***

Парковка у «Скай-Рокет» была забита автомобилями жильцов этого комплекса. Подземный паркинг, как водится, оставался роскошью – доступной не каждому из обитателей этой новоявленной «Вавилонской башни». Многие из тех, кто здесь жили, наскребли денег на взнос и влезли по уши в ипотеки, чтобы позволить себе квадратные метры в этом комплексе. Аккуратно очерченный прямоугольник бетона – машино-место, имел стоимость равную одной пятой однокомнатной квартиры, и на такое удовольствие у многих жителей уже не хватало ни ресурсов, ни желания. Поэтому бесплатные парковочные места около дома становились своеобразной метафорой битвы при Чап-лине6, поскольку оказавшись в этакой «ситуационной западне», жители комплекса терпели сколько могли прежде, чем падали духом, и всё равно устремлялись в банки дабы взять еще один кредит на покупку парковочного места.

На проходной меня встретили двое мужчин в спец форме сотрудников службы безопасности, их вид говорил о том, что спокойствие на территории комплекса было не последним делом в списке их приоритетов. Однако стоило мне продемонстрировать карту гостя, и назвать себя, после того как один из сотрудников проверил какие-то записи, меня пропустили, не чиня более никаких препятствий.

Я стоял перед тремя парами хромированными створ лифтовых кабин. Кнопка вызова лифта светилась неоновой подсветкой, и где-то высоко, за пределами здравого смысла, можно было различить звук движущейся кабины. Это были дорогие лифты, с технологией подавления шума, и системой накопления энергии, призванной облегчить бремя тех, кто уже начал понимать всю разницу между многообещающими рекламными слоганами и реальностью. Последняя, как водится, была обескураживающей.

Я же без труда отвлёкся от этих мыслей, массируя виски указательными пальцами, я всецело погружался в концепцию ситуации. Господин Фэйд, мужчина той возрастной группы, в которой принято с особым остервенением делить людей на категории. Пропавший принадлежал к категории людей успешных, поскольку из рассказа госпожи Сиро становилось ясно, что её супруг жил не от работы до работы, а вполне мог позволить себе имитацию счастья, погружаясь в трясину быта.

Он страдал лишним весом, и это только то, что мне доверила его молодая супруга. Разумеется, я не был бы детективом, если бы между строк не прочёл остального. В постели господин Фэйд утратил усвою «успешность». С годами, накапливая на своём банковском счёте внушительную сумму, мужчина накапливал лишние килограммы, стрессы, комплексы и всё то, что заставляло его стремиться к обретению наиболее статусных маркеров – жить с женой моложе себя, в дорогом доме, и даже делать вид, что лазанья ему действительно нравилась.

– Всё бы хорошо! – язвительным тоном проговорил Сапфир, оказавшись около меня. – Но только ты вот не детектив, а лишь делаешь вид!

– Я не просил тебя идти со мной! – ответил я, в тот самый момент, когда послышался сигнал, предвещающий раскрытие дверей лифтовой кабины.

В кабине было чисто, вся задняя стена была зеркальной, и я тут же заметил камеру наблюдения, висящую под потолком.

Я поднялся на тридцать первый этаж, где и жил Фэйд.

– Всё началось здесь… – проговорил я, когда створы лифтовой кабины сомкнулись за моей спиной.

Здесь тоже царило убранство. Более того, видеонаблюдение обеспечивало обзор едва ли не за всем пространством, камеры были расположены так, что «слепых зон» не оставалось.

– Куда вот мог исчезнуть мужчина старше среднего возраста, достатка выше среднего и не без грешка в виде излишнего веса?

Сапфир не отозвался в свойственной ему едкой манере, хотя этот вопрос был для него, что приглашение к «пиршеству» его сарказма.

Квартира, в которой проживали госпожа Сиро и господин Фэйд была отмечена номером 113, и, если бы не первая сотня, то я бы и сам не удержался от саркастического высказывания по поводу «тяжёлой кармы» вокруг известного всем номера.

Я некоторое время стоял напротив двери своей нанимательницы, мне хотелось позвонить, заставив госпожу Сиро открыть. Однако всё, что я мог сообщить ей на данный момент не представляло для женщины никакой ценности.

Я прошёлся по коридору, мой взгляд то и дело впивался в камеры видеонаблюдения, которые немеркнущим оком сверлили меня с самого момента, как я покинул кабину лифта.

Я двигался вдоль коридора, в стенах которого открывались двери в квартиры других обитателей «Скай-Рокет» комплекса, и по мере моего продвижения, плоские люминесцентные светильники вспыхивали над моей головой, освещая пространство вокруг, создавая на полу причудливую тень.

Делая каждый свой шаг я представлял, как господин Фэйд шёл по этому коридору.

– Если хочешь найти пропавшего мужчину за пятьдесят, думай, как мужчина за пятьдесят! – в моей памяти, словно обнажившиеся во время отлива рифы, возникла эта аналогия, вероятно клише столь часто употребляемое в ситуациях схожих с моей. Тем не менее, даже попытавшись представить себя состоятельным мужчиной за пятьдесят, я оказался совершенно неспособен вообразить – как же он мог думать.

– Жена отправила меня за пастой! Я должен поспешить, дабы не откладывать употребление лазаньи в долгий ящик. В моих интересах ворваться в ближайший магазин, отыскать в его лабиринтах полку с макаронными изделиями, вырвать из безликих рядов картонных упаковок одну единственную, которая годится для этой чёртовой лазаньи и проложить путь к кассе! На пути мне повстречаются чудовища, бренно шатающиеся бездельники, жертвы культа потребления, они все будут оттеснять меня от моей цели, но я должен проложить себе путь! А дальше?

Я сам того не заметил, как путь от порога родной квартиры до заветной пасты и обратно принял совершенно сюрреалистический оборот. Если этот Фэйд такой успешный бизнесмен, то неужели простой поход за пастой загнал его в ловушку?

Франц Кафка вот говорил, что решать проблемы стоит предварительно позволив им поглотить себя без остатка7. А его «К»8, в попытках найти путь к хозяину замка, бесконечно терпит чудовищные в своей бессмысленности столкновения с препятствиями, отдаляющими его от выполнения задачи даже тогда, когда столь часто превозносимая логика готова ликовать.

Я вдруг задумался, сопоставляя логику, верную спутницу любого успешного детектива, с ситуацией, в которой оказался господин Фэйд, да и я сам. Эта моя мысль, подкреплённая пришедшими на ум аналогиями, еще нещаднее подтёрла границы между реальностью и сном…

«Бодрствуя, мы идём сквозь сон – сами лишь призраки ушедших времён»9.

Из размышлений меня вывел звук, с которым не особо громоздкая дверь открылась, развернувшись на идеально смазанных петлях. В коридор вышла женщина, одетая в домашний халат поверх какой-то пижамы. На вид ей было лет шестьдесят пять, а скромность её габаритов заставляла задуматься о том, не мумия ли покинув саркофаг облачилась в одежды свойственные сегодняшнему дню. Покоящееся на тонкой шее голова была украшена заметно поредевшими, седыми волосами, которые топорщились во все стороны, а на меня женщина смотрела парой совершенно бесцветных глаз.

