Двери в замок гедонизма, дворец обжорства, чертог расточительства разъехались предо мной, пораженные решительным шагом и воинственным взором, в котором читалось: “С днем рождения не поздравляйте, мне четверть века с единицей, и это не повод радоваться”.

Мой кошелек пузатым не назовешь, еще немного и обеспокоенные врачи поставят ему неутешительный диагноз, заставят кормить через трубочку: купюрки в свернутом виде три раза в день по расписанию. И ведь товарищ не виноват, не нависал над фаянсовым другом, сыпля монетки, не изнурял кармашки детоксами и непроверенными диетами, не воротил нос от бездуховных материальных ценностей, не гнушался всякого, пусть и копеечного, вклада в будущее могущество, а все равно – дистрофик дистрофиком.

Но как бы печальна ни была судьба кошелька, на случай великих дел, к коим в первую и часто в последнюю очередь относились зимние праздники, с самого сентября в закромах пухла заначка, имя которой “Не трогать, это на Новый год!”.

Магазинное тепло облизало щеки – красные и влажные, как яблоки на поддоне. Аромат свежей выпечки манил взглянуть на булочки, прельститься, набрать лишнего с каждого из боков. Фрэнк Синатра вещал фланирующим по гипермаркету людям о волшебном моменте, и я, наивная девочка с откровенно слабыми познаниями в области английского языка, была свято уверена, что песня посвящена рождественской кутерьме, и плевать, что в конце слышалось “Хэллоуин”.

Не сказать что местное убранство радовало глаз. В преддверии праздника на входе повисла тонкая синяя мишура, кое-где маячили светлячками гирлянды, у стойки информации устроилась невысокая елка, скудно увешанная несоразмерными ультрамариновыми шарами. Сотрудников принарядили в красные шапочки с белой каймой и помпонами. Всё скромно, но твердо, буквально до посинения в глазах, настраивало на торжественный лад, подначивало настроение и всячески клянчило улыбки у суровых сибиряков. Смущенная этим напором, я все-таки улыбнулась, мурлыкнула под новогоднее радио и покатила тележку вперед.

Двадцать пятое декабря – самое время пройтись по торговой площади, испещренной новогодними сувенирами, подарками и посудой. В конце концов, в месте, где правит бал самообслуживание, никто не осудит бесцельное шатание, никто не напомнит: “Аня, ты здесь за тортиком. Мы едем к маме, Аня, праздновать день рождения, алло, положи на место звезду, дома лежат три – одна светящаяся!”

С полок свисали конфетными боками стилизованные под советское очарование пластиковые мешочки с голубыми снеговиками и одетыми в красное бородатыми Дедушками. Рядом громоздились современные картонные сундучки с Фиксиками и Миньонами, а выше на полку глядел исподлобья аляповатый Бэтмен с откручивающейся головой. Стояла здесь и вполне приличная экспозиция набитых конфетами красных грузовиков, домиков и мерцающих в ламповом цвете золотых ларцов. Но подле них, подобно крупным мухам, жужжала пара дородных женщин, огороженных с двух сторон пустыми стальными телегами, и я решила, что откажу себе в удовольствии посмотреть, чем нынче радуют детей на декабрьских утренниках.

Справа, чуть в стороне от главной аллеи, томилась в ожидании внимательных глаз рождественская посуда: фарфоровые тарелки с красной каймой и нарядными елочками, глянцевые перечницы в форме скандинавских эльфов, солонки с рогами, разрисованные снежинками прихватки, полотенца, узкие дорожки и скатерти.

Посуда в обычное время меня не интересует. В конце концов, накрывать торжественный стол мне не для кого, а сожители мои на всем протяжении жизненного пути без изящества высказывались в пользу утилитарных предметов быта. Тарелка? Тарелка для еды. Кружка? Должна быть вместительной и удобной. В общем, лишь бы сколов не было, а с остальным не трудно и примириться. Но под Новый год кажется, что свершится чудо, и там, где раньше не радовались простым вещам, вдруг возрадуются и снежинке. Опасные времена для всяких серьезных щей.

Повертев в руках кружку-вязанку, схватила белую жестяную тарелку со скачущим в светлое будущее Рудольфом. Справедливо полагая, что не смогу подарить ей счастливое пребывание под горсткой домашнего имбирного печенья ввиду слабых своих кулинарных навыков, представила идеальную хозяйку тарелки: пышнобедрую, как спелая груша, женщину вроде той, что гоняла кота метлой в мультфильме “Том и Джерри”. Пальцы ее аккуратно снимают с противня пахнущие корицей пряники, перекладывают на красный Рудольфов нос, пока тот совсем не исчезнет из виду, чтобы открыться позже какому-нибудь счастливому обжоре.

От сладких фантазий и запахов, тянущихся со стороны хлебобулочного отдела, аппетит не на шутку разыгрался. Я даже подумала: “А черт с ним, с тортиком! Куплю имбирное печенье или, того лучше, пряники!” Перечные нотки, щекочущие язык, слабая горечь корицы, ванильный сахар, от которого молоко в стакане становится слаще…

Остановить вакханалию в желудочно-кишечном тракте вознамерилась вибрация мобильника в сумке. Пришла эсэмэска. Наверняка в ней упоминается об уникальной акции в честь дня рождения, которую мне ни в коем случае не следует пропустить. Но может быть, и другой спам.

