Ещё мы очень боимся, что о Солнечном переулке вспомнят какие-нибудь инвесторы и строители, снесут нашу маленькую жизнь и построят на её месте продолжение огромного города. Этой страшилкой старичок из дома № 3^А пугает взрослых и детей почти на каждом застолье в палисаднике.

Да, жителей в нашем переулке так немного, что почти все мы умещаемся за большим столом во дворе. В пятиэтажных домах по два подъезда и по две квартиры на лестничной площадке, а в трехэтажных – по одному подъезду и тоже по две квартиры на каждом этаже. Вот и посчитайте, сколько у нас всего квартир. Посчитали? Нет? Ну и ничего страшного. Такие подробности вам уже, наверное, и не нужны.

Кому сейчас интересны подробности? Хотя… Именно в нашем переулке они очень важны. Дедушка из дома № 3^А говорит, что во всём мире люди уже давно живут без этих самых подробностей, и именно поэтому значения не имеют даже глобальные события. Я хорошо запомнил эту мысль, потому что взрослые её долго обсуждали.

Поговорить о том, что же в большом мире никому больше не интересно, – любимое занятие наших жителей за большим деревянным столом в тёплое время года. Дети обычно бегают вокруг стола и рядом на площадке, шумят, играют в разные игры, а я всегда сижу в беседке неподалёку и жду, когда подрастут Ира и Димка из дома № 7 и станут называться подростками. Пока подросток тут один – я, но мне совсем не одиноко. Я всё ещё могу верить в чудеса и уже начинаю понимать, о чём говорят взрослые.

Раньше подростков было больше. Я не успел с ними поговорить по душам. Теперь они тоже стали взрослыми, а некоторые даже переехали, поженились там с кем-то, стали жить самостоятельно, и… наверное, их сожрал большой город, потому что они не приезжают в гости.

Должен сразу признаться, что и подросток-то я – «почти». Так меня называют родители, потому что мне исполнилось одиннадцать лет. Я хотел было сказать, что я ещё ребёнок, но вижу, как им хочется почему-то, чтобы я быстрее вырос, как они гордятся тем, что я старше всех детей в Солнечном переулке, и решил их не расстраивать – подросток, так подросток.

Я знаю всех жителей переулка по именам и фамилиям. Только старичок из дома № 3^А ходит у нас без имени. Все его называют «дедушка». Мне неудобно спрашивать, как его зовут. Если бы он хотел, чтобы мы называли его по имени и отчеству, он бы уже сто раз нам их напомнил, как любит напоминать про всё остальное. Живёт он в маленькой квартире на первом этаже один, так что даже и не подслушать, как его родные называют.

Несмотря на то что мы все любим подробности, лишних вопросов у нас задавать не принято.

«Лишними» моя мама называет те вопросы, вместо ответа на которые хочется заплакать или врезать. Два года назад я специально выучил и запомнил слова «бестактность» и «деликатность», которые очень любит мама, но в школе они мне не пригодились. Если они мне вообще никогда не пригодятся – не беда. Я люблю узнавать новые слова и понимать их значение.

Каждый житель Солнечного переулка ходит на учёбу и работу в огромный город. Некоторым не нравится наш несовременный двор, и они убегают в центральные районы города, где всё сверкает и шумит. У нас даже есть три пустые квартиры, которые продаются, но их никто не покупает.

Мама говорит, что наш переулок – это уникальное место. Я ей верю, хотя я ещё мало где бывал. Может, и уникальное.

Я не знаю, как должны расти мужики. И никак не могу понять: если папа с дедушкой знают, почему они по-хорошему с мамой не поговорят? Она вполне договороспособная. Она сама так и говорит: «Со мной всегда можно договориться. Я договороспособная». Ошибается. Нет. Не всегда, конечно… У меня не получается. Ну так я ещё и не взрослый человек. А эти двое? Непростая тема. Я много думал по этому поводу.

Мама у меня совсем не строгая, но мне всегда хочется сделать так, чтобы ей было приятно. Скрипку я не очень люблю. Точнее, так: мне нравится слушать скрипку, но совсем не нравится на ней играть. Педагог в музыкальной школе сказал мне, что великого музыканта из меня не получится, что я совсем не расту в музыке, что мы «топчемся на одном месте» и что меня не посещает вдохновение. Врать не буду. Не посещает. Я погуглил. Знаю, что такое вдохновение. У меня такого не было. Точно. Я попросил педагога маму не огорчать. Она в меня верит. Никто не верит, даже я сам, а она верит. Ну что мне, сложно, что ли, в школу музыкальную ходить? Я уже и привык. Немного осталось.

Сам я люблю рисовать, но в художку меня не записали, потому что «мама не может разорваться» и водить меня сразу в три школы: обычную, музыкальную и художественную. Когда я сказал ей, что можно было бы не ходить в музыкальную, она сильно расстроилась. Я не люблю, когда мама расстраивается, поэтому мне приходится расстраивать папу и играть на скрипке. Сложная штука жизнь.

Так я про имя. Мне, вообще, по-крупному всё равно, как меня называют. Ноль эмоций. Только когда не Костик… Вот тут я так бешусь иногда!

Ну кто-то по глупости. Ладно. Один раз скажешь, чтобы больше так не называли, и нормальный человек поймёт. Если не поймёт, значит совсем дурак или на ссору нарывается. Противно так звучит: «Костик». Будто я хомяк какой-то. Будто меня сразу обидеть хотят, или типа «не мужик», а вот… Костик! Ещё бывает с такой интонацией произносят, словно обозвать хотят или принизить. И не всем же показать можно, что обиделся.

Я стараюсь на Костика вообще не отзываться. Даже голову не поверну. Но… Втайне я знаю, что я – именно Костик и никто другой. От этого я ещё больше расстраиваюсь.

Как я это понял? Очень просто. Ну должно же имя что-то значить? Должно чувства вызывать? Для меня и Костя, и Константин, хотя бы и Алексеевич, и Костян – пустой звук. Как слово «здравствуйте». Понимаете? Мы же все знаем, что это слово значит, но совсем об этом не думаем. Произносим его без всякого значения: «Здравствуйте». И чувств после этого никаких нет. Вот когда мне дедушка из дома № 3^А говорит: «Будь здоров, сосед», – мне приятно. Отношение чувствуется. А от «Костика» меня прям подрывает! Тоже сразу – «отношение»…

И вот какой фокус: когда мама подходит перед сном пожелать спокойной ночи или просто так – обнимет, по волосам погладит, в макушку чмокнет и вдруг скажет «Костик», у меня в такой момент от этого имени мурашки по спине! Мне хочется обнять её, прижаться и притвориться маленьким-маленьким и сидеть так долго.

В такие моменты «Костик» – лучшее слово на свете! Самое красивое слово! Наверное, если бы мама его чаще повторяла, у меня могло бы и вдохновение случиться. Но я почему-то не могу ей и этого сказать. Я тут же вырываюсь из её объятий, говорю что-нибудь типа «ну ма-а-а-ам» и ухожу к себе в комнату. А потом сижу и почти реву. Как с этим со всем быть? Как справиться, чтобы не убегать от самого приятного?

Теперь я жду, когда подрастут Ира и Димка из дома № 7. Им пока по девять лет. Они дружат с самого начала, как родились. Ходят в один класс. Их там дразнят, что они влюбились друг в друга, но они не злятся. Это не так. Не влюбились. Просто нормальные ребята. Соседи. Оба совсем не вредные.

Однажды они что-то во дворе заскучали, а я в беседке сидел, как всегда. И я услышал, как Ира сказала: «Пойдём с Костиком поболтаем?» – а Димка переспросил: «С Костиком? Пойдём».

Я удивился. Они оба так не противно это слово произнесли. Очень похоже на мамину интонацию. Будто они что-то очень хорошее и приятное этим именем назвали. Кого-то, конечно, но мне неудобно так говорить.

Я с ними болтать не стал. Сказал, что очень занят, и ушёл. Но сказал с уважением и по-доброму. Я сразу понял, что мы с ними в будущем обязательно подружимся. Надо только подождать немного.

Потом я вспомнил, как мама повторяла фразу «вначале было слово». Точно! Есть не пустые слова. Магические! «Костик» – моё магическое слово! Я по нему могу вычислять своих и не своих людей. Жалко только, что своих я пока только троих нашёл, и то двое из них третьеклашки.

Может, я даже когда-нибудь и женюсь. Странная мысль, конечно. Терпеть не могу про это разговоры, но если кто-то из девчонок умеет говорить имя Костик как мама, то можно будет подумать. Это же будет чудо?

Когда я первый раз был у него в гостях, то пытался быть вежливым, спросил, как его зовут. Он ответил: «Называй меня дедушкой». Я подумал тогда, что тут точно дело в чуде каком-нибудь, и больше никогда не спрашивал.

У меня у самого не было родных дедушек. Я вопросов не задавал, а сами родители мне пока не объясняли, куда они делись. Но у других-то детей деды были. Мы в садике этот вопрос обсудили. Ребята сказали, что обязательно должно было быть аж целых два деда. Вывод сделали такой: мои или умерли, или потерялись.

Про «умерли» дома вообще никогда не говорили, даже когда в доме № 9 бабушка Наташа умерла и мы видели настоящие похороны: как гроб в машину погрузили, и медленно машина по переулку поехала, и впереди неё несколько человек шли и гвоздики на дорогу кидали. Меня мама смотреть не пустила, я из окна подглядывал, хотя бабушку Наташу я знал хорошо. Она мне однажды подзатыльник дала, когда никто не видел. Но я не обиделся, я тогда её астры затоптал.

Родители то, что с бабушкой Наташей случилось, даже нормальным словом не могли назвать. Они пытались выражаться непонятно и неконкретно, типа «ушла», «покинула нас» и «её с нами больше нет». Это потом уже мне во дворе всё объяснили, но грустно мне не было.

Я понял, что «умерла» – это грустно, когда на следующее лето астры на клумбе никто не посадил. Какие-то другие цветы были, а астр не было. И тогда я сообразил, что когда человек умирает, то, наверное, не только сам уходит, но и ещё много чего с собой красивого и интересного забирает.

Без бабушки Наташи не стало не только астр. Без неё не стало ковров на железном турнике во дворе. Никто больше их туда зимой не выносил. У нас вообще ковров дома нет. Но ковры – это весело. По ним можно было колотить палкой и бросаться в них снежками.