Под пристальным взглядом новоявленной незнакомки я почувствовал себя неуютно, и, дабы разрядить обстановку, я поспешил представиться. Женщина выслушала меня, не проронив ни слова. Она продолжала смотреть на меня, как бы проверяя – насколько моя природа соответствовала тому, что я сам о себе говорил.

– Вы можете что-нибудь еще, помимо поиска пропавших людей? – спросила женщина, и я не мог не заметить, как странно прозвучал её голос, словно бы в нём не было никакой конкретной ноты, и, если бы мне пришлось охарактеризовать его, я бы не справился с этой задачей.

Пожав плечами, едва ли, не декларируя собственную беспомощность, я ответил:

– Во многом это зависит от природы вашей проблемы, госпожа… – я специально протянул последний слог, призывая собеседницу назвать своё имя.

– Тёрн, – ответила женщина, ни сдвинувшись с места, ни переставая смотреть на меня, – меня зовут Розетта Тёрн, я живу здесь.

С этими словами, женщина небрежно кивнула в сторону двери, из которой она появилась.

– Очень приятно! – я слегка подался вперёд, имитируя некий зачаток поклона – слегка гипертрофированную форму вежливости. – Госпожа Тёрн. Я здесь по крайне важному делу! Мог бы я задать вам пару вопросов?

Не изменившись в лице, и выждав столь подходящую всему её виду паузу, госпожа Тёрн ответила утвердительно. Я же, не теряя ни минуты, перешёл в наступление.

– Знаете ли вы семейную пару, живущую в квартире 113 на вашем этаже?

Вновь женщина даже не повернулась в направление квартиры.

– Я думаю у бедняжки нет будущего с этим увальнем, – ответила госпожа Тёрн, смутив меня своей прямолинейностью.

– Хотите сказать, что вы не в восторге от господина Фэйда? – уточнил я, понимая, что ответ на мой первый вопрос был положительным.

– Он ей не пара, – ответила женщина, она сознательно не позволяла своим словам звучать громче, чем то было необходимо. – Молодость и старость – две стороны одной монеты, встречаться им не стоит.

Я откашлялся, маскируя таким образом неловкость момента.

– В дни моей молодости, господин сыщик, говорили, что лишь те возрастные мужчины кладут глаз на юных дам, что гонятся за недостижимой более молодостью.

Я оценил слова госпожи Тёрн, затем спросил:

– Вы считаете, что господин Фэйд женился на госпоже Сиро из-за её возраста?

Впервые за наш разговор, женщина позволила себе улыбнуться. Уголки её губ устремились вверх, заставляя «пергамент» её лица покрыться густой сетью глубоких морщин.

– У старины Фэйда есть всё, господин детектив. Разве что утраченные годы, которых ему не вернуть… В погоне за утраченным временем, Фэйд живёт не своей жизнью!

Это заявление показалось мне весьма личным, и чтобы подобное заявлять, как я полагаю, следовало находиться в довольно близких отношениях с пропавшим.

– Госпожа Тёрн, – вновь обратился к женщине я, – вы хотите сказать, что господин Фэйд вовсе не счастлив в своём браке?

– Когда он был ещё мальчишкой, – отвечала женщина, – в его снах витал аромат весны, но со временем всё изменилось.

Я задумался на какое-то время, хотя слова женщины принесли больше загадок, чем ответов. Я вынул из кармана своего плаща блокнот и наспех записал основные тезисы состоявшегося разговора, а когда грифель моего карандаша очертил контур последнего слова, я поднял глаза и обнаружил, что непостижимым образом я очутился в совершенно незнакомом мне пространстве. На полу, покрытом кафельной плиткой с затейливым узором, я стоял не один, госпожа Тёрн была рядом. В следующий миг я различил отдельные предметы мебели, которыми могла быть обставлена квартира, если бы дело было этак лет пятьдесят назад. Книжный шкаф с характерной резьбой, стулья с чрезмерно-широкими спинками, обшитые изящной драпировкой, на которую тоже был нанесён свой узор. Еще чуть вдали, в воздухе, словно замёрзнув в пространстве, висел письменный стол, такие когда-то еще называли «кабинет». Все эти предметы находились в пределах моей видимости, но, в то же самое время, как-то далеко, они неподвижно висели в воздухе, будто бы приколоченные к нему невидимыми гвоздями.

– Госпожа Тёрн, – я обратился к женщине, стоявшей неподалёку, – известно ли вам где мы находимся?

Женщина, неспешно отреагировав на мой вопрос, осмотрелась, и без всякого удивления сообщила:

– Мы в моей квартире, господин сыщик. Здесь немного не убрано, но не позволяйте этому обстоятельству смутить вас, – произнеся это, женщина не совершила больше не единого жеста, а предметы в окружающем нас пространстве, внезапно пришли в движение, все как один, они ринулись на нас, с невероятной скоростью. Я лишь успел представить, что будет в тот самый момент, когда мы столкнёмся с ними, но уже в следующий миг все предметы заняли вполне предсказуемое место в пространстве самой обыкновенной квартиры. Мы стояли в гостиной, размеры которой не производили особого впечатления, особенно после увиденной пустоты, которая еще секунду назад заполняла всё вокруг.

Я не стал расспрашивать госпожу Тёрн, что же именно только что произошло, поскольку понимал, что ответ может вызвать куда больше вопросов, а это было уже лишним, ведь мои поиски господина Фэйда не сильно продвинулись.

Обратив внимание на госпожу Тёрн, я тут же заметил, что женщина с неподдельным интересом смотрит на один единственный предмет в гостиной, которая, по её же собственным словам, должна быть ей хорошо знакома. Это высокие красиво оформленные механические часы. Механизм помещён в деревянную раму, снабжённую резонатором для громкого отыгрыша механической мелодии в назначенные часы работы будильника. Циферблат из красного дерева с золочённой поверхностью снабжён фигурными греческими цифрами от одного до двенадцати. Стрелки, минутная и часовая, тоже декоративные застыли в положении без двух минут двенадцать, при этом не представлялось никакой возможности понять, о котором времени суток идёт речь. В конструкции деревянной рамы предусмотрен альков со стеклянной дверцей, за которой можно разглядеть цепи с металлическими грузами, которые исполнены в форме еловых шишек.

– Госпожа Тёрн, – я подал голос, дабы затянувшаяся пауза была наконец прервана, – с вами всё в порядке?

Женщина даже не посмотрела на меня, зато удосужилась ответить:

– Тот, кто вопреки истинному току времени норовит перевести стрелки назад – обманет лишь самого себя.

