслушивал их кто:

– Неплохо. Только мать моя лет десять назад померла. Понравилось?

Рони замутило. Потому он обиженно сипел и силился придумать любой план спасения. И как если бы одной беды было мало, послышался топот широченных ног. Кабан. Его одышку и стиль ходьбы Рони запомнил надолго: и смешно, и тоска берет.

Его габариты окончательно отпугнули зевак. Кабан зашумел:

– Фу-ух, еле нагнал. Думал, его к Войке понесло, южней, а…

Коршун, поймавший Рони, молчал. И казались в этом молчании надменность и холод. Рони выдул грязь из ноздрей и отплевался словом:

– Чего увязались, хромые? Дел поважнее не нашли, а? Двое на одного…

Кабан обошел место расправы боком и подсел на корточках по левую сторону: только и видно колени согнутые в выцветших портках, да бугристые руки – от локтей до крупных пальцев. И голос у того зычный, только в хоре и сгодится:

– Виктор, глянь: спрашивает, за что вяжем.

– Я не глухой.

Ублюдок уже и ноги перевязал на щиколотке. Так, чтобы не больше половины шажочка сделать. Любит, значит, чтобы понадежнее было. Рони даже брыкаться перестал – чего толку? Плакала его свобода, крылья, жизнь под небом. Будет ли плакать Жанет? Как бы самому сейчас не…

Его грубо перевернули на спину – это уже кабан. Придерживает зачем-то, словно без головы родился – куда теперь воробью улететь, да как?

– Ночь твоя подруга, уродлив как смерть, – проворчал Рони, по достоинству оценив рожу… нет, свиное рыло в капюшоне. Заготовил колкость для второго, что на щиколотках узел затягивал. – Два сапога пара, – приврал Рони, не придумав ничего лучше, хоть морду этого Виктора не разглядел.

Зубы начали стучать от прохлады и отдыха на брусчатке. Затянули последний узел.

– Дерешься ты лучше, чем сочиняешь. – Тут-то Виктор и скинул капюшон, вытер лоб, разогнувшись.

После всей беготни – морда фарфоровая, только волосы растрепались, темнее таких Рони не встречал. Не коршун, а ворон черно-белый. Сажа на снегу. И глаза чернее ночи. Слов своих назад Рони брать не стал, пусть переживает. Видно же, что приезжий, а держится наглее местных. Либо аристократ, спозаранку поднятый на банкеты, либо последняя мразь. И Рони заледенел, теряясь в догадках, кто из них обойдется с ним гаже.

Вот тот кабан оперенный, что отстал на первой трети, хоть на уроженца Гэтшира похож. Такого вполне могли бы вытащить из утробы в каком-нибудь портовом переулке, за семь медяков. Или, скажем, в прирубе ночлежки гончаров.

Может, разжалобить? Хоть не девчонка, но, может, сердце большое – у такого-то кабана? Рони заелозил по земле, выдавил жалостливый вопрос: мол, за что схватили, молодой он совсем, трех сестер кормить надо. Но смотрел кабан не на его потуги, а на коршуна.

Смотрел так, как не смотрит крупный зверь на птицу помельче, да вдвое тоньше. Будто бы все наоборот, наперекор природе, и клювом дарят смертельные раны.

– Гхм. Мальчишка-то… идти сможет? – пролепетал кабан.

– Не мои проблемы. Ты опоздал.

Кабан отвел глаза, подул на взмокший лоб, последовал чужому примеру – стащил капюшон. И закопался ручищей в вихры на затылке. Виктор припал к фляге, вытер губы рукавом и продолжил, даже из вежливости воды не предложив:

– Вместо штрафа, отработаешь сейчас: подкинь до штаба, – Рони почуял, что его затянули так, будто уже везут рубить запястья, без суда и присяжных. Казалось, громыхало не сердце, а камень улицы. – Давай.

– Да отвезу, не пыли. А каяться не буду, – аккуратно, чуть ли не подкладываясь, возразил кабан. – С каких пор тебе помощь нужна с воробьями, а?

Тишина, застрявшая между коршунами, будто хлестнула Рони по ушам. Кабан поднял его с земли не глядя, будто не весил воробей ничего, только скользнули носки обуви по брусчатке, да скрипнула ткань на плече. Рони порадовался двум вещам – его поставили на ноги, а тот убийственный черный взгляд направлен на соседа.