И убегать от подзатыльника уже было не от кого. Больше никто так о клумбах не беспокоился и не караулил нас у цветов с криком: «Вот сейчас я вам задам, паршивцы!» Подзатыльник – это, конечно, немного обидно. Но один раз всего было. И убегать от этой бабушки было прикольно. Она, когда ходила, вроде нормально двигалась. А когда бегала, это смешно было до колик! Как клоун в цирке. Так вот только когда я увидел клумбу без астр, то заплакал. Я вдруг понял что-то про «умерла».

Про «потерялся» тоже всё понял, когда мне мальчик в садике рассказал, что его дед всё время теряется и родители кладут ему записку в карманы одежды, потому что иногда он забывает дорогу домой. Это вообще понятно. Мне мама такую записку тоже в карман куртки всегда засовывала. Хотя зачем? Я же один – никуда. Но она говорила, что на всякий случай. После истории о деде я понял на какой. Решил ещё в детстве так свой адрес выучить, чтобы никогда не забыть. Выучил. Не забуду.

Дедушка из дома № 3^А никогда не потеряется! Память у него суперская! Он помнит всё! Даже то, чего не может помнить. Иногда как начнёт про совсем дремучие времена рассказывать, будто сам всё видел, а я думаю: он же ещё и не родился тогда, как у него так получается рассказывать? Вот с ним я и решился поговорить про то, о чем боялись родители.

На моё удивление, дедушка обрадовался! И болтали мы с ним на эту тему до самого вечера. Главное, что я точно узнал: смерти нет! Это была отличная новость! Потому что я очень переживал за родителей… Дедушка говорил со мной не для того, чтобы меня успокоить или обмануть. Он был очень честным в этом разговоре. И сколько бы я ему дополнительных вопросов ни задавал, отвечал мне снова и снова. И нигде не запутался. Точно не соврал. Не доверять ему по этому поводу у меня оснований не было. Тем более что он всё рассказал мне про свою жену, которая до сих пор с ним, в этой самой квартире, хоть все остальные и думают, что она умерла. Но дедушка знает, что она не умерла, потому что она всегда рядом, и если очень хорошо прислушаться, можно услышать, как она ласково называет его по имени.

Мы с ним сели на диван и решили помолчать и подождать. Где-то час так сидели в тишине. И мне показалось, что я тоже слышал. Ну не чудо разве?

Нет, конечно, я ненадолго уснул, буквально минут на пять, но я точно что-то слышал! Я ж не дурачок. Меня не так легко обмануть. Только имя не запомнил, но как-то она его назвала.

И тогда я понял! Вот почему он просто «дедушка» и имени своего никому не говорит. Может, оно у него типа Костика, и никто, кроме жены, его не умеет произносить так, чтобы приятно было. А зачем тогда вообще?..

Мама спросила, обещаем ли мы играть мирно, не будет ли нам скучно? Мы с Таней пообещали и сказали, что скучно не будет, хотя и не были в этом уверены. Тогда мама с тётей Мариной ушли на кухню, а к нам в комнату закрыли дверь. Я знал почему – шушукаются. Мы с Таней были не против посидеть одни. Хотя нам очень хотелось послушать взрослые разговоры.

Таня сказала: «Болтают». Я ответил: «Да». С этого началась наша с ней беседа.

Таня сказала: «Когда они разговаривают, всё время меня в комнате оставляют и дверь закрывают, так что я даже не могу посидеть и послушать, что они обсуждают». Я подумал: зря взрослые считают, что в пять лет человек ничего не понимает.

Тане было совсем не жалко показать мне игрушки на ёлке и даже разрешить подёргать их немного. Почему-то их всегда хочется подёргать. Особенно на чужой ёлке. Одну игрушку я даже сломал. Не разбил. Она небьющаяся была, но погнул как-то. Мы её перевесили поближе к стене, чтобы взрослые не заметили. Хуже не стало.

Потом мы стали думать, во что бы нам поиграть. Таня достала коробку с конструктором, который ей подарили давно, наверное, на день рождения. Она эту коробку даже не открывала, потому что не очень любила конструкторы. Вдвоём всегда веселей и легче с любой новой игрушкой разбираться.

Это оказался не очень девчачий конструктор. Я такой как-то раз с папой собирал. Он несложный, если второй раз собирать. В результате получается что-то похожее на динозавра. Но чтобы было интересно, нужно хотя бы любить динозавров. Таня их не любила.

Я сказал, что если ей будет совсем скучно, то мы можем придумать другую игру. Но Таня оказалась вежливой девочкой и сделала вид, что ей нескучно. Мы даже смеялись, когда я вместо передней присоединил динозавру заднюю лапу. А я специально так сделал, чтобы ей было веселей. Потом я отсоединил лапу от неправильного места, дал Тане детальку, чтобы она попробовала присоединить её сама, и показал, куда правильно. Она так смешно это делала! Сначала тоже для шутки присоединила не туда, и мы смеялись оттого, что у нас такое кривое чудище получается.

А потом она разломала то, что я уже собрал, и решила начать всё заново. Мне было совсем не обидно. Это же не мой конструктор. Это же её подарок, а я был в гостях. И потом – она так забавно себя вела, что мне становилось всё веселее и веселее, будто в меня смешинка попала. Я так хохотал! И она хохотала! И тут случилось чудо…

Вдруг совсем расхотелось смеяться, и мы молча уставились друг на друга. Я не знаю, что такое интересное она увидела во мне, но вот она оказалась красивее всех, кого я видел раньше.

У неё были белые-белые брови и желтые ресницы. Почти золотые. И какие-то очень яркие щёки, как у куклы, будто она их накрасила, но я точно видел, что не накрасила. И две веснушки – одна на щеке, а другая на подбородке, или родинки, но очень красивые. А ещё у неё были пушистые светлые волосы, такие же белые, как брови. Волосы были собраны в косички, но растрепались и очень смешно наэлектризовались.

Она сидела спиной к окну, а в стекло ярко светило солнце. От его лучей казалось, что у неё волосы на затылке поблёскивают, как дождик на новогодней ёлке. Мне почему-то очень сильно захотелось кончиками пальцев потрогать эти волосы. Именно сверху, на затылке. Такое желание нормальное, будто кошку погладить. У меня дома кошка. Я протянул к ней руку, и… в этот момент дверь в комнату резко открылась, и вошла мама со словами: «Костя, пора домой».

Я не знаю, что со мной произошло, но я не отдернул руку, а со всей силы стукнул Таню по лбу. Так, что она даже упала.

Что тут началось! Тетя Марина хлопотала над Таней: «Доченька, ударилась? Тебе не больно?» Мама выговаривала мне, дергала за руку. Я даже слов не помню, какие она говорила, только это протяжное «Константи-и-ин» и «как ты мог, как ты мог». А Таня не плакала, смотрела на меня, не отрываясь, удивлённо, но не потому, что я её стукнул. Она-то не взрослая, она-то понимала.

Потом я почувствовал страшное унижение (теперь я точно знаю, что это именно унижение, погуглил), когда в коридоре прямо у входной двери мама нервно втряхивала меня в зимний комбинезон, а я никак не втряхивался. На мне ещё были тёплые штаны и свитер. И так дёргано она на меня надевала шапку и завязывала неприятно. Я не расплакался, хотя тогда ещё бывало, что ревел. Я просто взгляда не отрывал от Тани. А она стояла прямо напротив и тоже на меня смотрела. Я тогда понял, что это любовь.

Мама с папой дома долго говорили об этом инциденте у себя в комнате за закрытой дверью. Потом папа устроил со мной мужской разговор, будто я дурак какой-то и не знаю, что девочек бить нельзя. Я и не бил. Точнее… Получается, что ударил зачем-то, но нельзя же так входить и не постучаться? Я же так в комнату к маме с папой не захожу почему-то… Кстати, не знаю почему, но я уверен, что нужно стучать.

Чудо в том, что недавно я Таню мельком видел во дворе – приезжала в гости к своим. Мы даже не поздоровались. Я в беседке сидел, она просто мимо проходила. Повернула голову в мою сторону и так на меня посмотрела, что я точно понял: она помнит. Не то, что ударил, помнит, а другое – хорошее. И мне так легко стало!

Когда я повзрослею и уже смогу говорить вслух всё то, что думаю, мы с ней встретимся! Возможно даже, я попрошу её назвать меня Костиком.

Приезжали полицейские, всех опросили, но никто ничего не видел. Никаких чужаков не было, а своих таких соседей у нас нет. Всякие есть – противные некоторые, ворчливые и даже несправедливые, но воров нет. Мы всей улицей в этом уверены.

Светлана Павловна была больше расстроена тем, что ей дверь сломали, и надо новую ставить, и ещё что беспорядок устроили и грязь нанесли. Но соседи у нас дружные, даже те, что противные немного. Скинулись на новую дверь. А Светлана Павловна потом испекла пирог, собрала всех нас во дворе на чай и сказала: «Спасибо, Господи! Если бы не это ограбление, то я бы и не узнала, какие рядом люди отзывчивые живут».

Пирога на всех не хватило, поэтому соседи начали из дома приносить к чаю, что у кого было. Вкусно посидели. Потом стало понятно, что скоро начнутся серьёзные мужские разговоры про политику и экономику, поэтому я ушёл в беседку, пока её никто не занял, чтобы поговорить с Богом.

«Никак не могу понять: с одной стороны, это же плохо, что у Светланы Павловны взять нечего, даже её самое нарядное платье ворам не понравилось. С другой стороны, хорошо, что ничегошеньки не взяли. Но происшествие-то неприятное. Это что же получается? Если ты бедный, то к тебе в квартиру чужие вламываться могут, потому что тебе обидно не будет?

Или вот Светлана Павловна радовалась, что соседи у нас такие отзывчивые и что если бы не ограбление, то она бы этого не поняла…

Господи, что же Ты не дал заранее Светлане Павловне людей разглядеть? Зачем для этого нужно было дверь ломать?

Я понял, что это урок. Но страшно немного, если я тоже чего-то хорошего не замечу в жизни, а Ты мне будешь неприятности устраивать, чтобы я что-то понял».

Я с этого дня решил быть повнимательней.