Я услышал каждое из сказанных ею слов, однако смысл сказанного продолжал ускользать от моего понимания, и я, скорее всего, продолжил бы биться о непроницаемую «раковину» этой метафоры, если бы не увидел, как с обратной стороны стеклянной дверцы часов, там, где покоились цепи и грузы, не появился человек…. Сперва я отказался верить своим глазам, столь неожиданным было появление человека в целом и этого конкретного человека в частности, но уже в следующее мгновение, господин Фэйд осторожно отодвинул стеклянную дверцу, и воровато озираясь по сторонам, ступил на старый ковёр гостиной госпожи Тёрн. Мужчина выглядел вполне здоровым, он был одет в точности так, как его жена описывала, на момент отправки супруга за пастой.

– Господин Фэйд! – крикнул я, порываясь сорваться с места, но то, как прозвучал мой собственный голос, заставило меня застыть на месте. Так неподвижно я стоял и наблюдал за господином Фэйдом. Он, продолжая опасливо озираться, дотянулся до циферблата старинных часов, которые находились на две головы выше самого мужчины, и уцепившись указательным пальцем правой руки за длинную, минутную стрелку – принялся вращать оную в противоположном часовому ходу направлении.

Движение минутной стрелки увлекло за собой и стрелку часовую, Фэйд не намеривался ограничиваться одним, двумя или даже тремя оборотами, он продолжал вращать механизм часов в обратном направлении.

Я, словно заворожённый, наблюдал за действиями Фэйда, уже несколько раз попытавшись окликнуть его по имени. В следующий же миг я посмотрел на стоявшую поблизости госпожу Тёрн. Как и я, она смотрела на часы и на тот процесс, что с ними теперь происходил, у меня в мыслях вновь прозвучали её слова:

«Тот, кто вопреки истинному току времени норовит перевести стрелки назад – обманет лишь самого себя».

Теперь же я наблюдал как кожа, что подобно старинному пергаменту, была покрыта морщинами и возрастными пигментными пятнами, на лице, шее, руках и других немногих открытых местах госпожи Тёрн, принялась отслаиваться целыми лоскутами и спадать. Оказавшись в воздухе, отслоившиеся лоскуты кожи, подобно опавшей листве, кружились вокруг женщины, которая становилась всё тоньше, уменьшаясь в объёме пропорционально тому, как её собственная ткань спадала с неё, устилая пол вокруг её фигуры целым ковром из мёртвой кожи и плоти. Вскоре, рядом со мной стоял скелет, на костях которого, лишь в некоторых местах сохранились красноватые прожилки – напоминания о недавней иллюзии жизни. Когда же я смог оторвать взгляд от того, что сталось с госпожой Тёрн, я вновь посмотрел на часы, чтобы увидеть Фэйда. Мужчина застыл в положении, удерживая правую руку на циферблате. Он теперь тоже смотрел на скелет женщины, на котором, словно имитация одежды на полевом пугало, трепыхался халат. Если моей эмоцией от всего увиденного было искреннее удивление, граничащее с испугом, то во взгляде Фэйда легко читалась смесь ужаса и горечи. Он явно был разбит от того, что увидел.

Это, последнее, наблюдение позволило мне сделать вывод, который я записал в свой блокнот, хоть мне и пришлось приложить некоторое усилие, чтобы унять дрожь в руках.

«Фэйд, возникнув из старинных часов малоизвестной мне госпожи Тёрн, действовал целенаправленно, пытаясь перевести часы назад, путём многократного оборота минутной стрелки в противоположном направлении. Результатом его манипуляции с часами стала не менее удивительная гибель госпожи Тёрн, чему сам Фэйд оказался более чем расстроен».

Оторвав взгляд от блокнота, я обнаружил себя в уже известном мне коридоре. Я стоял ровно там, где впервые увидел госпожу Тёрн. Дверь квартиры, из которой таинственная женщина появилась, была теперь закрыта. Я, преодолевая некоторую степень сомнения, всё же подошёл к двери и попытался её открыть. Дверь была заперта, что не сильно и противоречило здравому смыслу, ведь это был вход в чью-то жилую квартиру.

Я неоднократно нажимал на кнопку звонка, который, судя по всему, не работал, стучал в дверь, но никто не спешил открыть, и в конце концов я решил оставить эту дверь в покое. Очевидно, некоторые двери лучше оставлять закрытыми.

Я продолжил свой путь вдоль коридора, потолочные светильники по-прежнему загорались, как только я появлялся в зоне их сенсора.

Пройдя вдоль по коридору до самого его конца, я остановился у окна, которое открывалось в тёмное, ночное небо. Город там внизу утопал в океане искусственного света, уличные фонари, электронные вывески, реклама, многие-многие автомобили, в своём безостановочном движении, наполняли город светом, от которого иногда становилось душно. Казалось, что этот свет имел свой запах, а если попытаться отсечь какофонию всевозможных шумов, складывалось ощущение, будто свет звучал. Это был назойливый звук, подобный жужжанию нерасторопной мухи, не к месту проснувшейся в конце октября.

Я стоял и слушал этот звук, позволяя ему, каким бы противным он не казался, вонзиться в моё сознание словно буравчик, проникая глубже, оставляя позади кровоточащую борозду, по ходу которой моя пытливая мысль двигалась вслед за ускользающим господином Фэйдом.

Я теперь вспоминал лицо мужчины, он больше не был для меня простой эфемерной фигурой, теперь я видел его и знал, как он выглядел, как его видели люди вокруг. Его одутловатое лицо, суетливый взгляд, пара глаз что опасливо бегает из стороны в сторону, я вспоминал с каким видом искомый мною господин Фэйд вылез из старинных часов…

– Простите пожалуйста, – раздался голос у меня за спиной, голос принадлежал мужчине, хотя и не очень молодом, – Вы здесь живёте теперь?

Я обернулся, чтобы увидеть перед собой совсем невысокого, пожилого мужчину в светлой, фетровой фуражке, надетой поверх жидко растущих, седых волос. Мужчина смотрел на меня из-под столь же седых, но уже кустистых бровей, снизу его глаза обрамляли дряблые кожаные мешочки, более всего остального в его внешности выдавая возраст.

– Я вот, знаете, смотрю на всё это дело, знаете ли, в глазок дверной… – бормотал мужчина. – Смотрю, стало быть, и в толк никак не возьму. Вы здесь ходите, в двери стучитесь, знаете ли, а я вас раньше здесь никогда не видел.

Слова, которые готовы были сорваться у меня с языка в качестве ответа на всю это мало разборчивую чепуху, я предпочёл попридержать, позволяя незнакомцу выговориться.

– Я то… – сказал мужчина, после затянувшегося молчания, понимая, что я не собирался поддерживать диалог, – я то здесь живу, знаете ли… И всё вижу…

Это замечание старика несколько взбудоражило меня.

– Вы, стало быть, – я сделал акцент на эту фразу, полагая, что таким образом смогу импонировать старику, – здесь что-то вроде соглядатая, верно?

Старик едва заметно смутился, его рот растянулся в улыбке, а глаза при этом зажмурились.

– Ну не то чтобы прям соглядатай! Что вы, что вы, молодой человек. Времена нынче уже не те. Вот в былые времена, знаете ли, всё было серьёзно… А теперь уж совсем не то.