Вознамерившись не поддаваться на провокации со стороны вибрирующей техники, я решительно вернула Рудольфа на полку, чтобы в следующий момент стянуть с крючка лаконичную кружку с размашистой золотой гравировкой «Get happy!». Со стороны, вероятно, могло показаться, что у нас с кружкой какой-то сложный, тянущийся с начала рода конфликт: я нависаю, смотрю ей в буквы, она молчит, ничего не происходит. Но на самом деле вне поля зрения наблюдателя случилась фундаментальная работа по формированию списка всех возможных кандидатов в адресанты эсэмэски.

Мы с Колей – человеком, владевшим девяносто пятью процентами акций всей моей сентиментальной корпорации – условились, что на днях он даст знать, получится ли вернуться из Москвы на новогодние праздники. Вера в то, что иного сценария быть не может, грела мне душу холодными, одинокими вечерами, но тень сомнения все-таки находила лазейки, пачкала светлый образ грядущего праздника.

Дело все в том, что у всякого есть слабое место. И хотя, в целом, я считаю себя человеком сурового нрава и пессимистичного духа, новогодняя блажь семейного времяпрепровождения представляется мне едва ли не самой святой из священных скреп.

И потом, что ему делать в офисе тридцать первого вечером? Ну ладно, положим, корпоратив, пьянка, веселая бухгалтерия играет казенными деньгами в наперстки… Но первого! Первого-то точно приедет, так ведь?

С чувством, какое испытывает школьник перед оглашением результатов экзаменов, я достала из сумки мобильный телефон. Вибрировала не эсэмэска, а уведомление из социальной сети, где мы с Колей смотрим на буквы друг друга последние три недели – с тех пор, как он уехал в командировку.

“Привет, я не приеду”, – не дав опомниться, декларировало всплывающее окно на только-только появившемся, еще холодном, не впустившем тепло моих рук, экране смартфона.

«Почему?» – ответила я, тупо вглядываясь в слова, надеясь найти в них скрытый смысл, великую идею, бесконечную шутку, первоапрельский розыгрыш.

“Не получается, дела по работе”, – заборчиком встали буквы на пути к романтическому ужину при свечах под бой курантов.

“А какого приедешь? Может, первого? Или второго?”

Едва просохшее в тепле гипермаркета лицо вновь увлажнилось. Красные щеки горели пламенем, и только чувство собственного достоинства не позволяло разрыдаться у полок с салатниками и менажницами.

Экран был чёрств, как сухарь, к моим переживаниям. На нем появилось:

“Нет. Наверное, только в феврале приеду”.

И тут я все-таки разрыдалась. Слезы стекали в складки шарфа, такого же красного, каким, вероятно, теперь стал опухший мой круглый нос. Хотелось срочно бежать отсюда на свежий воздух, оставив мобильник нечестным на руку, чтобы те прихватили с ним вместе написанное Колей, забрали в свою реальность. А тут у меня осталось бы блаженное, полное наивной уверенности неведение, в котором хватало места улыбке и волшебному моменту Синатры.

Представив, как придется нести румяное, вздувшееся лицо с черными подтеками туши мимо кассиров и охранников, бросить посреди зала ни в чем не повинную тележку и отвечать на жалостливые взгляды прохожих, я приняла бескомпромиссное решение взять себя в руки без помощи свежего воздуха и не разыгрывать драму на пустом месте. В ход пошли раздающиеся гулким эхом в черепной коробке голоса малознакомых и совершенно выдуманных лиц, рассказывающих о том, что последние пять лет они традиционно встречают Новый год порознь со своей любовью, потому что вахта, выгодная круглосуточная смена или еще какой злой рок; потому что это нормально и ничего такого в этом нет; потому что праздник мы создаем себе сами и даже на расстоянии можно чувствовать тепло и поддержку друг друга.

Естественно, от этого стало только хуже. Холодные письма Коли, в которых – на минуточку! – не было даже намека на извинения, казались символом неизбежной кончины наших странных отношений.

“Ну почему, почему? – думала я, тщетно размазывая салфеткой черные слезы по нижнему веку. – Неужели я недостаточно делаю? Неужели такой сильной любви мало? Что я буду делать, если мы расстанемся? И почему сейчас? В новогодние праздники! Он ведь знает, что это единственная вещь, способная принести мне радость! Да, черт возьми, у меня же сегодня, мать его, день рождения!”

Стесняясь ребячества и девичьих сантиментов, постыдных четвертьвековому возрасту, я скрылась в ряду горшков и кашпо, куда в это время года заглядывают реже обычного. Увлеченные мишурой и елочными игрушками, покупатели забывают о существовании грунта в пластиковых пакетах, тому приходится ждать в суровом одиночестве безумного садовода, ну или хотя бы того, кому срочно приперло пересадить фикус.

Стараясь хрюкать забитым носом как можно тише, я нашла в сумке старую квитанцию, сложенную вдвое, и стала интенсивно обмахивать ею лицо. Влажные подтеки на щеках приятно похолодели, предвещая грядущую стянутость. Хотелось умыться, но все тот же охранник, кассир, прохожие и брошенная телега не отпускали в уборную.