Два раза я слышал, как в нашем дворе прямо вслух молились Богу. И тут тоже всё очень непросто для понимания оказалось. Первый раз, когда приехала скорая к третьему дому. Санитары вынесли на носилках соседа Мишу, а его жена бежала за ними, плакала и кричала: «Господи, помоги! Господи, помоги! Мишенька, живи!» Я тогда сразу понял, что нам всем надо за Мишу просить. Тоже про себя много раз повторил: «Господи, помоги Мише! Он хороший, хоть и скандалист немного, но только когда пьёт. А так, я точно знаю, что он хороший. Он всем что-то чинит всегда. И денег не берёт. Всем по-соседски помогает».

Дверь вот Светлане Павловне тоже Миша помогал устанавливать. Мама всегда им восхищалась и говорила: «Миша, ну какой же вы рукастый!»

Мишина жена так громко кричала, когда Мишу на скорой увозили, что я уверен на сто процентов: не один я у Бога попросил помочь ему. Но Бог Мишу не спас. Видимо, очень был занят в этот день.

Потом у нас во дворе поминки были, и мужики говорили, что Бог сначала забирает лучших. Я тогда подумал: «Спасибо, Господи, что я заикаюсь и что никогда не стану великим музыкантом. Это значит, что Ты меня пока забирать не собираешься». Мне никак нельзя маму и папу бросать.

Мама говорит, что я – смысл её жизни. Папа так не говорит. Он мной не всегда доволен. Но я почему-то знаю, что он тоже думает, что я очень важен для него. По крайней мере, он всё время старается «сделать из меня человека».

Вторая молитва, которую я слышал во дворе, была совсем странной. В доме № 8 живёт Ленка. Её так все и называют – «Ленка». Хотя она взрослая. Ей лет двадцать.

Ленка не учится нигде и не работает. Она блогер. Я смотрел её страничку в интернете, она там всегда селфи размещает и красит лицо. Лицо у Ленки красивое, но выражение такое противное, будто рядом плохо пахнет. Комментарии у неё на странице хорошие. Люди пишут, что она красавица, а многие девчонки даже оставляют отзывы типа «хочу жить так же, как ты». Я хотел однажды написать там, что жизнь у Ленки совсем неинтересная, но потом передумал – вдруг мама с папой тоже на Ленку в интернете смотрят и как-то догадаются, что это я написал.

А меня легко можно узнать. На моей странице только одна фотка, и то скачанная. И подписчиков у меня всего пять – мои одноклассники. Мы, когда в социальных сетях решили страницы завести, сразу все друг на друга подписались. Только я не знаю, что там размещать. Ещё не решил.

У Ленки подписчиков тысячи. И мне интересно понять, почему? Она не звезда какая-то, не герой и не космонавт. Иногда Ленка снимает видео. Я даже знаю, какое у неё любимое место для съёмок. Рядом с беседкой у большого дерева. Там сразу и не поймёшь, где она находится. То ли в лесу, то ли в парке.

И вот однажды Ленка делала это своё селфи-видео и сказала: «Господи! Я бы себе за сумку Шанель руку дала отпилить!» Я тогда сильно за неё испугался… Про Шанель погуглил. Ничего не понял. Узнал только, что эти сумки стоят очень дорого. Красоты тоже не понял. Наверное, потому что я мальчик и ничего в женских сумках и не должен понимать.

Пришёл домой и у мамы спросил, дала бы она себе руку отпилить за сумку Шанель. Мама удивилась и даже смеялась, думала, что я так умно шучу. А вопрос был серьёзный. Потом мама сказала мне, что им с папой вдвоём на такую сумку за год не заработать. Папа очень рассердился. Нет, он ничего не сказал, но резко встал и вышел из кухни.

Мама сразу за ним побежала, начала говорить ему быстро что-то шёпотом. Папа шёпотом отвечал. Они так всегда делают, когда не хотят, чтобы я слышал, как они ссорятся. Но некоторые слова всё равно прорываются. Не очень-то мой папа шептать умеет: «Не надо меня упрекать! Найди себе побогаче».

Я в шоке был: как какая-то дурацкая сумка может людей поссорить? Решил у родителей не про всё спрашивать. Нельзя, чтобы они из-за моих вопросов ссорились. Надо учиться какие-то выводы делать самому. Это, наверное, мне был урок.

Самое интересное, что через какое-то время у Ленки нашей сумка Шанель появилась! Как я об этом узнал? Все об этом во дворе знали. Что-то не так с этими сумками… Я чуть ли не первый побежал на Ленку смотреть. Не из-за Шанель, а чтобы убедиться, на месте ли у неё рука. На месте… Ну разве это не чудо?

Вечером у меня состоялся серьёзный разговор с Богом. Я спросил у Него: почему Он не услышал молитву Мишиной жены, а Ленкину услышал? Конечно, Бог мне ничего не ответил. Но потом, чуть позже, мама в телефонном разговоре с подругой сказала фразу «божий замысел», и я попросил её со мной об этом поговорить.

Моя мама про сумки не очень умеет разговаривать, как выяснилось, а на большие и непонятные темы – с удовольствием. Это был первый раз, когда я решил набраться терпения и выслушать её до самого последнего слова, даже если она час будет говорить. И знаете что? Я ещё больше запутался.

И вот тогда я сделал вывод. Не верить в Бога очень страшно. Потому что страшно подумать, что вот за это всё непонятное, что происходит, никто не отвечает. Нас много, а Он один, поэтому Он не всё успевает. Я буду очень терпеливым и буду разговаривать с Ним, пока Он меня не услышит.

Просить пока ничего не буду. На всякий случай.

Ровно через месяц у нас появилась кошка Муся. Мама сияла, будто какое-то огромное чудо случилось! Папа терпел. Он всегда терпит, если видит, что мама счастлива, даже если ему что-то и не нравится. Я видел, что он от Муси не в восторге. Хотя надо признать, что она была симпатичная. Рыжая, пушистая.

Мусе поставили лоток в туалете и миски на кухне. А мне торжественно поручили менять наполнитель в лотке, раз в день насыпать корм в миску и следить за тем, чтобы вода всегда была во второй. Это они называют ответственностью…

Корм я насыпаю. А лоток чистить не люблю. Это противно. Наверное, потому, что совсем не хочется убирать за тем, кого ты не любишь.

Я Мусю не люблю, потому что я её не выбирал. Это мамина кошка. На мамин голос она отзывается, любит мурчать у неё на коленях. Папу Муся побаивается, всегда старается прошмыгнуть мимо него. А меня она игнорирует, иногда даже издевается надо мной.

Какие там команды? Я её сто раз могу позвать, она даже головы не повернёт, не посмотрит в мою сторону. Только когда корм в миску насыпаю, она медленно так и лениво подходит, будто делает мне одолжение. А к маме просто так бежит, чтобы приласкаться.

Мы с Мусей уже три года вместе живём. Папа говорит, что мама кошку больше нас с ним любит. А мама смеется: «Не говори ерунды». Но это не ерунда. Когда я плакат хотел на стену повесить и обои нечаянно порвал в своей комнате, мне так досталось! А Муся уже и стул на кухне когтями подрала, и диван, и на шторах раскачивается, а мама только руками хлопает: «Му-у-у-уся, проказница».

За неубранный лоток меня мама не ругает, убирает сама, но говорит всё время странное: «Вот так заведёшь ребёнку кошку, и сама за ней убираешь. Хорошо, что собаку не согласилась завести, сейчас бы сама утром и вечером после работы с ней гуляла».

Ну это же совсем не так! Я кошку не просил! Тем более Мусю. А с собакой я точно бы гулял! А с кем мне ещё гулять? Брата или сестру мне заводить родители отказываются. Я как-то пробовал с ними про это поговорить, но мама сказала, что я у них «единственный и любимый» и что больше нам троим никто не нужен. Я отказываюсь понимать: значит, кошка нам нужна, а ребёнок нет. Лучше бы у меня был маленький брат. Даже на сестру я согласен. Но кошка – это абсолютно странно.

Дедушка из дома № 3^А как-то сказал мне, что все люди делятся на два типа: люди-кошки и люди-собаки. Мы с ним немного поговорили об этом, и я стал наблюдать за людьми и делать выводы. Дедушка оказался прав.

Сам он точно был человеком-собакой. Я понял, что в душе он такой большой и преданный пёс-полукровка, смесь овчарки с дворнягой. Ленка из восьмого дома – кошка. Как раз такая, которая царапается, хоть ты ей ничего плохого и не делал. Мой папа похож на охотничьего пса, которого заперли в городской квартире. Он всё время хочет куда-то бежать, дичь ловить, но не бежит, потому что очень любит свою хозяйку, а хозяйка у него мама. И мама у меня – тоже человек-собака. Наверное, «несерьёзная», как папа маленьких собачек называет. Она очень милая и ласковая, немножко хитрая, когда надо семейные вопросы с папой решать, и, несмотря на «несерьёзность», вожак стаи. А вот я… Я – человек-кот.

Как неприятно понимать про себя то, чего ты не хочешь понимать, оказывается. Я тоже люблю больше наблюдать, чем участвовать в общем веселье, и команды я выполнять ненавижу, и не с первого раза откликаюсь, когда меня зовут. И вообще, часто, когда зовут, делаю вид, что не слышу. А иногда, чтобы с кем-нибудь не здороваться, притворяюсь, что и не вижу человека, хотя заметил его ещё издалека. То есть игнорирую людей, получается, как Муся.

На днях Муся у нас потерялась – прошмыгнула в открытую дверь, когда папа пакеты с продуктами из машины носил. Я бы и не заметил, что кошка пропала, но мама всегда волнуется, если её нет рядом, и всегда зовёт и ищет по всей квартире, пока не убедится, что она там.

Мне это очень странным кажется. Чего кричать-то? «Муся, Муся!» Муся наверняка или под ванной спряталась, или на шифоньере за чемоданами, или за диван забилась зачем-то. Других мест нет. А мама всё время как новость какую-то нам с папой сообщает: «Муся за диваном спряталась». Мы с папой ничего ей на это не отвечаем.

Только в этот раз Муси действительно нигде не было. Мама начала сильно нервничать и даже заплакала. Папа стал её успокаивать: «Найдем мы твою Мусю».

Мы вышли во двор. Мне поручили всё внимательно на площадке осмотреть, на ближайших деревьях. Папа налево побежал, мама направо: «Муся, Муся», – будто она откликнется. Не-а, не откликнется. Она же не собака.