Виктор скорым движением спрятал флягу и сложил руки на груди.

– С тех самых, как у нас коршунов подменили на пуделей.

Рони развел плечи, почуяв надежду на побег: тяжесть и скорая драка так и повисли над бульваром. И, будто бы внимая его не озвученной мольбе, Виктор добавил жару:

– Громко лаете, а толку меньше, чем волос на морде.

Лея бы плюнула смачно и от души, угодив в глаз, услышь она такое в адрес брата. А кабан утерся, даже лицо расписал жополизной улыбочкой. И Рони замерз не только от стылой земли – горло схватило третье предчувствие. Худшее за день.

В подвале Кабан красочно расписал, как разделили воробьев по двум клеткам. Только и не пояснил, для чего. Первым делом причиталось посмотреть на Лею и Сержа. В узком коридоре, пригодном больше для хранения закаток и сыров, вширь помещалось полтора человека. Кабан пихнул его вперед, насоветовав долго не задерживаться.

– Я бы вообще с ребятами отсюда ушел, да ключей не дают, – устало огрызнулся Рони.

Он сделал еще пять шагов среди тусклого света, пыли в нишах стен. И увидел камеры. Пока – пустые. Всего две.

– Хедрик! – рявкнул кабан за спиной.

– Чаго еще?! – заголосил кто-то из коридора.

– Гость к тебе, на пяток. Пригляди.

Из-за угла послышалось бурчание и шорох ткани, будто бы поймали Хедрика при исполнении совсем иного долга. Перед природой. Рони повернул, куда указал кабан – за правый угол. И чуть не столкнулся с охранником. В него выдохнули вчерашним перегаром:

– Этот, шоли?

– Этот, – устало ответил он вместо кабана.

– Рони! – донеслось из-за спины Хедрика. Бодро, звонко, знакомо. Рьяные узнают друг друга и по шагам.

И он потеснил жирную тушу перед собой, просочившись вдоль стены, на голос. Четыре шага, под желтушный свет тусклой лампы, к прутьям, почти вплотную. Под грязной, пропотевшей рубахой прошел холодок. На скамье лежал Серж, и по первости казалось, что он не дышит. Легкий всхрап с его стороны прогрел Рони от макушки до костей ног.

За толстыми прутьями из железа – напротив Сержа – на скамье сидела взломщица Рьяных. Живьем, не подбитая, своя. Рони путался в чувствах, бестолково открывая рот, чтобы назвать их по очереди, не зная, с которого начать. С радости – что увидел ее: целую, без синяков. Горечи, что не на воле. Или страха, потому что все это, быть может, надолго. Навсегда.

– Лея…

В полутьме казалась она ему еще краше, чем когда-либо на крышах. Не заметил, как в Ильязовы сапоги влез? А может, всяк становится дороже, чем был, едва замаячит весть о скорой утрате.

Она и сама удивилась – глаза синие широко раскрыты. Не ожидала от него такого промаха. Вот тебе и умелый воробей: ни своих не защитил, и сам попался. Рябчик, птенец, дуралей…

– Тебя били, – не вопрос, не претензия. В голосе – обида, притаенная злость.

– А, – Рони потер нос – на место его поставили по прибытию в логово, а ныть еще дней пять будет, – да это так, ерунда. Послушай, Лея…

Но его прервал охранник, наплыв тенью из-за спины. Сам встал под свет:

– Пять минут, и тикай отседова.

По виду Хедрик ничем не лучше кабана: ячмень на глазу, форма грязная, обвислая. Показал еще своими кривыми пальцами знак, будто Рони числам не научен.

– Да-да, понял я, понял. – Затараторил Рони, торопясь. – Лея, тот коршун, что за главного… Говорит, ему Джеки нужен.

– Джеки? Тот самый?! Он же не в городе. – Лея аж вспорхнула со скамьи. На второй безмятежно похрапывал Серж, не просыпаясь. – А мы тут каким боком…

– Не обниматься, – рявкнул охранник, голос полнился злобой и, кажется, завистью.

Рони опасливо сделал шаг назад, подняв руки к груди в жесте смирения. И продолжил сбивчиво объяснять:

– Затирали мне там, что вернулся. А я, стало быть, на него теперь охочусь. Таков уговор.

Лея недоверчиво склонила голову на бок, приобняла себя за плечи, будто озябла. Есть над чем задуматься, есть о чем помолчать, когда старшего изловили, чтобы на легенду науськать. Да не на простого ветерана, вроде покойного Стивена, или отошедшей от дел Жанет. А на самого зубастого, если так позволено выразиться, из воробьев!