На долю мгновения я упустил из вида мысль, за которую столь бережно держался всё последнее время.

– Былые времена? – переспросил я.

Старик вновь улыбнулся, на этот раз еще шире, но и теперь его губы не размыкались, так что зубов видно не было.

– В былые времена, знаете ли, всё было строже, гораздо серьёзней. Молодёжь не безобразничала, если понимаете о чём я… – сказав это, старик смущённо отвернулся, поглядывая на меня искоса.

– Вовсе нет, – поспешил я заверить мужчину, – я понятия не имею, о чём вы говорите.

– Ну что вы, что вы, ладно вам! – старик, продолжая улыбаться, конвульсивно махнул на меня рукой. – Скажете тоже…

– И тем не менее, – я перешёл в наступление. – я здесь не просто так разгуливаю по вашим владениям, уважаемый. Меня сюда привело важное дело… Одна из ваших соседок, вы должно быть знаете здесь всех, была вынуждена просить меня о помощи.

Так я в самых поверхностных деталях рассказал старику о причине своего присутствия.

– А как вас зовут? – спросил я, надеясь, что теперь я смогу настроить чудаковатого старика на нужный лад.

– Меня то… – протянул старик, – меня звать Себастьян. Я живу вот в этой квартире.

Старик указал на одну из дверей в стене, которая теперь была приоткрыта. Я смог увидеть лишь узкую линию темноты, открывавшейся из-за двери. Зато у этой двери, в отличие от всех остальных на этаже, был большой дверной глазок, напоминающий скорее смотровое окно.

Я подошёл к двери, оставив старика позади. Через такой глазок, старый неврастеник мог видеть едва ли не всю площадку за коридором.

– И как часто вы смотрите в этот ваш перископ? – поинтересовался я. – Выглядит столь внушительно…

Старик улыбнулся, смущённо пожав плечами:

– Ну я постоянно смотрю, стало быть, а что же мне еще делать-то?

– Ну да, ну да… – поспешил согласиться я. – А в таком случае, уважаемый Себастьян, не наблюдали ли вы недавно что-либо странное здесь?

Мой вопрос, как ни странно, вызвал ступор у Себастьяна, тот словно хотел сказать о чём-то, но тут же растерял слова или не мог составить их в нужную последовательность.

– Я, разумеется, имею ввиду господина Фэйда из 113 квартиры, супруга хорошей госпожи Сиро, – пояснил я, надеясь, что сузив спектр предметов, старик сможет таки собраться с мыслями.

– Господин Фэйд… – проговорил старик, вторя моим словам. – Он, знаете ли, человек такой… Ну… У себя на уме…

Это было более чем забавно слышать от Себастьяна, но ново приобретаемый профессионализм позволил мне сохранить серьёзное выражение лица, а под моим взглядом старик понял, что я хотел бы узнать больше деталей.

– Господин Фэйд так часто здесь бывает, знаете ли, что уже и не приметишь чего особого… – Себастьян пожал плечами, немного стыдливо, так, что ему пришлось отвести взгляд в сторону. – Я ведь его видел много раз, знаете ли, и вот он, стало быть, всегда при своём…

Я приложил усилие, чтобы мой взгляд выглядел еще более испытующим, заставляя старика говорить.

– Ну я же говорю, господин детектив, этот вот Фэйд, он у себя на уме. Человек активный, то тут, то там появится, маякнёт, но в события не вмешивается. А тут…

Старик вновь запнулся, и потупив взор, что-то прокряхтел.

– Себастьян, уважаемый, – напомнил я старику о своём присутствии, – если вы видели, что-то заслуживающее внимания – скажите.

И поскольку старик не спешил говорить, он теперь просто смотрел перед собой, как если бы я всё еще стоял напротив окна, мне пришлось нажать на него, напомнив о своём вопросе еще одной репликой.

– Себастьян, два дня назад господин Фэйд покинул свою квартиру, вечером. Он вышел, чтобы сходить в магазин и исчез! Все ваши камеры и служба безопасности сошлись на том, что мужчину нигде не видели. Он не заходил в лифт, тем более не покидал территорию жилого комплекса. Вы, судя по всему, единственный, кто может помочь в этом деле!

Старик посмотрел на меня, его взгляд был растерянным, он словно не знал куда приткнуться. Пожав плечами, этот жест давался ему столь гармонично, Себастьян подошёл к своей двери уставившись на внешнюю линзу глазка, в выпуклости которой отражался тусклый свет потолочной лампы, принялся рассказывать:

– Я смотрю в этот дверной глазок, стало быть, сколько себя помню! Я вижу там едва ли не всё, что обычно утаивается от взглядов людей, понимаете?

Я едва заметно кивнул, призывая старика продолжать.

– Впервые я увидел там господина Фэйда еще давно… очень давно. Был март-месяц на дворе, но не здесь, а там…

С этими словами старик кивнул на собственную дверь. Я смутился, не понимая, о чём шла речь.

– Ого, господин детектив, что это был за день… – протянул Себастьян. – Месяц то уже март к концу близился, тепло, в ветре пахнет свежестью, но народу собралось столько, что и тесно и смрадно… – старик, с задумчивым видом, кивнул. – Все пришли за зрелищем, но в кои то веке в толпе царило смятение, не все, ой не все разделяли настроение короля. Филип IV, меж тем желал смерти мужчине, коего семь лет держали в темницах, чьё тело сломали многократно, но чей дух лишь закалился в пламени страданий.

Здесь мне бы в пору было остановить старика, призвав сумасброда к здравому смыслу, но старик приобрёл столь удивительную живость в своём повествовании, что вмешиваться в его рассказ я не смел.

– Жак де Моле10, двадцать девятый и последний магистр ордена тамплиеров, привязанный к столбу, должен был быть сожжён на глазах тысяч людей. Семь лет изнурительных допросов и истязаний не прошли бесследно! Великий магистр был уже совсем не тот, что раньше. Оговорив своих братьев по ордену, он в конце концов нашёл в себе силы опровергнуть оговоры, данные в адрес тех, кто еще оставался в живых. И, хотя у ордена складывались неплохие отношения с простым людом, в Париже в тот день царило замешательство, слишком сильно было влияние Папы.

Я смотрел на Себастьяна, зубы у меня едва не скрежетали от раздражения, поскольку старик, в припадке своего чудачества, очевидно, позабыл об изначальном предмете нашего разговора.

– Там, на костре, Жак де Моле не отверг предложенное ему последнее слово, – продолжал Себастьян, то и дело закатывая глаза, словно вспоминая о событии, свидетелем которого он сам являлся, – но с уст его сорвалось вовсе не раскаянье, о нет… не такой был славный де Моле!

Старик рассмеялся, впервые обнажив ряд пожелтевших зубов.

– Славный де Моле призвал к божьему суду горе-короля Филипа, ну Филипа IV, стало быть, и Папу Климента V. В своей речи он заявил, что и тот, и другой переживут его самого не более чем на один год, однако уйдут они вовсе не с гордо поднятой головой, помимо их тела, сгниёт и их дух11.