Я немножко по двору походил, посмотрел для порядка наверх на деревья, но недолго совсем, минут пять. Потом просто пошёл в беседку и сидел там, занимался своим любимым делом: смотрел перед собой. Потом позвонила мама: «Костик, ну что? Не видишь Мусю?» Конечно, не вижу. Странный вопрос. Если бы увидел, сразу бы позвонил.

На маму я немного сердился. Она же могла догадаться, что, кроме неё, Мусю никто из нас не любит. Как можно так переживать за кошку? В этот момент я сознательно совершил подлость. Я принял решение Мусю не искать. Решил, что буду просто сидеть в беседке, а потом скажу, что всё внимательно посмотрел, весь двор.

Иногда мне кажется, что я умею спать с открытыми глазами. Сижу, смотрю в одну точку, а потом раз – и полчаса прошло, а мне казалось, что я только трижды моргнуть успел. В этот раз так же получилось: не успел я хорошо всё обдумать про то, как легко человек может подлость совершить, как времени не меньше часа пролетело. У меня аж шея затекла в одну сторону смотреть. Поворачиваю голову, а напротив сидит Муся и не отрываясь смотрит на меня таким же взглядом, как я в пустоту обычно смотрю. Мы с ней встретились глазами впервые… И вот сидим так: она меня разглядывает, а я её.

Мне вдруг стало ужасно стыдно. Я только что чуть не стал подлецом и предателем. Мысленно, не вслух, я Мусе сказал: «Прости. Я не хотел тебя искать. И… спасибо. Ты спасла меня». Мне показалось, что она ответила: «Бывает».

Я снова не знал, как правильно поступить: позвонить маме или сначала схватить Мусю, чтобы она опять не убежала. С одной стороны, схватить – хорошая идея. Ведь пока буду звонить родителям, может и уйти. С другой – кошка может меня поцарапать. Решение я принять не успел. Муся сама подошла и запрыгнула мне на колени, покрутилась немного с непривычки (это же не мамины колени), потом всё-таки улеглась, свернулась клубочком и замурчала. Было очень приятно. Я боялся пошевелиться. Вспомнил, как дедушка из дома № 3^А сказал: «Собаки, они человека понимают, а кошки – чувствуют».

«Муся, Муся!» – это мамин голос приближался. И папа для порядка бурчал: «Да где же эта кошка?» Родители вернулись во двор. И я быстрее, быстрее, пока они нас с Мусей не заметили, решил воспользоваться моментом и погладить Мусю по спине. Шерстка у неё была шелковая, приятная…

Ну конечно же, она меня тут же поцарапала! Тут же! Я от обиды и неожиданности вскрикнул и схватил её за спину, а она ещё и извиваться начала, будто я её бить собирался, а не гладить. Но тут к нам родители подбежали. Мама счастливая и заплаканная (ну надо же, столько плакать из-за какой-то кошки!). Папа счастливый, потому что устал кошку искать, а по телеку футбол.

Мама Мусю на руки схватила и поцеловала её в макушку, а потом меня поцеловала и назвала героем. А я никакой не герой. Я чуть не стал предателем.

Дома мне мама царапины перекисью обрабатывала, очень приятно дула мне на руку и отчитывала Мусю ласковым голосом: «Муся, как же ты могла Костика поцарапать? Он же тебя спас!» Таким же ласковым, как за подранный стул Мусю ругала. Но я не обижался. Я вот что подумал: если маме для полного счастья нужно, кроме нас с папой, любить кошку, то пусть любит.

Папа сразу пошёл досматривать футбол, мы с мамой тоже сели рядышком, чтобы составить ему компанию. А Муся… Снова забралась ко мне на колени. Но я её, конечно, уже не трогал. Пусть лежит себе, раз ей так нравится. Я потерплю.

Мама почему-то стала преувеличенно удивляться, радоваться и сказала: «Видишь, какая Муся умная? Ты теперь её герой!» Она ошибалась. Муся просто почувствовала, что за мной надо присмотреть, что я могу вырасти не очень хорошим и совсем не честным человеком. А мама никак не унималась и хвалила меня, поэтому я сказал папе: «Вообще-то, я не люблю футбол, а смотрю просто с тобой за компанию, чтобы тебе было не скучно» – и пошёл в свою комнату. Без Муси.

Дедов я, вообще, обижать не хочу. В них есть что-то детское. Они мне нравятся. Их даже немного жалко. Некоторые очень умные, но всё равно ведут себя иногда как детсадовцы. Они любят собираться в нашем дворе за столом. Иногда просто сидят, на всех глазеют, а иногда в шахматы играют или в домино. И это очень удобно: их родственники всегда знают, где их искать. У нас в переулке ещё ни один дед не потерялся.

Когда сильно жарит солнце или дождь идёт, то не все деды во двор приходят. А те, что приходят, сразу ко мне в беседку усаживаются поболтать. Сначала они всегда разговаривают о погоде. Это такое долгое перечисление того, что происходило вчера. Потом говорят о том, как погода изменилась сегодня, и рассуждают, какой она будет завтра и следующей зимой. Это мирный разговор.

Потом чаще всего идут воспоминания. Это моя любимая часть разговора. Дедушка из дома № 3^А рассказывает про то, какой наша улица была, когда он был маленький. Он у нас единственный старожил. Все остальные деды уже позже приехали. Мне нравится представлять, какие они все были молодые и могли бы не в беседке сидеть, а бегать по двору и играть в какие-нибудь игры. Может, и я бы с ними поиграл.

Иногда они про работу разговаривают или про свои семьи, но, о чём бы ни говорили, рано или поздно разговор доходит до политики. Вот этой части я очень боюсь. Здесь мне всегда хочется побыстрее встать и уйти без всяких объяснений, потому что мне кажется, что эти старые люди обязательно подерутся. Однажды точно подерутся. По крайней мере палками друг на друга они замахиваются и страшно кричат.

Я почти ничего не понимаю, про что они… Одно я усвоил: политика – большая гадость. Как только о ней заходит речь, люди страшно меняются.

Родители мне сказали, что однажды я тоже должен буду в политике разбираться, чтобы знать, за кого голосовать. Я хорошо подумал и решил, что если бы я и мог за кого-то проголосовать, то только за себя, потому что я никогда не кричу и не дерусь с дедами. Мне всех их очень сильно хочется успокоить. А ещё я переживаю, чтобы никому из них плохо не стало.

Пал Семёнычу из второго дома как-то чуть в больницу не пришлось ехать после такого политического спора. Ему даже дочка лекарство принесла. Но он, пока не стал задыхаться и за сердце держаться, даже пытался одного дедушку палкой стукнуть.

Я однажды набрался смелости и, когда в дождливый день три деда ко мне в беседку пришли, поздоровался с ними и вежливо их попросил не разговаривать про политику, потому что это опасно для их здоровья. Деды смеялись и думали, что я шучу. Я давно привык к тому, что, когда говорю что-то важное и серьёзное, взрослые думают, что это шутка. А я почти никогда не шучу. Я очень серьёзный человек. Да и какие уж тут шутки, если людей спасать надо? Вдруг опять за каплями бежать придётся или скорую вызывать.

Мы с дедами всё-таки договорились, что, как только в разговоре будет намёк про политику, я сразу же покашливать начну. Я весь вечер кашлял. Потому что я не знаю, как разговор про погоду или семью в политический превращается. Вот и кашлял на всякий случай заранее. Пал Семёныч сказал мне, что если бы я не был таким замкнутым и не заикался немного, когда волнуюсь, мне бы в дипломаты нужно было идти.

Я и про дипломатов не особо чего знал, но деды мне объяснили, что это такие люди, которые умеют предотвращать конфликты и всякие обидные вещи сообщать очень вежливо. Надо подумать. Это неплохая профессия. Не совсем для меня, потому что разговаривать я вообще не люблю, но можно же писать, наверное. Письма отправлять.

Повод проверить мою теорию подвернулся довольно скоро. Пал Семёныч умудрился поссориться с дедушкой из дома № 3^А так сильно, что они друг другу начали кричать абсолютно страшные вещи. Ругались они про Сталина. Дедушка кричал, что Сталин монстр, а Пал Семёныч – что при нём был порядок. Я понял, что дело серьёзное, когда они вскочили и пошли в разные стороны по домам, не попрощавшись. Пал Семёныч продолжал кричать очень обидные слова, а дедушка из дома № 3^А… подобрал камень с обочины и кинул его в спину Пал Семёнычу. Я чуть не упал от страха, что попадёт. Промахнулся. Пал Семёныч даже не заметил, что в него что-то кинули. Повезло! А то вдруг он лучше камни метает, чем дедушка из 3^А? Я схватил дедушку за руку и пошёл провожать его до квартиры. А потом ещё полчаса на лавочке под его окном посидел, чтобы он не передумал, не вышел на улицу и не стал опять чем-нибудь кидаться.

Про Сталина я дома погуглил. Мы ещё в школе про него не проходили. Я многого не понял. Спросил у папы, потом у мамы, но быстро заметил, что им разговор показался интересным, и сделал вид, что у меня интерес пропал, чтобы они себя не начали вести как деды в беседке.

На следующий день я написал два письма и бросил их в почтовые ящики дедушки и Пал Семёныча. В этих письмах я назначил им встречу для примирения и попытался объяснить, что чувствую, когда они ссорятся из-за вещей, которых я не понимаю и которые так далеки от нашего двора и нашей беседки. И ещё попросил оставить в тайне друг от друга, что получили от меня письма. Маме заранее дал прочитать. Мне очень нужно было с кем-то посоветоваться, чтобы письма были грамотными.

На следующий день в беседке я ждал обоих дедушек в назначенное время. Они шли навстречу друг к другу, как два героя из блокбастера – медленно и пристально смотрели друг другу в глаза. Всё ближе, ближе подходили, а я даже зажмурился: что мне делать, если мои письма неправильно были написаны и будут не на пользу, а во вред? Но Пал Семёныч и дедушка из дома № 3^А остановились друг напротив друга, помолчали немного, а потом протянули друг другу руки.

Я был такой счастливый от этого рукопожатия! Я в тот момент показался сам себе очень сильным и умным. Мне было приятно, что они помирились.