Я почувствовала себя полной дурой.

В стан типовых коричнево-бежевых кашпо затесались скромные маленькие горшочки с красными отпечатками елочек на снежных боках. Справа глядели крупными глазками горшки-снеговики с вздернутыми морковными носиками. Один улыбался добродушно и ободряюще, второй – в фиолетовой шапке – насмешливо и ехидно. Не в силах бороться с раздражением, я отвернула горшочек в сторону сотоварищей, строем стоящих за ним, и удовлетворенная этой маленькой победой над горшком, взяла телефон в руки, чтобы отправить в Москву гневную тираду о разбитых надеждах и непростительной жестокости по отношению к самой идее новогоднего чуда. Преисполнившись жалости к себе, натыкала скользкими пальцами первые два слова, но тут телефон истошно завопил, вырываясь из рук, экран почернел, под иконкой зеленой трубки улыбалось мамино лицо.

В правом ухе: “Привет!”

“Приве-е-ет!” – ответила я, стремясь выдать расстройство за праздничное возбуждение.

– Что это у тебя с голосом? Ты плачешь? – меня раскусили, но дело еще не закрыто. Улыбаясь усерднее, чем следует нормальному человеку, иду ва-банк:

– Нет, конечно! Это я просто с мороза в магазин зашла, за тортиком, скоро буду! Зависла на новогоднем базаре, рассматриваю безделушки.

– А-а, – неуверенно откликнулась мама, храня в голосе недоверие. – Брось тортики, я испекла вишневый пирог, как ты любишь. И пару салатиков приготовила по-быстрому. И утку с яблоками! Устала тебя ждать, начала разбирать антресоли…

Эх, есть женщины в русских селеньях!

Пообещав маме, что скоро примчу, я спрятала телефон с недописанным сообщением подальше от слезоточащих глаз в надежде погрузиться во мрак меланхолии дома, вечерком, под бокальчик каберне и грустные завывания Ляписа Трубецкого, у которого тоже не жизнь, а “абы че”.

Если уж вовсе душой не кривить, то следовало бы признаться стороннему наблюдателю в теплой надежде на славный исход, где Коля, поддавшись гнету молчания или по доброте душевной, переиначит все и напишет заветное: “Планы изменились, жди тридцатого вечером”.

В тележку лег тортик с безе и тонким бисквитом, связка бананов, клементины и два больших яблока. Ничто из этого больше не вызывало аппетит, от кремовых башенок даже подташнивало. С полок гипермаркета таращились нарядные упаковки печенья, зефира и конфет, видом своим вопрошая: “Куда же ты? Посмотри на девчонку-снежинку с юбочкой из маршмеллоу! Глянь, кружка со встроенными гирляндами! Полистай хотя бы рождественскую книжку для детей дошкольного возраста!”

Я отказала всем и даже не помню, как рассчиталась на кассе.

Назло погода стояла прекрасная. В желтом уличном свете медленно падали крупные декабрьские снежинки. Мороз лизал горячие веки, раскрашивал инеем влажный шарф. В скромной оградке базара укутанный в толстый ватник дядечка стряхивал снег с елки, усердно побивая о землю стволом, будто посохом; женщина напротив него сохраняла вид скептичный, ходила вокруг да около, шутила, принюхивалась к хвое, но, когда я открыла багажник, чтобы отправить в него пакет с фруктами, дотошная покупательница сдалась и достала кошелек из широкой, расшитой бисером сумочки. Елочка поедет домой.

В моем доме елочка стояла ненаряженная уже три дня. Благоухание ее трепало по ночам слабое пламя надежды на светлое будущее. Казалось, что чудо возможно, что подарки сами явятся прямо на подстилку из синтепона, неумело изображающую снежную горку. Казалось, что мама печет на кухне торт “Черепаха” и, пока в духовке медленно поднимаются кругляшки теста, штудирует старенькую тетрадку с написанными от руки рецептами в поисках чего-нибудь интересного для новогоднего стола.

Я села в машину и, теперь уже уверенная в том, что никто не услышит шмыганья и всхлипы, зарыдала. Жалость к себе была столь велика, что не хотелось даже заводить двигатель, чтобы не разрушать образ Великой Мученицы Анны теплыми коленками. Замерзнув вконец и как следует поплакав над нелегкой судьбой, я все-таки повернула ключ, достала пудреницу и, с трудом обнаруживая отражение в квадрате амальгамы, привела лицо в порядок. Даже в мелком складном зеркальце вздутые красные веки выдавали недавнее расстройство.

“Что ж, лицо, у тебя пятнадцать минут, чтобы прийти в норму, в противном случае, нам не миновать маминых расспросов и нового приступа жалости. Не подводи меня”, – поджав губы, приказала я себе и тронулась с места.

На пороге меня встретила уставшая, будто не спала три дня и три ночи, женщина. Волосы на ее голове взъерошились, выбились из туго затянутого хвоста, встали местами, как богатыри, поднявшиеся вслед беспокойной волне на штормовом берегу. Под глазами свисали тяжелые полумесяцы теней, руки пахли едкой хлоркой.