– На Джеки Страйда, – эхом повторила она.

И самому не верилось. Рони все детство трепетал от уважения, вспоминая зачистку Большой Часовни, налет на рынок Жаклин, дважды успешную кражу в замке Уинтерс…

Теперь он, пусть и не желторотый, но все еще обычный молодняк из Рьяных, положит конец легенде Гэтшира. Против воли, хоть и дали ему скудный, но выбор. Ни одна легенда не стоит своей стаи. Не стоит же? Рони потер лоб кулаком, будто заставляя мозги поработать. Паршиво и тошно. Восхитительно. То по очереди, то одновременно.

«Будто и забыл про свою свободу, да, как чижик мелкий? Поманили тебя славой, может еще и сам за решетку после дельца полезешь, или руку отдашь, а?» – внутри лепетала совесть.

Серж заелозил в дреме на кривых досках.

– Значит, за Джеки теперь свободу дают, а мы, вроде как, гарантия? – Лея цыкнула зубом.

Рони кивнул. Умница Лея, хорошо, что с ней посоветоваться дают.

– Помнишь, что Жанет говорила о коршунах? – Лея моргнула так, как обычно кивают в ответ. Помнит. Светлая голова.

Рони тоже помнил: «Коли коршун тебе на ухо запоет, не верь. Даже если скажет он, что перья у него черно-карие. Ни слову не верь».

– У него, ну, кто слово давал, клеймо, – Рони дернул правой рукой, показывая, – по ту сторону запястья.

Так показал, будто и не спрашивает – сам все знает. Лишь бы не поняли, что стыдоба, а не память у их старшого. Лея прищурилась и воскликнула:

– Перебежчик, значит. – Ее нос тут же поморщился, как учуяв выгребную яму. – Хуже повешенного. Залетный?

Она мотнула головой в сторону порта. Такие славные у него в стае – усади в клетку, а все равно подскажут лучше компаса, где что водится в Гэтшире.

– Божился, что местный, – Рони дернул плечами, почуяв легкость. Теперь-то все на места встало. – С городом знаком. В кобуре – квинс под шесть зарядов. Виктором назвался.

– Брешет псина, – Лея перешла на шепот, хоть в полуметре от нее стоял охранник. – Всех старых воробьев Жанет знает. Особенно таких шустрых. Может, он тебя еле-еле догнал, так? В загоне под ружья попался?

В печени что-то ухнуло, когда Лея с надеждой посмотрела на него. И ведь не скажешь, что коршун землей накормил, что гонял поперек города ради того, чтобы для дела проверить. Будто коня на ярмарке выбирал.

– Вроде того, – затылок страшно зачесался, и Рони потеребил волосы пальцами.

Они помолчали. Серж снова засопел: глубоко, безмятежно.

Значит, Виктор не пальцем деланный, потому что сам в воробьях числился. Рони не вспомнил про оттиск клейма лишь оттого, что такого еще не встречал. Десятки их, этих оттисков: с якорем у невольников с моря, с кругом нахлебники ходят, а остальных – как бы упомнить, да различить. Выходит, черно-белый то хуже, чем коршун. Бывший воробей.

Перед внутренним взором замелькали картинки, в ушах – обрывки фраз. Если воробей, значит со стаей ходил. Какой, сколь давно? Поймали его, или сам пришел? Рони дернул головой: кто же сам приходит?

Может, Виктора так же прижали… Только и здесь неувязка! Так от чего не сбежал, коли оснастку дали, да квинс под шесть патронов? Надоела подпольная жизнь, убийцей быть краше? Золота мало собрал за свои годы? И Рони теперь ждет та же участь?

А время все бежит, никого не щадя: часов нигде в подвалах не держат. Как приспичит Хендрику, так и погонят прочь.

– Лея, что же мне делать? – Рони поник, собрал пальцы в замок. Сел напротив, как чистильщик обуви на переулке – даже пнуть жалко.

– Пф, тоже мне, старшой. У меня совета ищешь?

– Ты всегда с головой дружила, – оправдался Рони. Не скажешь ведь, что охотнее бы обратился к своднице. – Мастерица, любую дверь откроешь.

– Дверь и оконце с грядущим не путай. Не гадалка я тебе.