Потом мы сидели в беседке и очень уютно говорили о погоде. Даже я что-то говорил. Например, про то, что прошлое лето было жаркое, а сейчас дождливое. А когда Пал Семёныч сказал фразу: «Да-а-а-а, были времена», – я сильно закашлялся, не специально, и мы втроём стали смеяться.

Да… С дедами бывает очень весело. Они мне потом много анекдотов рассказывали, и мы снова смеялись. Там, где были неприличные слова, они их замалчивали, и было не смешно, но нам и от этого было здорово.

Мама потом сказала мне, что это «чудеса тайной дипломатии». Надо серьёзно подумать на тему будущей профессии.

Я совсем недавно живу. Со мной ещё многого не произошло, и я очень многого не видел. Я ещё даже не нашёл настоящих друзей. Родители не считаются. Они же родители.

Думаю, что, когда я стану постарше, мы сможем с ними подружиться, а пока они меня любят, конечно, но совершенно несерьёзно ко мне относятся. У них не хватает терпения внимательно меня выслушать. Они совсем не верят в то, что у меня могут быть серьёзные рассуждения и умные мысли. А мне кажется, что мысли, которыми с ними нужно поделиться, у меня накопились. Некоторые из них даже могли бы быть им полезны. Я уверен.

В садике у меня был шанс подружиться с интересным человеком. Вместе со мной в группе был очень умный мальчик. У него тоже были серьёзные мысли. Конечно, всякий раз, когда он их высказывал, взрослые смеялись. Я уже к этому давно привык, но многие дети делают вывод, что лучше помолчать.

Так вот. Мне нравились мысли того мальчика. Я никогда не смеялся, когда он говорил. Но мальчику, к сожалению, было неинтересно слушать меня. Как говорит моя мама: произошло несовпадение.

Ничего страшного. Друга я обязательно себе верного найду. Для этого нужно повзрослеть и узнать побольше людей. Пока у меня только школа и наш двор.

В школе не получается дружить. Я не знаю почему. Пацаны думают, что я скучный. Я порассуждал про это и решил, что они правы. Даже папа говорит, что я зануда. Мне надо дождаться того времени, когда повезёт познакомиться ещё с каким-нибудь занудой. У нас будет шанс стать друзьями. И мы с ним точно договоримся, как себя вести, чтобы жизнями не пришлось разбрасываться.

Моя одноклассница Оля не считает меня скучным, но дружить с девчонкой я не готов. Это очень неправильно. Я уверен, что пацаны будут смеяться и придумывать глупые шутки про «любовь-морковь» и «жениха и невесту», и девчонки будут смеяться, что мы влюбились друг в друга. Только этого мне не хватало!

Я за Олей понаблюдал немного: может, правда она влюбилась в меня чуток? Но потом почему-то понял, что нет. Оля считает меня интересным и задумчивым человеком. Вот как с ней можно дружить, если она делает такие странные выводы? Одним словом – девчонка. Я, конечно, интересный, но как она догадалась об этом, если мы с ней почти не разговаривали?

Оля меня всегда хочет защитить, даже от учительницы. Она громкая и смелая и сразу начинает воевать и нападать, если чувствует несправедливость. Хорошо, что она пока ещё не разбирается в политике. С ней на эту тему было бы очень страшно говорить. А во всём остальном девчонка хорошая.

Иногда мы с Олей вместе идём из школы, потому что она живёт на улице, параллельной нашей. Я её не провожаю. Мы просто молча доходим до развилки. Потом я говорю ей «пока», а она мне говорит «до завтра, Костя», и мы расходимся. Утром мы в школу вместе не ходим. Оля всегда опаздывает, а я люблю приходить заранее.

В конце прошлого учебного года я из-за Оли подрался. Ну как подрался? Двинул одному мальчишке один раз, а потом уже Оля сама его побила портфелем, а портфель у неё тяжелый. Она с собой много всякой ерунды, кроме учебников и тетрадей, в школу носит.

За нами увязался пацан из параллельного класса. Чего-то шёл, бормотал, я даже сначала не понял, что ему надо. А он всё громче, громче. Видимо, чтобы больше людей услышали, чтобы обиднее было. Он Олю жирной называл.

Вот тут я не выдержал. Когда он почти вплотную к нам подбежал со словом «жиропупина», я не смог ничего с собой поделать. Так само получилось. Я развернулся и врезал ему кулаком в грудь. Он сначала поперхнулся, удивился немного – все же думают, что я слабак, – а Оля без всяких разговоров так настучала ему портфелем по голове, что он убежал.

Ну а мы дальше пошли. Молча сначала. Потом Оля сказала: «Костя, не дерись. Я сама могу. Я на дураков внимания не обращаю. Мне мама сказала, что, когда я вырасту, я стану очень красивая».

Потом мы с Олей встретились как-то летом у магазина. Она с бабушкой была, а я с мамой, конечно. Я хотел её сначала не заметить, но она сама ко мне подошла, сказала «привет», а потом ещё и бабушке своей заявила: «Бабуль, это мой друг Костя. Я тебе рассказывала, как он меня защитил».

Пока моя мама с её бабушкой разговаривали про то, «какие жестокие стали дети», я вспоминал, как Оля сама себя ещё лучше меня защитила, но мне всё равно было приятно, что она так сказала. Даже если бы я захотел объяснить её бабушке, как было на самом деле, у меня бы не вышло. Иногда при Оле слова вставить невозможно.

Вот и в тот день она сразу затараторила про то, что бабушка за ней приехала, чтобы её за город увезти, и про то, что там у бабушки есть куры, смородиновые кусты и что-то ещё.

У меня с собой в рюкзаке был бластер. Синий такой, красивый, с желтыми поролоновыми пульками. Я специально его с собой взял, хотел во дворе после магазина остаться, популять в дерево. Ну… Не знаю, зачем так поступил, как-то само вышло. Я Оле этот бластер отдал.

«На», – говорю. А она обрадовалась: «Ух ты! Классная штука! Ты мне его даришь?» Я сказал: «Нет, по-дружески даю на лето поиграть. Вернёшься от бабушки, отдашь».

Это была самая длинная фраза, которую я ей вообще за всё время сказал. И мне было очень приятно.

Куда мне деть все эти стыдные слёзы? Как мне с ними справляться? Я ещё не решил. Иногда, когда они близко подступают, я концентрируюсь, беру себя в руки и решаю пореветь, когда родителей не будет дома. Но потом, когда остаюсь один, никак не могу выдавить из себя ни слезинки. Сейчас вот сижу в беседке и знаю, что мама в любой момент может позвать на обед. Глупо будет возвращаться зарёванным. Начнутся вопросы, придётся придумывать какую-то историю, а я не очень хороший придумщик. И ещё маму не хочется расстраивать, а папу разочаровывать.

«Мужчины не плачут». Как же не плачут? Я однажды видел, как дедушка из дома № 3^А слушал музыку и плакал. И это он ещё не выпивал ничего. Просто заиграла его любимая песня какая-то, или не любимая. Он не объяснял.

Мы сидели во дворе за столом. Мужики играли в шахматы. Кто-то из соседей чайник принёс и сладости. А ещё – маленький радиоприёмник на батарейках. Смешной такой. Ленка сказала: «Доисторический». И что даже из её телефона музыка громче играет, чем из этого приёмника. А дедушка ей ответил: «Ой! Что б ты понимала?» Видимо, обиделся за приёмник. Дедушка за все вещи из старой жизни обижается.

Он как-то во двор свои подушки проветривать вынес, и ему один сосед сказал, что их лучше в химчистку сдавать, а другой – что от старых подушек с перьями внутри вообще нужно избавляться, что они «пылесборники». Так вот дедушка им обоим ответил: «Что б вы понимали?»

А действительно, чего они к нему и ко всем его вещам пристают? Ещё и советы какие-то дают?

Дедушка целую огромную жизнь прожил, как-то сумел со всем разобраться. А главное, никто же его не слушает долго, как я, поэтому он и не может рассказать этим соседям, почему старые подушки – это не пылесборники, например, ну, чтобы они поняли.

Я помню, как в тот вечер заиграла какая-то мелодия по радио, и дедушка прям замер сначала. А потом взял приёмник, близко к уху его поднёс и заплакал. Горько-горько. И тут никто ему глупых вопросов задавать не стал, и успокаивать не пытался, и советы не стали давать про то, что не надо плакать от музыки, и никто не напомнил, что мужчины не плачут. Всем было будто неловко немножко.

Потом музыка закончилась, дедушка достал из кармана большой мятый носовой платок, высморкался и зачем-то всем нам сказал: «Ой, что б вы понимали в этой жизни?»

Мне казалось, что я что-то всё-таки понимаю. Ну хорошо. Не понимаю, а чувствую. Мне легче не заплакать, если ударюсь больно или упаду и все коленки и ладони об асфальт расцарапаю. Я однажды при папе упал, встал спокойно, отряхнул штаны и пошёл дальше. Так папа потом весь вечер рассказывал маме, что я ни слезинки не проронил. Очень мной гордился. Называл меня героем. Я ничего геройского в этом не вижу. Когда немного больно, можно и потерпеть. Чтобы папа гордился, не плакать, когда упал. А чтобы маму не расстраивать, не плакать, когда она потом царапины обрабатывает. Ничего сложного. Это я умею. Сложнее не плакать от обиды. Когда обзываются, например. Или когда что-то не получается, а все над тобой смеются. Но самая страшная обида – это та, которая подкрадывается незаметно и без особенной причины. Это когда знаешь, что «сам дурак», когда хочешь сказать что-то умное, а получается совсем наоборот. И пусть никто даже не заметит твоей глупости, но такое внутри волнение наступает, что хочется сразу провалиться от стыда. И чем тебе стыднее за себя становится, тем больше начинаешь дурацких поступков совершать.

Наша учительница начальных классов как-то маме сказала, что мне будет сложно дальше в школе, потому что у меня «слабый словарный запас». Она считает, что с литературой и историей у меня будут большие проблемы, что мне нужно делать упор на математику.

Вот откуда она знает, какой у меня словарный запас? Этого вообще никто не знает. Я слова очень люблю, даже больше, чем те, кто всё время болтает. Я как услышу новое слово, сразу начинаю с ним всякие истории придумывать, а некоторые даже записываю. Вдруг я вообще вырасту и писателем стану? И напишу что-то очень честное. И все узнают то, что до этого не знали. Вдруг я смогу? Вот про то, что мужчины плачут, я бы написал.