За спиной, подобно руинам, щерились вещи: швейная машинка, светящая белым торцом, пыльная посуда, тряпки, емкости, коробки из пластика и картона, цветастые соломинки для питья в прозрачном зип-пакете, елочная игрушка в виде домового с оторванным носиком, резная подставка из красного дерева под бутылку вина.

– Генеральная уборка? – с пониманием спросила я, растягивая тугую молнию, заевшую на голенище.

– Генеральная уборка, – выдохнула мама, обреченно поглядывая на результат часового труда. – С днем рождения, дорогая моя доченька! Прости, что я без наряда. Год какой-то безумный! Расти, дорогая, большой, не будь лапшой, не расстраивайся по-всякому не достойному слез твоих поводу! Мужикам не верь, люби себя и слушайся маму!

Мы обнялись, расцеловались, бросили друг в дружку приветственные: «Как дела?» и обе ответили ничего не значащее «Нормально», требующее дальнейшего разъяснения в праздной обстановке за чашечкой чая.

На кухню манил густой мясной запах, с каким мешалась уксусная кислинка салатов и тонкая, едва уловимая сладость свежеиспеченного пирога, сдобренного ванилью. Неугомонный телевизор шумно оповещал о необходимости запастись перед Новым годом зеленым горошком по акции, потому что никто из соседей с этим помочь не сможет, ибо горошку место в оливье.

На разложенном шире прежнего столе громоздились тарелочки с тонко нарезанной копченой колбаской, тремя видами сыра и поблескивающими от окна маслинами, розетка с красной икорочкой, хлебные ломтики в плетеной корзинке, высокий салатник с прозрачными бортами, уложенная слоями селедка под шубой на овальном блюде и пустынная деревянная доска на крутящемся диске, терпеливо ждущая явления утки из духовки.

– Ну ма-а-ам, – простонала я, увидев все это разнообразие. – Я же сказала, не празднуем! Привезу тортик – и всё! Мне двадцать шесть лет, это даже не юбилей. Славка-то хоть приедет?

– Обещал к вечеру, по работе мотается.

– С Мариной?

– Нет, они поссорились, – свернув губы трубочкой, мама подняла брови и глянула в сторону, как бы воздерживаясь от прочих комментариев.

– То есть весь этот стол – на троих? – споласкивая руки, спросила я.

– Ну прям уж “весь этот стол”. С собой возьмешь, Колю угостишь. Он-то приехал наконец?

Тонкий лед захрустел подо мной ломкой корочкой.

– Не-е-т еще, – ступая по-снайперски, откликнулась я.

– Ну на Новый год-то приедет? – промежду прочим осведомилась мама, вытаскивая на свет божий утомленную долгим ожиданием утку в глянцевой бронзовой корочке.

– Скорее всего, нет, с работы не отпускают.

В ответ – взгляд “Все понятно” и смачное бульканье вина в тонком горлышке. Вооружившись стаканом с соком, я приготовилась к тосту.

– Люди, Анечка, они, как свечи, делятся на два типа: одни – для света и тепла, а другие – в жопу1. Не позволяй мудакам отравлять тебе жизнь.

Стекло звякнуло, сок показался недостаточно кислым в сложившихся обстоятельствах. Из телека донеслось: “Да он козлина! Вы посмотрите на него!” и я, желая сдержать вид непринужденный и легкомысленный, резко глотнула, не оценив мощность втягивания в откровенно небольшую ротовую полость. Из глаз посыпались искры, из носа – оранжевые струи с мякотью.

– Ты расстроилась, поди? Из-за него? – спрашивала мама, настойчиво растирая мне спину.

– Я не расстроилась, я подавилась, – в подтверждение сказанного подтерла слезы ладошкой и затряслась в приступе скорее уже притворного, чем необходимого, кашля. За выдающуюся актерскую игру мама наградила меня дородным куском запечённой утки, тремя дольками яблока, зарумяненными до горчичного цвета, и ложечкой брусничного соуса из пузатой стальной тарелки.

– Одна отмечать собралась?

В неравной борьбе между жалостью к себе и репутацией сильной и независимой женщины, далекой от дешевых сантиментов, победила утка. Божественная, нежная утка растаяла на языке, оставляя “м-м-м” вместо тысячи слов.

– Вкусная? – заинтересовалась мама, отщипнув кусочек из общего блюда.

– Умопомрачительная! – простонала я, набивая рот сдобренными соусом мясными полосками.

– И правда, ничего, – согласилась великая женщина, дщерь богов, творительница кулинарных чудес.

С десять минут мы увлеченно сметали еду со стола. Вскоре мне был торжественно вручен сертификат на покупку парфюма в известном брендовом маркете, и тема новогоднего одиночества снова всплыла.

– И все-таки с кем ты будешь тридцать первого? – уже слегка хмельная, мама походила на доброго полицейского из юмористического кино, который светил лампой куда угодно, только не в глаз подсудимого.

– Не волнуйся за меня, я предполагала, что он не приедет, и заранее договорилась с Соней.

Естественно, с Соней мы ни о чем не договаривались, и вообще, не писали друг другу уже месяца три. Но с тех самых пор, как злосчастное сообщение зыркнуло в душу с экрана старенького мобильного, мной овладела маниакальная идея принести Новый год в жертву отчаянию и грусти по несбывшимся мечтам. В воображении издевательски переливалась цветными фонариками ряженая елка, а я, несчастная, как Наденька из “Иронии судьбы”, тоскливо поздравляю зеркало с наступившим. Потом, естественно, наливаю бокальчик-другой шампанского, репощу в сети грустные мемы и слушаю песни состарившихся рокеров.