«А лучше бы в гадалки пошла, родная», – чуть не взмолился Рони, почуяв только сейчас вес этой ночи. Прутья, грязь под ногтями у Леи, тяжелый замок, в тарелке – остывшая жижа…

– Сам чего думаешь? – она украдкой показала жест, чтобы лишнего при ушах чужака не сболтнул. И он сменил тему.

– Меня еще кое-что гложет. Я не видел Ильяза и остальных. Божились мне, что целы, – Рони не успел довершить свою мысль, как Лея выдохнула спокойно.

– Живы были с час назад, но целы не все. Ильязу крепко досталось, – она отвела глаза, будто извиняясь за чужую оплошность, – полез, куда не стоило. Рванул под конвоем, чтобы я уйти смогла.

Рони проглотил загустевшую слюну, всем взглядом выпрашивая продолжения.

– По ногам стреляли. Похоже, и правда в последний раз летал, – сказала и смолкла. В понурых плечах – вина, как у матери, что обязалась неразумное дитя сберечь.

– Лея, это не твоя вина. – Что верно, то верно – он один повинен. – Я проведаю их после вас, но… ты сперва скажи, что думаешь… Не дело это – с коршунами дела вести?

– Дурак ты, Рони, какой твой выбор? А вроде из Рьяных, – вдруг разозлилась она. – Лучших воробьев в коршуны вербуют за крутые деньжата. Такой слух не вчера родился. Здесь ни обмана, ни тайны нет.

Рони с сомнением поглядел на нее, пытаясь прикинуть, сколько ему предложили. Выкуп, цена за свободу – это по какому тарифу нынче? Полсотни? Помножить на стаю, если тех пустят… Больше двух десятков вылазок, если не считать еды, ночлега.

Может, и правда неплохая сделка. Одна беда – воробью коршун не товарищ.

– Ты там нос вороти как хошь, а я бы в дело пошла. И гадалки не нужны, – вздохнула она с чувством. – Жаль, что не меня позвали.

Жаль? Так вот, как емко и по делу можно описать весь денек и вылазку, если они живыми выберутся. Четыре буквы. И еще четыре добавить бы для достоверности: очень жаль.

– Успеешь еще. Позовут. Сто лет под небом, Лея. Обещаю. Слышишь? – обещание вышло наружу придушенным, как глухой удар обуха.

– Ты еще и в Распорядители добровольцем пошел…

Она отвечала уже беззлобно, даже улыбалась. Улыбка подходила ее лицу больше всего. Казалось, что Лея никогда на него и не злилась до того. А зря. Прощались они скомкано, под едкие замечания охранника, да Сержев храп. И уходил Рони понурый, будто все еще связан по ногам, и нормально шага ступить не может. А это все еще лучше, чем у Ильяза.

А заслужил он – худшее.

Из-за него их всех прижучили. Вот и расплата за легкое крыло, звериную чуйку, и известность среди воробьев. Вся нога Ильяза была перемотана, как у калеки с войны. А сам он – бледнее Виктора.

Оказавшись запертым в крохотном чулане без окна, Рони еще долго вытирал слезы, и злился на то, что под небом равных ему – раз-два, да обчелся.

Из приятной неги, где крыши дышали свободой, а топливо в оснастке не кончалось, его вытащили грубым стуком. Поднялся он, как в тумане: ощупью натянул еще влажные сапоги, а ремень затянуть не успел. На пороге объявился кабан.

– Ну и паршивенький у тебя видок! – хрюкнул он и швырнул полотенце в лицо.

– В зеркало поглядись, – запоздало просипел Рони. На удивление, полотенце ничем не смердело и даже имело относительно белый цвет. Чистое, свежее. В отличие от пропахшей потом рубахи, в которую он с неохотой продел руки. – Авось прозреешь, что не для тебя раздетым спал.

– Коль Виктор прикажет, и днем с голым задом пройдешься. Давай, на выход.

Рони хотел сочинить что-то горькое, острое, над чем бы точно посмеялась Жанет или Лея. Но силы оставили его еще вчера, и он только толкнул кабана плечом, выбираясь наружу.

Хорошо хоть умыться дали, отхожее место показав. Половиной работающего ума, Рони искал пути отступления, так и не свыкшись с тем, что намертво пригвоздило его к логову врага. Самые близкие. Якорь, потянувший на дно.