Здесь Себастьян сделал паузу, старик смотрел на меня, улыбаясь, однако теперь выражение его лица не носило характер столь яркой эмоции, отчего становилось ясно – мой рассказчик испытывал восхищение тем, что извлекал из своей памяти, как если бы то были сокровенные «дары волхвоцарей», хранящиеся в самом дальнем уголке едва ли не бездонного «ларца» его памяти.

– Вы, господин Себастьян, – я откашлялся, бросая взгляд на дверной глазок, – видели всё это через ваш дверной глазок?

Старик, продолжая лыбиться, кивнул головой.

– А как же господин Фэйд? – я нашёл в себе силы изобразить улыбку. – Вы намеривались поведать мне именно о нём!

– Ах да! Да! Точно! – старик сложил тонкие ладони перед собой. – Верно ведь, господин Фэйд… Сперва я подумал, что мне то почудилось, так много людей было там, у помоста. Они все толпились, толкались, в первых рядах особливо! Когда я увидел Фэйда там, среди самых проворных зевак, я не сразу поверил своим глазам.

– Вы хотите мне сказать, – изумился я, – что господин Фэйд был там, среди людей, пришедших на казнь?

Себастьян закивал.

– Именно так, господин детектив! Всё так.

Я выдохнул, мне почудилось, что Сапфир, в этот самый момент, смотрел на меня из тени, собравшейся позади нас, и, несомненно, давился смехом.

Успокоившись, досчитав про себя до десяти, я вынул записную книжку из кармана и не торопясь, сделал запись. Всё это время Себастьян смотрел на меня.

– Так, понятно, большое спасибо за информацию… – проговорил я, всем телом давая понять, что намереваюсь вернуться обратно в коридор, но старик изменился в лице и эта перемена заставила меня остановиться.

– Но постойте же, господин детектив, постойте! Это же не всё!

– Не всё? – переспросил я.

Себастьян замотал головой,

– После того как дым от костра рассеялся, я еще видел многие вещи, очень много всего видел, господин детектив. Но вам, наверно, всё это не интересно…

Старик потупил взор, но лишь на мгновение, после чего на меня вновь была обращена пара обрамлённых морщинистой кожей глаз.

– Спустя какое-то время, когда я вновь увидел эшафот, Париж был уже совсем другим. – протянул Себастьян, а его взгляд устремился куда-то вдаль, явно он видел шпили Нотр-Дам де Пари, так, что я тоже повернулся и проследил за его взглядом. Мне же была видна лишь темнота, безмерно расстилавшаяся повсюду, поглотив как всякое пространство, так и понимание об оном.

– В то январское утро небо над городом затянули столь плотные тучи, что о расположении солнца можно было только гадать, – продолжал Себастьян. – Народу было тьма, все возбуждены, кричат на свой лад. На помост ввели Людовика XVI12. Он был растерян, лицо выдавало всё, особенно глаза…

– Вы и такие детали можете видеть через этот ваш дверной глазок? – изумился я, стараясь не выдавать в своём голосе очевидной иронии. Однако Себастьян не придал моим словам значения.

– Он испугался… Завидев раму аппарата, что отсекал головы в мгновение ока. Ноги у него подкосились так, что он бы рухнул на насквозь пропитанные кровью доски помоста, если бы ни два молодых якобинца, удерживающие его за плечи….

Себастьян вновь растворился в собственном рассказе, его слова, слетая с губ словно ястребы устремлялись на то тонкое полотно реальности, что должно было разделять мир реальный и плод стариковского воображения. Этакая перепонка, призванная чутко реагировать на колебания мысли, она, разумеется, не могла выдерживать натиска слов старика, обрываясь и исчезая, материя миров сливалась, я же следовал за голосом, Себастьян продолжал рассказывать:

– Король, если и сопротивлялся, так только для виду, сил у него не было, как и надежд на избежание уготованной участи. Когда Людовика приложили к гильотине, его глаза расширились от ужаса, усиленного видом толпы, собравшейся вокруг эшафота. Все эти люди, простой народ, в одеяниях столь же скромных, что и всегда, теперь растеряли человеческий облик. Их тряпьё, камзолы, трико, брюки, головные уборы были заляпаны кровью. Кровь оставалась и на их коже, лицах и руках. Свернувшись, кровь засохла на лицах тех революционеров, чья жажда мести никак не могла утолиться. По глазам многих становилось ясно, что жажда расправы над теми, кого они обозначили своими врагами, отпечаталась на их душах. Толпа кричала, неистовствовала при виде короля, который проживал последние минуты своего существования, но сам Людовик вперился взглядом в одного единственного человека, выходца из толпы, неприметного, но выделявшегося из многих как бельмо на глазу.

Себастьян сделал паузу, я же не нуждался в пояснениях, покуда теперь сам видел описываемые события. Самом первом ряду тех, кто подобрался вплотную к помосту, стоял невысокий, полноватый мужчина, одетый в наряд, соответствующий ситуации и времени. Его одежда, столь же замарана кровью и прочими нечистотами, как и у остальных собравшихся, не могла скрыть в нём личность искомого мною Фэйда, особенно теперь, когда я воочию видел его и не в первый раз.

Мужчина стоял на своём месте, пока вокруг него бушевала толпа, он же был спокоен, совершенно неподвижен, он стоял и смотрел, глядел прямо на короля, и именно он, пропавший без вести господин Фэйд, очутившийся в этом времени и месте, стал причиной подлинного ужаса Людовика.

Когда лезвие гильотины со свистом прорезало воздух, преодолев отмеренный инженером путь, и остановилось в своей конечной точке, отделив голову короля от его плеч, толпа на миг стихла. В воцарившемся молчании, когда все разом замерли и затаив дыхание наблюдали за происходящим, Фэйд внезапно пришёл в движение. Несмотря на свою комплекцию, мужчина ловко запрыгнул на помост, помогая себе руками. Едва встав на ноги, Фэйд в два прыжка сократил дистанцию, оказавшись у гильотины. Только теперь я понял, что причиной воцарившейся тишины и безмолвия было вовсе не замешательство и не значимость момента, все собравшиеся вокруг помоста, а также и те, кто были на нём, замерли, аки восковые фигуры. Сам воздух замер, и направив взгляд в небо, я увидел замершую в сером небе стаю птиц.

Я вновь посмотрел на гильотину, а Фэйд, нисколько не смущённый моим присутствием, схватил отсечённую голову короля, схватил за самые уши – так, чтобы ловчее удерживать её перед собой. Кровь не лилась из рассечённых артерий и вен, не била пульсирующая струя и из оставшейся части шеи, что сохранилась на плечах тела.

Фэйд, удерживая голову Людовика, посмотрел на меня. Наши взгляды встретились точь-в-точь, как и тогда, у старинных часов. Улыбка, едва заметная, коснулась его губ, одутловатое лицо приобрело оттенок азартной весёлости. Мне же показалось, что Фэйд собирался что-то сказать, однако это оказалось лишь сиюминутной видимостью, а уже в следующее мгновение мужчина повернулся лицом к застывшей толпе. Фэйд сделал шаг, другой, по направлению к краю.