– Уверена? – мое заливное про Соню явно не пришлось маме по вкусу. Вообще, довольно сложно врать человеку, который знает тебя дольше, чем ты сам. – Приходи ко мне в гости! Алла со Светкой не будут против! Покутим девочками!

Не было никаких сомнений, что три разведенные женщины знают толк в развлечениях. В отличие от меня – скучной домоседки, не ведающей большего счастья, чем полноценный ночной сон двенадцать часов кряду – мама всегда любила и умела устраивать вечеринки. Уж не знаю, какому дьяволу ей пришлось продать душу, но за половину праздничного дня она умудрялась наколдовать две дюжины блюд, среди которых: парочка горячих, гарнир, три салата, пять закусок и два хитро выдуманных десерта, что в новогоднюю ночь почти никогда не бывают опробованы ввиду чрезмерности прочих кушаний. На пиршестве мама не потягивает томно водянистый мохито, а переворачивает стопками ядреную текилу, закусывая солеными лимонами. И когда веселье угнездится по пьяным головам, поет песни, зачинает танцы и разве что пленных соседок морякам не продает.

Но мне не хотелось радоваться. И уж тем более жалеть себя. Слушать, что все мужики – сволочи, что Коля меня недостоин, а я не должна расстраиваться.

– Нет, мам, серьезно. Мы только вчера созванивались с Соней, и я сказала, что вероятность нашего совместного празднования Нового года крайне высока, но, сама понимаешь, до сегодняшнего дня ничего точно не было известно. А теперь известно.

– А может, он хочет сюрприз тебе сделать? – по-лисьи сощурившись, бросила мама.

– Что? Кто? – отозвалась я и уже в тот момент, когда слова легли на воздух, поняла, о ком речь. – А, Коля…

Мама кольнула в больную точку. Озвучила то, что нельзя было произносить, иначе, как водится, не сбудется. Иначе станет ясна вся абсурдность предположения, и придется надеяться на чудо, какое вообще не спешит случаться, даже под Новый год.

– Ну, может быть…

Мысль о том, что Коля все-таки приедет, откроет дверь ключом и крикнет: “С Новым годом, Анька!”, удерживала от истерики, успокаивала, баюкала. Вроде как: не все потеряно, надежда еще есть, чем черт не шутит.

– Чем черт не шутит, – покрутила слова на языке, и те растаяли вкусом из детства, свойственным долькам белого шоколада с миндальной крошкой.

Посидев недолго с лицом блаженным, я вдруг осознала противоречие между недавно сказанным и криво слепленной ложью про Соню.

– Будем, значит, втроем праздновать! – глуповатый смех, увы, не смягчил шероховатости неумелого вранья.

Мама глядела на меня торжествующе.

– Приезжай, короче, – сказала она, а уголок рта приподнялся в ласковой ухмылочке.

– Посмотрим, – откликнулась я, поверженная, но все еще упрямая, как рождественский паровоз, только что “ту-ту” не пропела.

В расход пошла селедка под шубой. Телевизор рекламировал пельмени. Беседа заплелась о грядущих праздниках и новогодних базарах, о космических ценах на елки и сложностях выбора подарка Славе. На вираже разговор занесло в компостную яму, где томилась моя работа и карьерные перспективы, но опыт и смекалка помогли вновь вырулить на гладкое шоссе легковесной болтовни, от которой и еда вкуснее, и ум спокойнее.

Когда сытость уже округлила живот и наступила пора выкатываться из маминого дома обжорств, пришел Славка, расцеловал меня, извинился за опоздание и стал распивать с нами мятный чай. Из-за серебряной дверцы холодильника показался вишневый пирог, не оставлявший ни малейшего шанса покупному торту быть сегодня надрезанным, опробованным и похваленным.

Положение дел казалось несправедливым, и я, уже откровенно объевшаяся, стянула тугую веревку с прозрачной крышки, отрезала тоненький пластик и, махнув рукой, мол, была не была, налила еще одну кружку пахнущего смородиновым листом мятного чая.

Похрустев оберткой, я спрятала очередную конфету в шкаф. Коля, конечно, уже не мальчик, но взрослым, есть подозрение, чудеса нужнее. Именно из этой тяги к неожиданным сюрпризам, внезапной доброте и спутничестве веселого духа, похоже, растут религии.

Он приедет, станет переодеваться в домашние брюки из хлопка и черную футболку с затертой надписью “Iron Maiden” во все пузо, найдет конфету и улыбнется.

Наверное, улыбнется.

Может быть, поворчит о том, что конфете не место в шкафу, схватит ее за хвостик, унесет на кухню и с чувством выполненного долга положит в вазочку.

А может, вообще не приедет. Как написал.

Щелкнуло. Несколько секунд потребовалось мне, чтобы понять: щелкнуло снаружи, а не внутри. Чайник. Чайник закипел.

Криво поставленная елочка топорщилась на меня из угла, требуя внимания. Рядом, нескромно обнажив содержимое, стояла огромная коробка игрушек.