– Да не топись раньше времени, – забарабанил кабан в дверь. Явно назло – от этого Рони не мог расслабиться еще с минуту, стоя, как дурак над унитазом.

– Чтоб ты сдох, – шепотом попросил Рони у потолка. Сполоснул руки. Крепко толкнул дверь, надеясь задеть наглеца, но тот предугадал замысел. Стоял, ощерившись, у стены: в полнейшей безопасности.

В том же настроении они и спустились на этаж ниже – в залу с низким потолком и рядом несущих столбов. Половицы скрипели на манер крыш в Сан-Дениже, доживая свое. Те же столы, те же стулья, зашкурить бы их, обдать лаком из сострадания.

Но у коршунов нет сердец.

– Утреца, Хорас. Как ты, вчера под небо-то смог залезть? – заговорил горластый низкий коршун. Даже не встал со скамьи.

Кабан противился:

– Смог, да тебя там не заметил. – В группе присвистнули, его начали перебивать, и тот повысил голос. – Ну все-все, завоняли. Вы это… приглядывайте за воробьем, чтоб не поперхнулся, а я по делам, – буркнул кабан, ткнув мясистым пальцем в ближний стол. На том уже высилась стопка грязной посуды.

– Да когда они у тебя водились, дела-то? И удрал, гля…

– И без тебя разберемся, кого и как нянчить, – огрызнулся высокий и чумазый паренек, помоложе на вид, чем Рони.

В самом конце стола, за горой посуды, обнаружилось приятное соседство: две тарелки с остывающей едой (видимо, им с кабаном оставлено). Жаль, что к ним прилагалась компания ловчих птиц.

– Ну, подлезай, рассказывай. – Похлопал по столу горластый. – Мы не кусачие. – Нестройный гогот. – Приятного аппетита, Рали.

Исправлять чужую ошибку Рони не собирался. Через пару дней он забудет эти рожи. А, может, и не успеет запомнить, если судьба милостива.

А вот помирать от голода – удел дураков. Бесплатно у негодяев отзавтракать – считай, искупил грехи. Не успел Рони добраться до стола, как собрал всеобщее внимание. Коршуны окружили кольцом, еще и стул пододвинули, как девице на свидании. Гневно блеснув глазами, Рони уселся, перед тем демонстративно стряхнув грязь с сидения. Сора на пальцах не осталось. Вся грязь расположилась вокруг, задорно болтая:

– Добро пожаловать в команду, – и тут же на плечо опустилась рука. Шершавые пальцы, бывалая птица. Оглянулся Рони, и тут же понял – самый высоченный к нему пристал, еще и зоб у того припухший, будто хворь какая.

В зале с ним прохлаждалось человек семь, навскидку. Виктора не видать, свинорылого и след простыл. Хоть какая-то радость в начале дня. Помимо курицы с остывшим рисом.

Рони не отвечал, поторапливаясь с едой – и как тут спокойно отзавтракать, когда на тебя хищники смотрят. Будто и сам он в тарелке нарезан, приправой улучшенный.

– Молчит.

– Хамит, – звонко подначил девичий голос где-то у Рони за плечом.

– Еще и грубый какой, а! – закивал коршун-коротышка, с забавно оттопыренными ушами.

«Сами жрать позвали, а теперь и пожевать не дают. Лжецы, лицемеры. Одним словом – коршуны», – мрачно решил про себя Рони.

На стол, неподалеку от нетронутой вилки, примостилось женское бедро. Рони моргнул, быстро осмотрел соседку, – даже девицу к подлому делу привлекли, душегубы! – и отодвинулся на стуле, пока не приглянулась.

Звонкий голосок не отставал:

– Слишком важная особа, ой ли?

– Не умеет коллективничать…

– Одна у меня команда, – проворчал Рони, выуживая из зуба застрявший кусок мяса. Как бы его не подкармливали, подружиться не выйдет.

И молчал до победного. Больше его не трогали, как следует прополоскав: выведать пытались про стаю, повадки, навыки. Ничего им Рони не сдал, быстро наскучил. Только тарелку протереть за собой успел, чтобы пример добрый показать – может и научатся коршуны чему хорошему.