Всё вокруг ожило столь же внезапно, как и замерло неопределённое время назад. Однако теперь, видя стоящего перед ними мужчину, по всем признакам выходца из их собственного «мира», люди замерли, не лишаясь тока времени. Они смотрели на Фэйда, который, продолжая удерживать голову короля, поднял её перед собой и вверх, словно демонстрируя свой трофей.

– Жак де Моле! – прокричал Фэйд, и я впервые услышал его голос. – Жак де Моле, ты отомщён!

Толпа, словно преодолевая хрупкое оцепенение, разразилась овациями, рукоплесканиями. Господин Фэйд позволил своим рукам опуститься, голова Людовика, с глухим стуком, упала на дощатый пол. Бросив на меня еще один взгляд, мужчина с прежней ловкостью спрыгнул с помоста, буквально растворяясь в толпе.

Вместе с Фэйдом, бесследно исчезнувшим в толпе, исчез и я сам. Будучи вновь охваченный странным ощущением слабости меня словно несло течением, а всё что я видел – были цвета, всполохи, блики, какофония звуков и красок, словно волной, захлестнула меня и неделикатно вышвырнула на берег моего же сознания. Уже со знакомым чувством разочарования я обнаружил себя в коридоре между дверей жилых квартир. Та дверь, что вела в квартиру старика Себастьяна, теперь была заперта, и, принимая во внимание уже имевшийся у меня опыт, я не стал особо упорствовать в попытках её открыть.

Я лишь вынул свой блокнот, взял карандаш и сделал некоторые записи.

– Очевидно новоявленный Пуаро зашёл в тупик, – прозвучал голос, по которому я уже начал скучать, из тени в углу коридора появилась фигура, очертания которой обретали материальность по мере того, как её обладатель всё больше являл себя свету потолочного светильника. – Что я говорил? Стоило ли надеяться на нечто иное…

Хриплый голос прервался, когда Сапфир зашёлся кашлем, в прочем, на этот раз это был совсем непродолжительная серия.

– Ты откусил кусок больший, чем изначально был в состоянии проглотить! – сказав это, Сапфир деловито подбоченился и кивком указал на дверь в противоположном конце коридора – квартира госпожи Сиро. – Не стоило тебе слушать эту дамочку… От таких, знаешь ли, одни неприятности.

Я же, не желая доставлять своему старому знакомому такого удовольствия, не обнаружил своего смятения. Закончив с записями, я пробежался взглядом по тому, что уже удалось собрать. Выходило так, что господин Фэйд жил жизнью, о которой его супруга практически ничего не знала.

– Ты спешишь с выводами, – сказал я, искоса оценивая выражение лица карлика, – не всё так печально, как тебе хотелось бы видеть, мой пессимистически-настроенный друг. Я на верном пути, хотя должен признать, путь этот оказался дольше, чем я ожидал.

Сапфир лишь усмехнулся, отводя взгляд в сторону.

– Скажи это кому-нибудь другому! – прохрипел карлик, не скупясь на издевательскую ухмылку. Он не оставлял надежд на мой провал.

– Господин Фэйд, столь аккуратный во всём, может водить за нос кого угодно, включая собственную жену, но вот меня ему обмануть не получилось. Как бы он не пытался, за каждым его шагом тянется след столь заметный, как если бы он был оставлен соусом для пресловутой лазаньи!

– Ну да, ну да, ты этакий Бладхаунд13, взявший след зверя! – Сапфир был готов украсить своё высказывание многозначительным плевком в пол, но вовремя опомнился, учитывая где он находился, и, бросив взгляд в объектив одной из камер видеонаблюдения, пренебрежительно фыркнул.

Я прошёлся по коридору в обратном направлении, двери все как одна, оставались неподвижными и более ни единого звука не проникло в это пространство микромира, единственным обитателем которого был я.

– Куда же ты скрылся, господин Фэйд… – спрашивал я себя, не стесняясь озвучивать свои мысли, понимая, что помимо Сапфира, насмехающегося над каждым моим шагом, никто в целом мире не мог услышать меня.

Я остановился у единственной двери, которая отличалась от всех остальных на этаже, и это был выход к лифтовой площадке. До настоящего момента я исходил из того предположения, что Фэйд не покидал коридора, коли ни на лифтовой площадке, ни в самих кабинах лифта ни одна из камер его не зафиксировала. Теперь же, принимая во внимание резвость, с которой мужчина ускользал от меня из раза в раз, я начинал сомневаться насколько верными были мои суждения.

Металлическая дверь, несмотря на внушительные габариты, поддалась легко под моим нажимом, не издав ни звука, открылась внутрь. На лифтовой площадке было пусто, однако в отличии от коридора, здесь присутствовали различные звуки, главным образом механического происхождения, и от того атмосфера казалась куда как более живой. Я уставился на одну из камер, висевшую под самым потолком у противоположной стены, понимая, что никто, покидающий коридор, не смог бы миновать хищного объектива и не попасть на глаза доблестным блюстителям домового порядка, однако я так же не питал иллюзий по поводу работы службы безопасности комплекса «Скай-Рокет», но вот непреклонность техники подвергать сомнению не стоило.

На площадку открывались аж три лифтовых шахты, все отделялись от внутреннего убранства хромированными створами. Но позади меня в одной из стен была еще одна дверь тоже металлическая, но совсем небольшая, и в довольно скромном исполнении. В верхней части двери было смотровое оконце, однако стекло было не прозрачным, разве что контуры того, что находилось с противоположной стороны можно было различить. Мне и этого оказалось достаточным, чтобы понять, что там была лестница, проходящая через этажи здания. Этот путь был наименее популярным у обитателей жилого комплекса, поскольку лифты работали исправно.

Я же подумал:

– А как обстоят дела с видеонаблюдением на лестничной клетке… – оттолкнув дверь, я не удивился тому сопротивлению, с которым она поддалась. Перешагнув порожек, я оказался в довольно ограниченном пространстве, освещаемом тёплым светом совершенно не «гламурного» светильника в антивандальном исполнении. У стены из грубо окрашенного бетона, но тем не менее чистой, стоял старенький диван, обтянутый потрескавшейся кожей, на диване сидел мужчина. Глядя на него сразу же становилось понятно, он не особо опережал моего пренеприятнейшего друга Сапфира в росте, что делало затруднительным оценку его параметров – называть его просто коротышкой или же полноценным карликом. Я предпочёл первый вариант, выстроив ассоциации. Когда мужчина повернулся ко мне, его лицо ещё больше напомнило мне о моём ненавистном друге. На меня смотрела пара глубоко посаженных глаз тёмного цвета, хорошо скрываемых в щёлочках между массивными, мясистыми веками. Одутловато-округлое лицо мужчины было не лишено морщин, так признаки пожилого возраста всё же пробивались наружу через сгустки плоти. Волос почти не было, если не считать редкую и жидкую растительность по периметру макушки. Если бы эта своеобразная причёска не разрывалась спереди, то вполне бы сошла за монашескую тонзуру. Одетый в старую коричневую кофту, пряжа которой местами столь заметно растянулась, что можно было видеть участки клетчатой рубахи под ней, мужчина носил столь же ветхие брюки, предназначенные разве что для вылазок в подъезд, а вместо нормальной обуви на его ногах были домашние тапки.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался мужчина, продолжая сверлить меня взглядом. Рядом с его правой ногой, на бетонном полу у дивана, стояла жестяная банка из-под растворимого кофе, теперь эта ёмкость служила импровизированной пепельницей, куда мужчина поспешил сбросить пепел от сигареты, тлеющей в его правой руке.