Ни чая, ни кофе мне не хотелось, но я все равно налила кипяток в пузатую кружку, и долго глядела, как испускает дух чайный пакетик. Первые два глотка утопили надежду на новогоднее настроение, и я предалась всеобъемлющей русской грусти с байховым вкусом.

Все вокруг напоминало о несбывшихся мечтах, намекало на то, что грядущий год будет еще тяжелее прежнего. В голове, разогнав снежинки, крутились образы прощального разговора, за которым следовало тяжелое расставание, слезы и жуткие ночи – безнадежные и пустые.

Слева от елки, спрятавшись в черном чехле, стояла Колина гитара, чуть дальше – шкаф с коллекцией Кинга и Лавкрафта, книгами по звукозаписи и программированию, разномастный нон-фикшн о личной эффективности и отдельная полка под фэнтези. Я покрутила в руках третий томик Гарри Поттера, почувствовала себя узницей Азкабана, возжелала, чтобы дементор раз и навсегда выпил душу, и спрятала за книжной стопкой очередную конфету.

Коля в моих фантазиях улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ, скорее обреченно, чем радостно. Перестала цепляться за желание провести декабрьский вечер в праздничном воодушевлении, взяла в руки коробку с игрушками и вывалила все на пол. Шарики, укутанные мишурой, скромно звякнули, сверху на разноцветную кучу свалился плотный колтун гирлянды.

Ветки царапали пальцы, липли смолой, когда, пыхтя и чертыхаясь, я прокладывала гирлянду поглубже к стволу. В середине процесса, исколотая и вспотевшая, я наконец сдалась, приложила пахнущие хвоей руки к лицу и разрыдалась.

Елка с кишкой гирлянды смотрела на меня непонимающе и как будто бы извинялась.

– Да ты-то тут при чем? – сморкаясь, бросила я в ее сторону, осознавая всю глупость ситуации и даже спасаясь ею.

“А, ну ладно”, – как будто бы ответила елка, оставив меня без поддержки.

Я бы на нее обиделась и даже выкинула в окно, если бы та не была елкой. А так, чего взять с этого срубленного дерева?

В неравный бой с хандрой вызвалось вступить белое вино сорта совиньон блан из урожая, собранного, как следовало из текста на этикетке, в солнечный день на Чилийских плантациях. В качестве артефактов, наделяющих доблестного Рыцаря Вина дополнительными скиллами, выступили имбирные печеньки-звездочки и славная подборка рождественских песен.

Спустя полчаса я, слегка хмельная, уже улыбалась и маршировала к елке под “Christmas In Killarney” Бинга Кросби, вооруженная надетой на нитку стеклянной шишкой. Меж веток вспыхивали огни гирлянд, играли на глянцевых поверхностях елочных украшений, прятались в иголочках мишуры.

Жизнь похорошела, и тишина, повисшая между мной и Колей, казалась теперь океаном возможностей, где в новогодний вечер в самом деле случаются чудеса, взрываются хлопушки, открываются двери, и свободолюбивые возлюбленные возвращаются из столицы домой. Фантазия была так сладка и приятна, что даже эротическая с ней не сравнится. Она вспыхивала нюансами, живыми картинками, ощущениями на нагих ключицах: вот я просыпаюсь, снег валит за окном клочьями, в комнате пахнет елкой и мандаринами, будильник не мучает уши, я просыпаюсь тогда, когда сон сам мягко тает в синтепоне подушки, иду умываться, вода журчит, плещется, из-за нее не слышно, как повернулись ключи; протирая лицо полотенцем, улавливаю странный шум в коридоре, опасливо выхожу из ванной и там, мучая молнию на заснеженных меховых ботинках, стоит Коля, улыбается, мнет в руках свернутые в нелепую упаковку цветы…

“Зу-зу”, – телефон неприятно завибрировал и секунду спустя разорался поверх томного пения Синатры противным тилиньканьем.

– Да? – нехотя пробурчала в трубку. Беспокоит начальство.

– Здравствуйте, Анечка. Тридцать первого в итоге работаем.

– Что? Почему? Два дня назад ведь решили, что не работаем, – протестую я, присаживаясь на уголок дивана, едва не раздавив стеклянную Снегурочку. Фантазия со сладостным утром без будильника развалилась как песочная башенка, оставленная в компании с деструктивным ребенком: бах – смята башенка, ты-дыщ – треснул фундамент.

– Мы не решили, – раздраженно откликнулась Мэри. – Я говорила, что есть такая вероятность, но Павел Михайлович надумал устроить новогодний капустник. Нужно как можно скорее анонсировать мероприятие в социальных сетях. Наш маленький бэнд будет там петь, – и она заливисто рассмеялась.

– А программа есть?

– Да, нужно, чтобы вы придумали программу, Анечка. В смысле нужно красиво это оформить. Что у нас новогодний капустник, будет живая музыка, специальное меню и фотограф.

– Будет фотограф? – с сомнением спросила я, понимая, куда клонится эта рябина.

– Вы нас сможете пощелкать? Буквально недолго, пока выступаем.