У меня однажды был совсем грустный день. Может быть, и у вас такие бывали. Когда не знаешь, почему ты злишься, и даже если кто-то спросит, то объяснить не сможешь. Я даже очень хотел Мусю пнуть. Прямо пнуть… Ну придёт же такое в голову? Потом я передумал. Не потому, что у меня есть совесть, а потому что Муся бы меня зацарапала. Она умеет за себя постоять. Я тогда подумал, что в школе так же бывает. Пацаны задираются к кому-то не потому, что по делу, а потому что очень хочется кого-то пнуть. Они к тем, кто за себя может постоять, никогда не полезут. А слабого могут обижать часто.

Меня не обижают особо, потому что я «непонятный тип». Они так и говорят: «Костян – непонятный тип». А я на всякий случай делаю угрюмое выражение лица. Такое, будто двину в ответ.

Ну так вот. У меня был очень грустный день. Такой страшно грустный, что я решил: сегодня обязательно нужно пореветь. Иначе все эти слёзы, которые во мне есть, прорвутся из меня в самый стыдный момент. И я пошёл к дедушке в дом № 3^А. Позвонил в дверь, а он долго что-то не открывал. Я думал уже уходить, но слышу – шаркает ногами, медленно идёт к двери. Открыл, увидел меня и так запросто сказал: «Проходи, Костя», – даже не спросил, зачем я пришёл.

Я сразу пошёл в комнату, сел на диван и стал ждать слёзы. А дедушка сел рядом со мной. Так вот мы с ним посидели минут двадцать, наверное, и просто смотрели в стенку напротив. А потом меня прорвало, и я заплакал. И прям как хотел – в голос. И дедушка меня не трогал. Только два раза сказал: «Поплачь, поплачь». Ну потом я плакать перестал и домой пошёл. Дедушке сказал: «Спасибо, до свидания».

Мне было очень хорошо и легко! Я понял. Наверное, в глазах у всех своё количество воды. Надо же её куда-то девать? Пока я сдерживал слёзы, там столько их накопилось. А сейчас они выплакались, и я ещё лет десять могу не плакать. Это чудесно!

Папа театр вообще терпеть не может. Я думаю, что он ходит с мамой на все эти спектакли только по той причине, что маме нравится, и ещё потому, что мама иногда соглашается ездить с ним на рыбалку. Я ни в театр не хожу, ни на рыбалку. Я и там и там засыпаю. Раньше, когда родители вместе уходили из дома, за мной кто-нибудь присматривал. А в этом году папа сказал, что теперь уже мне можно доверять и я буду иногда оставаться дома один. Было немного обидно…

Как так? Это же мои родители! Они знают меня с самого моего рождения. И целых одиннадцать лет мне не доверяли. А я ничем не давал повода во мне сомневаться. Я ни разу не делал дома того, что может ребёнок вытворить. Ничего не разбивал, никаких вещей не портил.

Бывает, что к родителям приходят в гости друзья и рассказывают за ужином, как у них дети дома нахулиганили. Папа мой всегда расплывается в понимающей улыбке и по-доброму так говорит: «Да ла-а-адно вам, нормальный ребёнок!»

И тут я тоже не знаю, что думать. Мне всегда кажется, что он в этот момент обманывает друзей. Если бы я сделал что-то подобное, не думаю, что ему бы понравилось. Хотя… Возможно, он хотел бы, чтобы я был таким вот «нормальным ребёнком». Я уже планировать начал, что бы такое сломать, чтобы папу развлечь, но мне стало маму жалко. Она любит порядок и красоту дома. Для того чтобы красоту портить, у нас Муся есть.

Вот, кстати, Муся – красивая. Она вроде и обычная кошка, но у неё такая мордочка милая, и она вся очень рыжая. Даже глаза у неё рыжие. Мусину красоту я понимаю.

В школе мне совсем не нравятся девчонки, которых все считают красивыми. Большинство из них ведут себя сразу так нагло, как только их назначают красавицами. И это меня сбивает с толку. Вот вроде смотрю и думаю: да, эта девочка красивая, но, когда она хамить начинает или зло шутить, у неё красота сразу куда-то девается. Хорошо, что наша мама так себя никогда не ведёт. Папе очень повезло. И мне тоже.

Не думайте, что я вообще красоты не вижу. Я её нахожу в совершенно неожиданных местах. Вот, например, мне нравится рассматривать рисунки, линии и завитки на досках в беседке. Беседка у нас старая. Соседи даже говорят, что нам надо новую построить, а я этого очень не хочу, потому что у меня на этих состарившихся досках есть свои тайные картины и образы.

Я знаю, что если чуть левее от входа сесть, то напротив на перилах морские волны образуются из рисунка дерева, а на том месте, где когда-то был сучок, – спасательный круг. А чуть дальше будто человечек барахтается в воде. И вот если начать вправо по скамейке медленно сдвигаться, то круг становится чуть ближе к человечку, а волны спокойнее. Ещё в разных местах можно многое обнаружить и рассмотреть. Больше всего я люблю находить рожицы. Иногда я их теряю после дождя, а когда дерево высыхает, они снова проявляются. Беседка у нас некрашеная. Дерево тёмное от времени. С той стороны, которая всегда в тени дома, оно ещё темнее. Я там много настоящих картин нашёл. Какие-то жучки в досках дорожки прогрызли, получилось очень красиво. Я любуюсь.

Признаться в этом я долго никому не решался, я всегда немного не уверен, что во всем, что ты чувствуешь, нужно признаваться.

Однажды у меня появилось настроение поговорить по душам с дедушкой из дома № 3^А. Я ему как-то неожиданно сразу всё выложил: и про спасательный круг, и про жучков. Дедушка сказал, что у меня богатый внутренний мир, не посмеялся надо мной. Мы потом с ним целый час все трещинки и рисунки рассматривали. Я был ему так благодарен за компанию, что решил ещё одну секретную красоту показать. Отвёл его к девятому дому и показал старую скамейку с тыльной стороны. Он меня сразу понял!

На скамейке было много-много слоёв краски. Она такая деревянная, с чугунными выгнутыми ножками. Очень старая. Её с той стороны, которую все видят, красят, а с другой стороны – нет, но краска туда попадает – сама затекает или кисточкой нечаянно шаркают. Так вот там такое сочетание цветов! Лет за сто можно посмотреть, чем красили. Хорошо. Пусть не сто, а пятьдесят, но очень красиво.

Иногда, когда никто не видит, я протискиваюсь между стеной дома и спинкой скамейки и любуюсь, а когда у меня появился телефон, я стал там всё фотографировать. Мы с дедушкой эти фотографии рассматривали, а он говорил: «Ну чистый Шагал! А вот тут Кандинский!» Я погуглил. Оказывается, я люблю абстракционистов, модернистов и импрессионистов. Жаль, что слова такие длинные. Как только я во всём хорошо разберусь и научусь легко произносить эти слова, поделюсь с родителями своими мыслями.

Я сначала стеснялся, а потом попросил папу отвести меня в картинную галерею. Папа сразу сказал: «Это к маме». Мама обрадовалась: «Костик! Когда ты был совсем маленький, мы часто с тобой в галереи ходили! Помнишь?» Я не помнил. Мне нужно было на Кандинского и Шагала посмотреть. Посмотрел. Убедился в том, что это то самое, на что мне хотелось бы смотреть долго. Но при маме было почему-то неловко. Хотелось одному. Тогда я решил, что, когда повзрослею ещё немного и мне уже будут доверять родители не только дома одному оставаться, но и ездить на метро, я буду ходить на картины смотреть. Хоть по пять часов буду там проводить, потому что в беседке уже будет сидеть неловко. Засмеют.

Когда мы вернулись из галереи домой, папа был очень гордый и довольный собой. Он в прихожей соорудил полку, которую мама давно просила, для шляпок и платков. Папа стоял и улыбался, будто подвиг совершил. Но мне от этой полки в нашей маленькой прихожей сразу стало как-то неуютно. Она стену надвое разре́зала. Мама сделала вид, что ей очень нравится, хотя я видел, что не нравится. Но она папу всегда за всё хвалит, даже если он глупость какую-то дома делает. Видимо, «нормальный ребёнок» у нас дома – это папа.

Я хотел быстро в комнату прошмыгнуть, чтобы не пришлось полку хвалить, но папа меня остановил: «Костян! Сын! А ты что молчишь? Видишь, как важно что-то уметь своими руками мастерить? Это тебе не покупная полка. Это я всё сам! Нравится? Хочешь, я тебя научу? Сделаем такую же маме на балкон для всякой ерунды». Я не стал обманывать папу. Кто-то же должен говорить ему правду. Я сказал, что эту полку можно сразу на балкон перевесить, чтобы всё время на неё не смотреть.

Тут папа подумал, что я ему нахамил, и начал выговаривать мне и всё время в словах спотыкался, потому что ему очень хотелось ругаться нецензурно, как наш сосед-механик Саша в гараже около шестого дома, но мама ему не разрешает этого при мне делать. Я всё понял. Папа правду любит только свою.

Потом родители закрылись в комнате и продолжили ругаться на мой счёт там. Как всегда, шепотом. Я немножко подслушивал. Мама сказала приятное: «Не сердись на него. Он очень тонко чувствует красоту».

На следующий же день полка сломалась. На стене на месте креплений остались очень красивые дырки. Больше двух. Видимо, папа не сразу её ровно повесил. В сочетании с обоями получилось оригинально и немного загадочно. Дедушка бы сказал: «Почти Шагал». Я не смог удержаться, взял фломастеры и волнистыми разноцветными линиями, следуя рисунку на обоях, соединил дырки в стене. Это было художественно.

Вечером после работы пришли родители. Я из комнаты решил не выходить. Мама сильно возмущалась, хотя могла бы всё понять про красоту, а папа успокаивал её, смеялся и говорил: «Ну ла-а-адно тебе, нормальный ребёнок».

Тут я делаю вывод, что если хочешь, чтобы кто-то думал, что ты самый умный, нужно со всем соглашаться. Я ещё не самый умный, поэтому мне и соглашаться не нужно. Тем более что мама любит меня таким, какой я есть.