– Я полагал, – начал я издалека, – здесь у вас повсюду зона для некурящих.

Моё замечание было сделано таким тоном, дабы звучало скорее, как шутка, нежели упрёк. Однако мужчина, очевидно бессознательно, сжал губы в напряжённой гримасе, и быстрым движением избавился от недокуренной сигареты, погрузив её в банку. Полупрозрачный дымок ещё какое-то время струился из импровизированной пепельницы.

– Итак… – протянул мужчина, возвращаясь к своему вопросу, вынуждая меня представиться.

– Я здесь исключительно по делу, – сообщил я, – меня наняла одна из жительниц вашего комплекса.

Мужчина при этих словах окинул взглядом своды лестничной клетки.

– Подскажите, – продолжал я, – вы случаем проживаете не на тридцать первом этаже?

Мужчина кивнул, медленно, не отводя взгляда.

– В таком случае, вы возможно знаете семейную пару, что проживает в квартире 113? – и вновь мужчина ответил кивком. – Госпожа Сиро обеспокоена исчезновением своего супруга, господина Фэйда…

Я не успел закончить фразу, когда лицо моего собеседника вдруг исказилось в странной усмешке, при этом он фыркнул еще сильнее стирая границы различия между собой, кто бы он не был, и Сапфиром, откашлялся и покачал головой.

Я не отказал себе в одобрительной улыбке.

– Вижу вам это имя известно и кое о чём говорит!

– Меня зовут Фрэйн, – представился мужчина, не утруждая себя привычными в таких ситуациях церемониями. – Фрэйн Селак, если быть точным. Я учитель музыки, на пенсии.

Я нарочито приподнял бровь, выражая удивление столь необычным именем в этих краях, мужчина понял меня без слов.

– Я приезжий, всё верно. – пояснил Фрэйн. – Когда мне исполнилось семьдесят четыре, я покинул Хорватию, мою родину, чтобы остаток дней провести здесь.

– Здесь? – переспросил я, обводя взглядом пространство. Мужчина рассмеялся, но очень быстро зашёлся кашлем.

– Да не то чтобы здесь, на этом вот обоссаном диване! – при этих словах, Фрэйн приподнялся, как бы пытаясь увеличить дистанцию между утонувшим в диване задом и самим покрытием дивана. – В этой стране, парень. В этой вот долбаной стране…

Я ответил мужчине широкой улыбкой.

– Так или иначе, господин Селак, – я обратился к нему по фамилии, – вы живёте в очень дорогом комплексе, и, смею предположить, не обременены борьбой за выживание.

Фрэйн смерил меня ехидным взглядом, ему пришлось по вкусу моё высказывание, вне всякого сомнения.

– Я своё поработал, уж будь уверен, парень! Я всю жизнь был учителем музыки, работал как в школе, с этими детьми, чёрт бы их подрал, и в колледже искусств, со студентами, которым, если что и интересно, так точно не учёба.

Селак сплюнул, но разумеется не на пол, а в свою же пепельницу разом положив конец вытягивающемуся, тонкому дымку.

– Так, – сказал я, понимая, что мужчина был явно нерасположен откровенничать, – а что там насчёт господина Фэйда из сто тринадцатой квартиры?

Селак вновь фыркнул и покачал головой.

– Это из-за него я здесь, парень.

Сказать, что этот ответ удивил меня – ничего не сказать, и я тут же сообщил об этом своему собеседнику.

– Да, да, не удивляйся ты так. Всё началось давно. Я еще работал в долбанном колледже, когда всё началось.

Инцидент 1

– Я тогда жил в местечке под названием Грожнян – это совсем крохотная деревушка вокруг старинного замка, пережившего больше потрясений, чем морщин на заднице Пап Римского. Кто только не правил старым замком Грожнян и византийцы, и венецианцы, австрияки тоже руку приложили, ну и без итальянцев дело не обошлось. Так вот, помнится, в году так шестьдесят четвёртом, я купил у одного итальяшки, коих там куча, подержанный Фиат. Начал на нём по выходным загород гонять, особливо летом. Места там живописные, скажу тебе, а среди студентов колледжа, где я работал, то и дело попадались девицы – не прочь юбки скинуть на берегу горных озёр, если понимаешь, о чём я говорю, парень.

– Так вот, как-то поехал я в горы рано утром и уже когда мчался по местному серпантину, спохватился, что оставил дома очки солнцезащитные, там без них тяжко, парень, слепит глаза и это не сиюминутное явление. Однако, когда это осознал, уже шёл на подъём, едва ли не треть горы позади, разворачиваться негде. Ну я что, пальцем деланый, что ли? Зажмурился так сильно, что похож был на сушёную хурму, что те итальяшки продавали туристам. В общем, когда я уже было поднялся на гору, слева от меня раскинулись густые заросли леса, а справа – пропасть, метров так восемьдесят. Солнце там на вершине ещё пуще прежнего светит, в какой-то момент я не выдержал и закрыл глаза! Ну не на долго, секунды считанные, чтобы пятна хоть перед глазами плясать перестали, когда же приоткрыл – вижу, как на меня мчит огромный грузовик! Я едва сообразил, что того мгновения хватило, чтобы я на встречную полосу выкатил.

– Дальше, парень, всё как во сне! Я дёрнул руль, к счастью не вправо, а то мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали. Машину мою увело влево, прямиком в лес. Там хоть и не обрыв, но склон крутой, на такой скорости меня потащило под гору. Я видел лишь как стволы деревьев с безумной скоростью со всех сторон надвигаются на меня! Я буквально сросся со своей колымагой, дёргая баранку инстинктивно! Одно дерево миновал, второе, третье, машину подбрасывает, и тут я увидел его….

Селак, в этот момент, сделал первую продолжительную паузу в своём повествовании. Я же заметил, что это промедление было вовсе не для того, чтобы мужчина перевёл дыхание, скорее ему требовалось подобрать нужные слова, прежде, чем он продолжил.

– Там, среди кустов, ветви которых сплелись как паутина, я увидел его! – сказав это, Селак посмотрел на меня пристально, как если бы ему нужна была обратная связь, я же сумел только кивнуть. – Это был он… Этот чёртов Фэйд. Стоял там, как ни в чём не бывало. В костюмчике своём, как если бы на работу собрался… Ага, на работу! Чёрта с два! На работу в эти дебри!