Однажды в ненастный будний день, не исключено, что в понедельник, вездесущий мелкий черт словоблудия дернул за язык, и я проболталась Мэри о скромном своем увлечении фотографией. Она с интересом выслушала мой вдохновенный монолог о фокусных расстояниях, тушках и портретниках и предложила поснимать одно из грядущих мероприятий.

На следующий день, вооруженная и вдохновленная, я сделала несколько снимков, чтобы оценить обстановку. Дома с экрана старенького ноутбука на меня глядели шумные кадры со свекольными лицами.

К великой радости, мероприятие это не состоялось, но вот прошел месяц, и на мой неиспользуемый, пылящийся на полке талант с фокусным расстоянием пятьдесят миллиметров и диафрагмой один и четыре вновь появился спрос.

– Мэри, я не уверена, что у меня получится, ведь я раньше никогда не снимала в помещениях… – начала я.

– Ну, вы не пишите в анонсе “профессиональный фотограф” или что там еще. Мы и на телефоны пощелкаем. Будут разные фотографии потом. Ничего страшного. Долго снимать не нужно, так, портретик каждому гостю и нас, пока поем на сцене. Это на добровольных началах, за плохие фотки штрафовать не буду, – и снова заливистый смех, выдававший выпитый перед звонком бокал предпраздничного игристого. Мой же Винный Рыцарь скоропостижно оставил пост со словами: “Ну нафиг, разбирайтесь-ка с этим дерьмом сами”. На смену ему пришли демоны компромисса.

“Ну что ж, – подумала я, – может, и к лучшему. Раз Коля не приедет, займусь работой, останусь на капустник, а потом, вернувшись домой, экстерном пройдусь по личной праздничной программе. В конце концов, двух-трех часов вполне достаточно, чтобы напиться до беспамятства, поплакать в подушку и, путая слова, спеть гимн после поздравительной речи президента”.

Мэри, угадавшая мои мысли, добавила:

– Я вас, Анечка, ни в коем случае не задерживаю до талого тридцать первого. Программа начнется в семь, к восьми мы отпоем основное, будет перерыв. В восемь уже можете идти. С утра выспитесь, разрешаю прийти попозже, хоть к двенадцати. Но не забудьте, что нужно еще распечатать меню.

Не в силах спорить, я согласилась со всем предложенным, и если бы Мэри попросила переписать на нее движимое и недвижимое имущество, то я, пожалуй, сама села бы за руль, приехала к черту на кулички и поставила бы неровные закорючки во всех документах, потому что устала плыть против течения.

Когда смартфон уже не лип к уху и вокруг воцарилась тишина (или то, что считается тишиной в панельной многоэтажке), я постояла некоторое время, бездумно вглядываясь в окна соседнего дома, где мигали цветастые занавески, и, осознав, что нужно что-то делать, отправилась на кухню.

Обжорство одолело меня. Я закидывала в рот и то, и это без разбора, почти не чувствуя вкуса, каждый раз надеясь, что новый кусочек удастся прочувствовать, что сосочки языка проснутся и станут работать как надо. В расход пошла прикупленная к празднику сырокопченая колбаса на тонких ломтиках хлеба вприкуску со свежим огурцом, морской салат из водорослей в узенькой шайбе, слегка зеленоватые по краям клементины и крупный кусок вишнёвого торта, заботливо сложенный мамой в прозрачный контейнер из-под шоколадного зефира.

Назад к елке я отправилась с чашкой кофе в руках и горсткой имбирного печенья, производитель которого обещал на упаковке мне “вкус Рождества”. Ну-ка, где там ваш вкус Рождества? Требую Рождества!

Глаза отказывались смотреть в сторону вполовину наряженной елки.

Весь вечер после звонка Мэри я тщетно пыталась вернуться в состояние предпраздничной эйфории, пускала в ход Синатру, а он срывался на «Moon River», выгоняя меня на балкон курить и мерзнуть, прятать поочередно руки в карманы наброшенной куртки и ждать, безнадежно ждать запропастившуюся радость.

В постели меня не развлекали книги, и я все-таки написала Коле: “Спокойной ночи”, на что он ответил: “Спокойной ночи”, и все несказанное нами ушло во внутренний диалог, мучивший бессонницей до четырех утра. И когда уже было принято решение, что нет смысла мять наволочки – в конце концов, мять наволочки в одиночку просто грустно – сон все-таки овладел мной, нарисовал несбыточные счастливые картинки, каким суждено сгореть в звенящем ужасе утреннего будильника.

В отличие от девочек, падающих в кротовые норы, летела я недолго. Недолго, но стремительно, подобно брошенному Галилеем с башни булыжнику.

Нечто мягкое и упругое подо мной сжалось и распрямилось, не оставляя шансов разбиться вдребезги. Скажем, если бы падать мне вниз головой, то еще можно было бы получить какие-нибудь несовместимые с жизнью увечья, а так – в позе осенней морковки – только воткнулась в землю или куда меня там занесло.

Тьма стояла беспросветная, чем пугала меня – едва выжившую, между прочим – до усрачки. Фигурально выражаясь. Я раскинула руки, прощупала местность. Под пальцами обнаружилось нечто колкое, не оставив иного выбора, кроме как верещать и барахтаться.