Но не удалось, стопка посуды осталась нетронутой – в комнату зашли: резко, по-хозяйски. Разве что дверь не пнули, как и пристало господину быть бережливее к утвари, чем к прислуге. Зашел некто седовласый, остромордый: еще пару годков, и будет в летах. Одна бровь выросла вместо двух – и та хмурится: явно в свои владения заглянул, и чужой работой недоволен. Рони за две секунды приценился к новому лицу, а точнее, его одежке (нет способа верней!). Пуговицы на рукавах костяные, плащ не для ночных вылазок, а для парада с его высочествами и прочими вельможами. Высокие ботинки грязью не тронуты, словно и шагу по Гэтширу не ступил (а значит, с шофером прибыл!) Важная шишка: то ли смерть его пришла, то ли надежда на свободу.

Разговоры тут же стихли, а за спиной у гостя вдруг оказался Виктор. С видом таким, что преследуй он франта на крыше, стрелял бы сразу в затылок, не чинясь.

Заерзали коршуновы зады, соскакивая с насестов.

– Здоровьица желаем, господин Стофф, – будто снимая шляпу, которой в помещении ни у кого не завелось, чуть склонился горластый коршун.

Рони поджал губы, не признав фамилии. Не граф, и не градоначальник. И не грабили этого франта еще, на такое у Рьяных память золотая.

– Всем пригодится, – фыркнул тот себе в усы и исчез на лестничном пролете, направившись к верхнему этажу. Виктор оглянулся, не уделив Рони и полувзгляда – махнул рукой. Одним жестом оставил Рони недоумевать, а команду коршунов ухмыляться – и последовал за Стоффом.

Еще долго скрипели доски под их неторопливым шагом.

– Приперся, – горластый хотел сплюнуть на пол, но его пихнули в бок.

– Тише ты, болван.

Рони держал нос по ветру. На сытый желудок в голову пришла дельная мысль.

– Значит, Виктор у вас за старшего? – спросил он, не таясь.

– Нет, блин, его величество Хорас, с окнами не дружный!

Горластого перебили, сражаясь со смехом:

– Ты что несешь, Эд! Под графом Йельсом все ходим, ну…

– Славься, господин Стофф!

Девчонка сложила руки лодочкой, деланно помолившись на благодетеля. За ее спиной хрюкали, проиграв битву с гоготом.

– Значит, так и есть. – Рони не обижался, только кивнул, гадая, какая ему от этого может быть польза.

– Только Конраду не брякни, – сквозь смех выдавил какой-то мужичок, срезавший кожуру с яблока. Сидел в углу, как наказанный – ничего в тени не разберешь.

– А будто бы он не знает, ну, – обернулась девчонка, убрав, наконец, свой наглый зад со стола.

Рони кивнул, оставшись более довольным, чем начинал свой завтрак. Значит, у коршунов и здесь все тылом вперед, навыворот: старший не по воле стаи выбран, а приставлен с верхов. Наверняка самим Йельсом из ближней прислужки.

Один теперь вопрос – как до Йельсового ставленника добраться незамеченным. Что кабан, что эта шайка – все они знают, как Виктор ведет дела. Понравится ли это графу?

Рони отодвинул поясницей стул, зловеще заскрипели деревянные ножки. Он преисполнился мрачной решимостью. За свободу борются не одним путем. И уж тем более, выбирают не из тех, что коршуны силком подсунули.

– Спасибо, – буркнул он. Не за еду, коршунами поданную, а за наводку. Только им того знать не обязательно.

– Благодарности нам тут на хер не сдались, Рали, – ковырялся в ухе другой тип, поплечистее, с широкими кистями. Мизинец плохо подходил под задачу, и паренек морщился, только размазывая серу между пальцев. – Полезным будь.

– За это не тревожьтесь, – заверил всех Рони, умолчав главное. Благодарить они его будут до конца недолгих дней. А если не благодарить за урок, так поминать с чувством уж точно.

***

По пробуждению Виктор явил свою фарфоровую морду только единожды, и то, слава небу, ненадолго. Ульрика вовсе не объявилась, и Рони уже предвкушал замечательный день, проведенный с пользой. Заблуждался. Его приставили к кабану, что, вестимо, куда хуже стрельбища.

По крайней мере, так казалось первый час. С Рьяными ему повидаться воспретили, из теплого штаба погнали на улицу, оставив три минуты для поиска верхней одежды в размер. Нужно ли уточнять, что с этим Рони никак бы не справился и за десять – его куртка легкая, лишь для вылазок годится. Под размеренные прогулки надевают шерстяное пальто, или что-то с подкладом – на крышах в таком запутаешься, руки не согнешь, да потонешь в собственном поту. Пришлось схватить потертый и прохудившийся китель, кому-то принадлежавший со времен призыва.