– Вы хотите сказать, – я осмелился перебить Фрэйна, – что вы увидели господина Фэйда там, тогда, в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году? Он был там, в Хорватии?

Селак ничего не ответил.

– Я промчался мимо него, но его облик словно отпечатался в моём сознании. В следующий момент последовал удар. Моя колымага, наконец, врезалась во что-то, что смогло остановить её кавалькаду. Это была торчащая из земли скала, поросшая кустами орешника. От удара я ошалел. В ушах звенело, перед глазами мелькало, руки тряслись. Я не сразу понял, что моего носа коснулся запах горения, что-то пошло не так с проклятой тачкой, загорелась топливная система. Нужно было бежать, любая секунда могла стать последней, понимаешь?

Я поспешил дать понять Селаку, что понимал, о чём он говорил.

– Я же сидел как к месту прибитый, попросту не в силах заставить своё тело шевелиться. И тогда, повернув голову вправо, я увидел сидящего на пассажирском сиденье Фэйда! Он, всё в том же костюме, со столь же странным выражением на лице, словно бы происходящее вокруг его касалось лишь в самой отдалённой степени, принялся вытаскивать меня из кабины. Он отстегнул ремень безопасности, и, опёршись руками о сиденье и приборную панель, вытолкнул меня ногами наружу. Я выпал, откатился на несколько метров, затем попробовал встать – не получилось, продолжил ползком. Так я разорвал дистанцию, отдалившись от горящего автомобиля на добрых пятьдесят метров и укрывшись за толстым стволом дерева я перевёл дыхание. В следующий же миг последовал взрыв. Я замер, время вокруг меня словно остановилось на секунду-другую, но вновь пошло словно кто-то запустил хронометр.

– Вы осмотрели останки своего автомобиля? – спросил я, – предварительно дав Селаку некоторое время собраться с мыслями. Мой блокнот и карандаш были уже наготове.

– Разумеется я осмотрел машину, парень! В те далёкие годы, знаешь ли, машина дорогого стоила! Но еще больше меня беспокоила судьба того, не весть откуда взявшегося чудака, что спас меня!

– На тот момент, как я понимаю, вы еще не были с ним знакомы? – уточнил я, делая запись в блокнот. Селак дал понять, что моё предположение было верным.

– На месте случившегося не было обнаружено никаких следов чьего-либо присутствия, – пояснил Фрэйн. – И когда я рассказывал о том, что случилось, на меня смотрели как на сумасшедшего! Один психотерапевт, специализирующийся на посттравматическом синдроме, даже заключил, что это всё плод моего воображения. И знаешь, парень, этому олуху поверили даже те, кто знал меня до этого. Сочли меня психом…

Про себя я отметил, что этих людей можно было бы понять, и я, скорее всего, придерживался бы похожего мнения в отношении Селака, не имей я тех сведений о господине Фэйде, что уже были собраны.

– Все эти умники пытались казаться мне настолько убедительными, обосновывая свои теории, как если бы это они были там, а не я. Что же, я бы посмотрел на их лица, если бы самые ярые из них были там, где мне приключилось столкнуться с треклятым Фэйдом во второй раз!

– Во второй раз? – изумился я, а Селак ухмыльнулся в ответ.

Когда холодные ветры только начинали заигрывать с пожелтевшей листвой, сентябрь впервые выглядел столь драматично в Онеге, после череды бессмысленных столкновений, сопровождавшихся характерными последствиями как для самого города, так и для его жителей.

За последние восемь месяцев этот северный городок в Архангельском крае уже неоднократно переходил из рук в руки, попадая под влияние то одной, то другой из враждующих сторон. И каждый раз, меняя своего «хозяина» город преображался до неузнаваемости. Речь не шла о пропагандистских акциях и листовках, которые распространяли противники, словно удобрения для лучшего «урожая взаимной ненависти», и не касалось это архитектурного облика Онеги, который изменялся существенно и стремительно под ударами артиллеристских снарядов. Главные изменения читались в лицах местных жителей, которые, несмотря на свою малочисленность и тесные довоенные знакомства, распалили «угли взаимной ненависти» и ледяное поветрие молчаливого подозрения витало в воздухе, сковывая рты тем, кто ещё недавно мог с непринуждённой лёгкостью обмениваться улыбкой и приветствием, встречая соседа на улице.

На пике недавно ушедшего лета, в самом конце июля, монархические силы, заручившись поддержкой англичан, провели одно из самых своих эффективных наступлений, заставив защищавших свои позиции «красных» бежать. Тем, кому бегство не удалось, встретили свою смерть на виселице, в назидание жителям города, привыкшим к своему положению, «заложникам» утратившим надежды на нормальный ход жизни.

Интервенты наступали с моря и с Железнодорожного направления, но англичане не проявляли прыти в боях, предпочитая оказывать огневую поддержку «белым» Эти люди, специалисты своего дела, были присланы сюда в незначительном количестве под самыми туманными предлогами, чтобы не допустить «зарождение болезни», которая грозила распространится подобно эпидемии и достичь их родных порогов. Однако, проведшие в этих негостеприимных краях какое-то время и вкусившие горечь опыта, многие из них понимали, что их правительство руководствовалось совсем иными мотивами.

Лейтенант Сайфер Митчел, полевой врач, прошедший крещение окопами недавней войны на западном фронте, теперь с изумлением наблюдал, как он и его товарищи поменялись местами с теми, против кого они сражались ещё совсем недавно. В его памяти всё чаще всплывали агит-плакаты, на которых немецкие солдаты традиционно обличались беспощадными убийцами, но здесь, вдалеке от освещаемых британской прессой событий, происходили события, точь-в-точь ожившие и сошедшие с тех самых плакатов.

Сайфер и другие военнослужащие империи, которых здесь именовали «интервентами» имели приказ оставаться как можно ближе к линии сосредоточения и не вступать в огневой контакт с противником без особого распоряжения. Оборотной стороной этой медали было то, что двигаясь вслед успешному наступлению колонны белого генерала Вуличивича, Митчелл наблюдал кровавые последствия чинимого раздора. И если вид трупов в их последнем, навсегда застывшем вопрошании к милости врага, уже не производил на мужчину особого впечатления, то становясь свидетелем совершаемого преступления, будь то мародерство, жестокое обращение с гражданскими, насилие над женщинами, душа лейтенанта сворачивалась в тугой жгут, закручивающийся вокруг его шеи, угрожая «моральным удушьем»

У них был приказ не вмешиваться в отношения местного населения, однако воздержаться от оказания помощи или пресечения особенно дерзкого преступления, Митчеллу удавалось не всегда. Вышестоящие офицеры, впрочем, закрывали на это глаза, и дальше устных замечаний дело не шло.

Силы генерала Вуличивича, не без огневой и тактической поддержки «интервентов», выдавили «красных» из Онеги, самые удачливые защитники большевизма бежали через деревню Наволок, что под Плесецком.