Больше всего меня смущает, когда мама произносит фразу: «Это же самое главное!» Вот тут она меня ставит в тупик. Самым главным у мамы может быть очень много разного, но оно же должно быть только одно. Оно же «самое», да ещё и «главное»…

Как так можно со словами обращаться, будто они ничего не значат? «Костик, ты поел? Молодец! Это самое главное!», «Костик, ты получил пятёрку? Какой ты молодец! Учёба – это самое главное!» «Костик, ты кашляешь? Нет? Слава богу! Выздоровел! Это самое главное!» И эти мамины «самые главные» можно перечислять бесконечно. На все на это мне хочется ответить, как папа, только я пока не уверен, что мне так можно. Когда папа тоже не видит логики в маминых словах, он обязательно говорит: «Же-е-е-енщина!» И улыбается.

Вообще, мой папа улыбается только маме. Со всеми остальными людьми он чаще суровый. Ну или в компании громко смеяться может. Но смеяться и улыбаться – это разные вещи. Судя по папиной улыбке, для него самое важное – это мама. Так что с ним всё понятно. А у других людей про самое важное в жизни мне было бы спросить интересно.

Дедушка из дома № 3^А всегда готов со мной поговорить. Он иногда называет меня философом. Я погуглил. Это слово имеет смысл. Но думаю, что я ещё не философ. Я пытаюсь разобраться в жизни. Когда назревает какой-то очень серьёзный для меня, но глупый с точки зрения родителей вопрос, я звоню дедушке: «Есть разговор». Дедушка всегда отвечает: «Понял». И мы назначаем с ним встречу.

В этот раз я попросил его хорошо подумать и ответить мне: что для него в жизни самое важное. Ну что я хочу сказать? Для меня это был очень тяжелый разговор. Я понял, что даже если ты к человеку хорошо относишься, то совершенно не обязательно его понимаешь. Но всегда хорошо бы знать, что у человека на уме и что ему важно, а то вот так общаешься, общаешься, загружаешь его всякими своими мыслями, а он вообще не в теме всего того, что тебя волнует.

Из разговора с дедушкой выяснилась странная вещь. Он мне сказал, что для него самое важное, чтобы его похоронили рядом с его женой, что это обязательное условие и чтобы всё остальное было правильно сделано и с уважением. Про то, как «правильно», он объяснил мне в мельчайших подробностях. С одной стороны, я волновался, что если он только со мной на эту тему так подробно говорит, то это огромная ответственность. Вдруг те люди, которые когда-то его будут провожать, не сделают всё так, как он хочет? С другой стороны, ну какая ему разница, как его будут провожать, с уважением или без? Его-то уже здесь не будет. Но потом я вспомнил, что дедушка до сих пор слышит голос своей ушедшей жены, и подумал, что обязательно должно быть всё так, как он хочет, а то ещё станет ко мне приходить после своей смерти и стыдить меня: «Что ж ты, Костя, не сделал всё так, как я тебя просил?» Поэтому я договорился с ним о том, чтобы он жил долго, ну а мне надо быстрее стать самостоятельным и ответственным человеком.

Мне важно его не подвести, но я же не знаю пока, каким я вырасту. Вдруг каким-то необязательным и равнодушным. Говорят, что во взрослом возрасте люди сильно меняются. Я решил подстраховаться и довериться самому доброму человеку из всех, кого я знаю, – маме.

Зря я, конечно, с мамой поделился. Мама повела себя странно. Она сильно возмутилась, распереживалась и сказала мне, что она обязательно устроит дедушке скандал, чтобы он «ребёнку психику не разрушал», чтобы не вёл больше со мной таких ужасных разговоров. Я её насилу уговорил не позорить меня, потому что получается, что он мне открылся, а теперь у него за честность проблемы с моей мамой будут. И ещё я пообещал маме, что с моей психикой все в порядке, что к психологу меня никакому вести не надо, что я очень спокойно всё понимаю. А мама сказала, что тогда ей самой нужно к психологу. Потому что для неё самое важное – это моя здоровая психика. Же-е-енщина…

Сейчас я пытаюсь сформулировать, а что же для меня самое важное? Ответ на этот вопрос оказалось найти не так-то просто. У меня нет никаких особенных мечтаний. Ну если уж совсем фантазировать, мне истории про космос, планеты нравятся, про спутники, а особенно про Луну. Если бы получилось когда-нибудь слетать в космос, было бы здорово. Ну а если не получится, то тоже нормально. Меня всё устраивает. Мне всё нравится. Получается, что я – счастливый человек. Нет, в моей жизни есть, конечно, свои мелкие неприятности: мне нужно ходить в школу, я играю на скрипке, Муся царапается, и у меня пока нет друзей, но остальное всё в порядке. Я подумал, что космос далеко, а всё самое важное – рядом: мама, папа и беседка во дворе.

Откуда взялись раки, я не знаю. Но для моей истории это не важно. Саша принёс большой чан из гаража, в него из шланга для полива клумбы налили много воды и поставили на огонь. Пока вода закипала, мужчины сидели за столом и вели свои мужские разговоры, в которых я пока не всё понимаю, но для этого надо ещё немного повзрослеть: про футбол, про рыбалку и про раков. Каждому было что сказать. У каждого была «та самая история», и все смеялись, видимо, там было много шуток. Шутки их я тоже ещё не понимаю. Думаю, что у меня нет чувства юмора.

Папа всё время на меня посматривал и спрашивал, когда я пойду домой. Я и не собирался долго задерживаться. Меня немного тема футбола заинтересовала.

Про футбол интереснее говорить, чем смотреть его. Я пробовал с папой поболеть во время какого-то чемпионата за нашу команду, но у меня терпения не хватило, хотя я очень терпеливый. Мне не нравилось, что папа сильно нервничал, переживал и кричал, а я вообще не волновался. Без волнения сидеть перед телеком два часа не интересно. Я тогда ушёл в комнату и читал книгу.

Мама иногда из кухни заходила то на папу посмотреть, то на меня и была нами обоими очень довольна. Сама она все два часа разговаривала с подругой. Два часа! Почему я знаю, потому что иногда она ей говорила: «Подожди, пойду на своих посмотрю». А потом в трубку сообщала: «Читает. Футбол смотрит». Наверное, это был идеальный вечер – каждый был занят свои делом. Жалко только, что у меня книга была неинтересная. Одна из тех, что задали в школе на лето прочитать. Я ответственный. Я читаю.

Ну вот. Когда мужчины про футбол разговаривают, оказывается, что эта игра гораздо увлекательнее, чем можно себе представить. Почти как шахматы. Я решил, что ещё раз попробую с папой матч посмотреть с этими новыми знаниями. Папе было бы приятно. Я видел, что он был очень во мне разочарован, когда я в первый раз сказал, что мне неинтересен футбол, и ушёл к себе. Ему нужно было с кем-то кричать во время игры. Но я бы всё равно не кричал.

Когда принесли большой таз с раками, мужчины его обступили, стали суетиться так, что не дали мне даже в этот таз сразу заглянуть. Стояли над ним плотным кружком и повторяли: «Ну красота! Красота!» Значит, не один мой папа раков считал красивыми.

Половину раков сразу отправили в кипяток вариться. Там тоже ничего видно не было. Я не очень-то высокого роста для одиннадцати лет. Ну хорошо. Скажу прямо. Я вообще маленького роста. Но это не важная информация.

Таз с оставшимися раками отставили в сторонку на землю, и я наконец-то смог к нему подойти.

Я очень разочаровался в людях… Раков варили живыми. Они копошились в тазу, беспомощно перебирали клешнями и не знали, что они уже совсем не раки, а вторая порция… На меня такая тоска вдруг напала, как тогда, когда очень плакать хотелось.

У нас в классе есть девочка вегетарианка. У неё и мама такая же, а папы нет. И она нам рассказывала, что категорически отказывается кого-то есть, что они с мамой едят только фрукты, овощи там всякие, орехи и каши, но никогда-никогда никого живого. Я не такой. Я люблю сосиски. Хотя сосиски не живые. Я всё понимаю про курицу и говядину, но дома я еду вижу уже приготовленную. Мама права: у меня богатое воображение. Чего только я себе не представил, пока смотрел на раков. Тоскливей вечера у меня не было.

Один из раков оказался проворней других, он очень сильно двигал клешнями, умудрился добраться по другим ракам к краю таза и очень неудачно выпал из него на спину. Лежал там на траве и шевелил усами.

Я за него страшно испугался, как за родного. Я понял, что всех мне не спасти, но ему я помочь обязан. Тем более что он больше всех других боролся за жизнь, а сейчас ещё кто-то из мужиков на него и наступить может. Я схватил рака за брюшко и побежал домой.

Дома сразу в ванную забежал, заткнул раковину пробкой, опустил туда рака и включил воду…

Что дальше? Вот об этом я подумать не успел. Это был порыв. Мама так сказала: «Это был порыв», – когда принесла домой кошку Мусю. Эта фраза очень вовремя пришла мне на ум, потому что, по крайней мере для мамы, она могла всё объяснить. Из ванной мне выходить не хотелось, но минут через десять туда постучалась мама: «Костик, у тебя всё в порядке?» У меня – да. У рака – нет. Он ещё не был в полной безопасности. Скоро домой вернётся папа. Он обещал маме «недолго».

Я вышел из ванной, закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и сказал маме очень серьёзным голосом: «Мама, пообещай, пожалуйста, что ты не зайдёшь туда, пока папа не придёт». Папа пришёл через три минуты. Потому что мама тут же позвонила ему и сказала: «Лёша! Срочно зайди домой. У нас что-то случилось!» И, видимо, папа спросил «что», потому что она сказала: «Я сама пока не знаю».

Мы с мамой так и стояли в прихожей, когда папа с очень тревожным лицом зашёл в квартиру. Наверное, можно было бы сказать «влетел» в квартиру. Мама просто кивнула в мою сторону, и они оба уставились на меня. У меня не было приготовленной речи. Порыв же. Я не знал, что сказать, поэтому просто медленно открыл дверь в ванную. Подошёл к раковине и сказал: «Вот. Он будет жить с нами».

Там дальше очень долго и бессмысленно что-то рассказывать. Папа с мамой снова из-за меня поругались. Папа начал ещё в ванной.