Болото разновеликих сгустков схватило за ноги, разволновалось, зашевелилось, противясь всякой попытке избегнуть его жадного жерла. Я бросилась влево подобно дельфинчику, и жуткий монстр высунул свои отвратительные усики, сполз по щеке от виска до шеи, защекотал, призвал мурашки, подчинил их волю, и те стали править над телом, сеять страх и ужас на нежных просторах моей обнаженной кожи.

Стараясь не разевать рот широко, чтобы не впустить ненароком заразу в святая святых, я вдруг заметила слабый свет, уходящий за горизонт болота, и темные сгустки в его желтизне обрели по-настоящему шокирующий вид. Сгибы бугров мерцали и переливались, меж ними теснились не то гигантские насекомые с щетинистыми ртами, не то согбенные растения, цепкие, как цветы репейника.

Собрав все слабоумие и всю отвагу, какую за четверть века не пришлось растерять, я кинулась на врага, схватила одну из тварей в дрожащую ладонь и с силой потянула, надеясь забросить подальше в густую мглу, откуда, быть может, той не придется выбраться. Но следом за ней, за мелкой, высунулось пузатое, мерзкое чудовище, я двинула ему кулаком что есть мочи, прижала к болотной хляби и, злобно рыча, прервала сатанинскую связь. Поверженное насекомое трепетало в руке, когда силой взмаха, едва не сместившей плечевой сустав с законного места, я выбросила его прочь, подальше от тонкой полоски света, сулящей освобождение.

Но бой не закончился, еще предстояли бугры и твари, еще лобызали ноги упругие сгустки, как будто наполненные синтепоном.

– Так, стоп! – воскликнула я и схватила нокаутированного кулаком монстра, размяла нестройный его животик пальцами, подтянула поближе к слабому голубому свечению, как Рафики Симбу, пригляделась, подняла бровь, поджала губы, изобразила смущенную обезьянку… и, прикрыв красное от стыда лицо рукой, глупо расхохоталась.

Чудище оказалось безгрешной подушкой, украшенной по углам мохнатыми кисточками, одну из которых я варварски оторвала и выкинула прочь, оставив символом дел своих кучерявую нитку.

Болото, топившее и пугавшее прежде, теперь обрело безобидные черты. Здесь были подушки большие и маленькие, набитые перьями и синтепоном, украшенные вышивкой, пайетками и тесьмой. На коленях лежала их раненая сестра, и адаптировавшиеся к полумраку глаза смогли теперь разглядеть нежно-розовую ткань обивки, подчеркнутую тисненными золотыми звездами. Примяв пальцами одинокую буклю на месте кисточки, я попросила подушку простить мне горячность и трусость, но та, по всему, не держала зла и только прильнула поближе к сложенному гармошкой моему животу.

В тишине, какая воцарилась после сражения с постельными принадлежностями, послышалась томная саксофоническая музыка, на джазовый манер тянущая “Let it snow”. Звук стал отчетливее, когда мы с подушкой приблизились к голубому свету, чертящему край текстильного царства. Там кончался гигантский матрас и начиналась пологая, скользкая горка.

Я уже развернулась назад, искренне полагая, что кататься с горки мне не по возрасту и свернуть шею совсем не хочется, но неуклюже растянулась, поскользнувшись на одной из подушек, и понеслась вниз, хватаясь свободной рукой за гладкую поверхность.

Дыхание перехватило, в груди предательски замерло сердце, и только Подружка-Подушка казалась безмерно счастливой. Будь у нее ротик, она бы верещала от радости, и только потому, что злой мир лишил ее этой возможности, я запищала за нас обеих.

К концу спуска восторженное “у-и-и!” выходило уже совсем искренне и, чего греха таить, ужасно хотелось прокатиться еще раз. Но увы, назад не вела ни большая, ни малая лестница, а впереди открывались вызывающие вопросы виды.

Здесь, в просторном холле, стояли рядами стальные тележки, украшенные мишурой и цветной подсветкой, покой их охранял Санта-Клаус с метр в высоту, румяные щечки его алели на фоне курчавой бороды и завитых по краешкам усиков. По правую его руку расположился подозрительно инородный в современном минималистическом интерьере винтажный буфет на резных ножках. На дверце мерцали глянцем златые буквы: “Водички хочешь?”.

“Было бы неплохо”, – подумала я. В тот же миг шкаф отворился, и там, на серебряном подносе, подсвеченный с двух сторон, показался высокий стакан и табличка со словами “Добро пожаловать”.

Ситуация с подушками многому меня научила: как минимум не паниковать раньше времени. По крайней мере, очень хотелось казаться самой себе чуть менее трусливой и на грамм более безбашенной. Не исключено, что храбростью я была обязана и Подружке-Подушке, служившей теперь чем-то вроде мягкого щита, излучающего оптимизм и мимимишность.

Преисполнившись героизма, я осушила стакан, вернула его на место и, пританцовывая под рождественское кантри, направилась в сторону стального турникета, где ядерно-красным по белому значилось: “Не забудь тележку для подарков!”.

– Для предсмертной агонии выглядит весьма неплохо, – констатировала я, оглядываясь по сторонам. Подушка-Подружка легла в тележку, сложив кисточку на бархатный бортик, блестящий медным люрексом. И турникет распахнулся пред нами, приглашая рассмотреть поближе местный ассортимент.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Цитата Фаины Раневской