Вместо двора, свинорылый увел его аж на Мытую площадь, поближе к реке. Если у Виктора с кабаном и шла затяжная война, то мерз из-за нее, отчего-то, Рони. Подпрыгивая на месте, суетливо вышагивая вдоль и поперек улиц, притираясь к парадным торговых зданий и к мелким лавочкам, воробей хотел – подумать только! – вернуться в штаб врага. И смурной лик Виктора казался избавлением – было с чем сравнить.

А Хорас неторопливо спускал жалование. Выглядывая из окон, оборачиваясь в его сторону, кабан проверял послушание: не ушел ли из-под носа? А как видел, что здоровье стаи пленнику дороже мерзнущих ног, расплывался в преотвратном оскале.

«Чтоб это тебе последней улыбкой стало», – хмурился Рони в ответ. Чужие монетки, оставленные по неосторожности в кармане, почти не радовали.

Кабан умело совмещал служебный уклонизм с деловым видом. Как под небом, так и на земле. Он таскал воробья следом, прибирая к рукам какую-то мелочевку. Через полтора часа, когда Рони готов был, если не убить, так хотя бы сильно покалечить надзирателя, тот допустил оплошность. Оставил воробья без надзора, усадив на голую скамью при застывшем фонтане.

– Я скоро. Ты, это… ну, гляди у меня!

Рони кивнул: и так нагляделся уже, еще пару часов посмотрит, если не околеет. Ясное дело любому, что скорость – точно не поросячий талант.

Зато через пару минут обнаружилась и светлая сторона дела. Хораса не было достаточно долго, чтобы в голову закрались полезные мыслишки. Им поспособствовал звон чужих монет в кармане.

– Не спеши, не то надорвешься, – буркнул Рони свинорылому через две стены и четверть площади.

Он приподнялся с насиженного места, отложив страдания по поводу остывших пальцев на ногах, и двинулся к лавочникам по правую руку. Кабан не возвращался, точно сгинул в магазине, или услышал совет.

Сувениров в Гэтшире почти не продавали – и кому из заезжих сдалось это гиблое место? Зато с теми, кто уж намертво застрял в городе, торговали открытками и конвертами. Благо, стоила бумага вовсе недорого, а почиркать перьевой ручкой давали бесплатно. Почерк у Рони корявый, вечно в спешке – здесь же он выводил слова с особым трепетом. Первый лист – для сводницы. Жанет все поймет, да поможет, стаей не рискуя: окажется вся информация в нужных руках. Пусть жандармы с коршунами друг друга изведут.

Рони перечислил обвинения, что им предъявили, да подробности уговора. Уточнил адрес (мало ли, где еще коршуновых штабов понастроили!). Снаряд чиновничьего гнева обязан прилететь именно туда: за шиворот Виктору и всей его своре. Предвкушая расправу, Рони хмыкнул. Подавил самодовольный смешок: веселиться, строить козни коршунам, да крепко спать – все по расписанию. Бегло перечитав свой донос, он воровато оглянулся: не видно кабана, и славно.

Второму листу чего-то не хватало.

Рони вздохнул. Приписал свое имя, чтобы внушить доверие. Чтобы не канул донос в небытие, среди тысяч анонимных кляуз на соседей, мужей, градоначальников, да воробьев. Не Жанет же подставляться вместо него!

Подумал еще. Почесал нос – когда же пройдет, негодник! – и добавил родство с Рьяными. Если уж какой жандарм такую метку увидит, сразу должен смекнуть, что дело неладное: те, кто с небом сведен, стучать не приучены. Хоть бы заинтересовался, присмотрелся к строчкам, выгоду свою почуял…

Редко когда Рьяный бы пожелал, чтобы жандармы хорошо исполняли свой долг. Видать, все последние деньки у Рони проходили, полнясь исключениями.

Поставив закорючку, на подпись похожую, воробей выдохнул. И нашел подходящую жертву. Вот он, стоит без шапки – уши порозовели, того и гляди пристанут к голове, инеем покрывшись. В руках – пачка газет, никому и бесплатно не интересных. Мальчуган, что надо: ботинки прохудились, наверняка одновременно выручает и маму, и штат. Вся экономика, казалось, держится на плечах таких вот отверженных, полузамерзших газетчиков, не достающих Рони до локтя.