Я его понимаю лучше, чем он думает. Он начал ругаться так сильно, потому что испугался за нас с мамой и, пока бежал домой, много чего успел подумать нехорошего, а тут всего-навсего рак в раковине. Ложная тревога. Он мог бы так и сидеть с мужиками, раков есть, про футбол разговаривать и зря не бегать. И ещё я понял, что снова его разочаровал, когда они с мамой быстро ушли в свою комнату пошептаться. Я слышал обрывки папиных фраз: «Это разве мужик растёт? Мне с ним через десять лет ни пива не выпить, ни раков не съесть». Ну и дальше ещё всё про спорт, мужской характер, мужские занятия и «маменькиного сынка».

Обидно. Но был и хороший знак. Мне показалось, что мама с ним не совсем согласна. Из комнаты папа вышел резко и внезапно, так что я даже не успел от двери на безопасное расстояние отскочить и притвориться, что не подслушивал. Но мне за это не попало. Они на меня не обратили внимания. Папа быстрым шагом пошёл в коридор, а мама слишком добрым голосом сказала ему: «Лёша, ну посиди с ребятами подольше». И папа виду не показал, что именно этого он и хотел, но по спине было видно, что обрадовался.

Мама сначала избегала встречаться со мной взглядом и разговор не заводила. Она молча освободила трехлитровую банку от соленых помидоров, переложила их в кастрюлю, банку помыла, потом обдала ее кипятком из чайника, налила туда воды из-под крана и сказала: «Ну… Неси своего рака. Как, кстати, его зовут?» Я аж подпрыгнул! Если мама интересуется именем моего рака, значит она согласна с тем, что теперь он член семьи! «Его зовут Валера», – сказал я.

Когда я вернулся на кухню с раком, мама стояла, согнувшись над банкой, всхлипывала, и у неё текли слёзы. Я испугался сначала, но потом понял, что мама не плачет, а смеётся. До слёз. Учитывая то, что ситуация с Валерой благодаря маме так хорошо разрешилась, я просто опустил рака в банку и решил никаких лишних вопросов не задавать и не выяснять, что её так развеселило. Не хотел усложнять.

Банку мама принесла ко мне в комнату и поставила на тумбочку около двери. Я лёг пораньше, долго не мог уснуть. Слышал, как папа вернулся домой. Видимо, в хорошем настроении, потому что мама что-то тихо ему сказала на кухне, и он начал смеяться. Да так громко, икая и похрюкивая. Даже не боялся меня разбудить. Так мой папа смеётся, когда ему действительно очень весело. И я подумал: какая же моя мама умная, что отпустила папу посидеть с мужиками на «подольше».

На следующий день была суббота. Я точно помню. Папа мне после завтрака сказал: «Ну-ка, быстро собрался, оделся, готовность пять минут!» Я решил быть очень быстрым и не спрашивать, куда мы идём, потому что о раке с утра мне папа не напоминал. Оказалось, что мы идём в зоомагазин покупать Валере аквариум!

На нас несколько продавцов пришли посмотреть, когда узнали, что аквариум нам нужен не для рыбок, а для рака. Папа держался от нас с мамой немного в стороне, будто он нас совсем недавно знает и случайно с нами в магазин зашёл, а мама очень активно спрашивала у продавца, чем кормить рака, как часто ему нужно менять воду, что должно быть в аквариуме.

Мне было приятно. Я понял, что родители очень любят меня, если готовы полюбить Валеру. А что это, если не любовь? Мама всегда говорит, что любовь – это забота. Сейчас мы все пришли позаботиться о Валере. И особенно мне было приятно, что мы пришли втроём. Что папа не сказал: «Делайте что хотите». Так он, кстати, сказал, когда мама Мусю принесла домой. Значит, я совершил не глупый поступок.

Аквариум Валере мы устроили очень красивый. Там были камушки и небольшая искусственная горка, за которую Валера часто прятался. Даже подсветка там была, которая ночью не выключалась. Так что перед сном я всегда мог посмотреть на Валеру и подмигнуть ему.

У нас всё хорошо. Валера с нами живёт уже два года. Несколько раз в год он меняет панцирь. Один раз он болел, на него напал грибок. Мама как-то это обнаружила и сразу обзвонила всех специалистов, чтобы понять, как его лечить. Оказалось, что специальных специалистов, которые могли бы лечить раков, нет, но мама у меня очень настырная, и она в результате раздобыла и капала Валере в аквариум какие-то капли, чтобы он мог поправиться.

Папа тоже относится к Валере с уважением. Я никогда не видел, чтобы он своих друзей знакомил с Мусей. Многие из них сто раз бывали у нас дома, но так и не знают, как нашу кошку зовут. Но вот с Валерой он их сразу ведёт знакомиться. Так и говорит: «Знакомьтесь, это Валера», и всегда все выходят из комнаты в прекрасном настроении. Иногда переспрашивают: «Как? Валера?»

Я сначала даже думал, что их всех чем-то так радует имя Валера, но потом проанализировал и решил, что в самом имени нет ничего удивительного. Видимо, они просто радуются единственному дикому раку, выжившему в домашних условиях. Как в одном американском фильме, который мы с папой смотрели, где после глобальной катастрофы на земле выжил только один человек, и когда он встретил в конце фильма ещё других выживших, то это была для всех большая радость.

Как бы то ни было, но всякий раз, когда папины друзья приходят к нам в гости ещё и ещё, они обязательно заходят ко мне в комнату и здороваются с моим раком: «Привет, Валера», и всегда смеются. Я удивляюсь этим взрослым людям. Если всего один рак доставляет им столько радости, то могут и себе раков завести. Я два года назад целый таз с раками видел…

Недавно я погуглил, что некоторые раки могут жить до двадцати лет. Это больше, чем кошки и собаки. Я очень обрадовался и тут же сообщил об этом маме с папой. Я, конечно, не знаю, сколько лет было Валере, когда я его спас, но есть надежда, что он с нами надолго.

Мама тогда сказала мне, что так как Валера мой питомец, то они с папой не будут возражать, если когда я женюсь и уйду жить отдельно со своей женой, то и Валеру заберу с собой. Конечно, заберу, если женюсь. Но об этом ещё очень рано думать, слава богу.

Я долго размышлял. Конечно, я не сильный, хоть папа меня и приучает к спорту. Я не выиграю ни одну драку, но вот если нужно будет драться за родителей, меня ни за что не остановишь, я никакой боли не почувствую и буду сражаться до последнего вздоха. Я не знаю, как это – «до последнего вздоха», но мне очень нравится это выражение.

Я точно не смелый. Когда мы с папой в бассейне забрались на вышку, я побоялся прыгнуть. Нет… Я прыгнул в конце концов, но не потому, что не боялся, а потому что мне хотелось, чтобы папа мной гордился, и чтобы ему не стыдно было перед папами других пацанов. Но больше в бассейн с папой я не хожу, хотя поплавать иногда и хочется.

Надёжный я или ненадёжный, тут сложно сказать. Это надо проверять временем. Пока утвердительного ответа на этот вопрос у меня нет. Тайны мне можно доверять. Я их никому не рассказываю, но не потому, что надёжный, а потому, что я вообще не люблю болтать.

Верный? Тут тоже проблема. Родителям я, конечно, верный, но это у всех детей так. Что-то я ни разу не встречался с ребёнком, который сказал бы: «Разонравились мне мои родители, я полюбил других, пойду с ними поживу». Так что верный я или нет, можно будет узнать, когда я найду себе настоящих друзей или жену какую-то.

Успешным меня тоже нельзя назвать. У меня нет никаких особенных достижений.

Честный? Мне очень хотелось бы быть честным всегда. Так легче жить, не надо запоминать своё враньё, а потом волноваться, но я часто вру. Даже если получается, что я вру по хорошему поводу для того, чтобы мама не расстраивалась или папа гордился, но это же всё равно ложь. Или, например, когда отвечаю на вопрос: «Как дела, Костик?» Разве это не ложь – всегда отвечать «нормально» или «хорошо»? Как-то раз чашку разбил мамину любимую и свалил всё на Мусю. В этот момент я был и нечестным, и ненадёжным, и несмелым. До сих пор мучаюсь. И дело не в какой-то чашке, а в том, что если бы Муся умела говорить, она бы сказала родителям, что уважать меня не за что.

Умным я и сам себя не назову. Оценки в школе у меня средние, в музыкалке – нет вдохновения, а учитывая то, как много я в жизни не понимаю, то точно не всё у меня с умом в порядке. Мне кажется, что другие пацаны о простых вещах так много не рассуждают, что им и так всё понятно, а я всё время думаю обо всём, и чем больше думаю, тем меньше понимаю.

Хотя однажды в школе, когда меня поздравляли с днём рождения в классе на большой перемене (есть у нас такая традиция), мне одноклассники подарили открытку, которую сами сделали, и каждый написал по одному моему хорошему качеству. Раз десять там было написано «добрый». Это однозначно девчонки писали, потому что с ними я никогда не задираюсь. Ещё было «справедливый», «вежливый», «смешной» и «вдумчивый». Никто не написал «дурак» или ещё как-нибудь, как пацаны друг друга обзывают, но это и понятно, это же деньрожденьевская открытка.

Мне понравилось «вдумчивый». Жалко, что я не узнал, кто это слово написал. Хорошее слово. Я им даже маме похвастался. Мама прочитала, обняла меня и сказала: «Сын! Тебя ребята в классе уважают». Я очень надеюсь, что она пошепчется об этом с папой.

Папа любит ходить к Саше в гараж и вместе с ним там что-то ремонтировать и мастерить. Но самое любимое занятие папы в гараже – ругаться словами, которые не говорят при детях и женщинах. Хотя пацаны в школе ещё и не такими ругаются, но я папу не хочу расстраивать, поэтому не говорю ему, что все эти слова я уже сто раз слышал.

Я как-то сидел за распахнутой дверью гаража, прямо на земле, и слушал их с Сашей разговор. Они не замолкали ни на минуту, но их речь моя учительница по истории назвала бы «бессвязной». Когда Саша меня за дверью случайно обнаружил, он сказал: «Ах ты ёпрст, ты чего тут?»

Саша добрый, он любит всем делиться, поэтому он решил, что мне будет очень интересно чем-нибудь с ним и папой в гараже позаниматься, и пригласил меня войти. Я не стал отказываться сразу, но тут же почувствовал, что со мной им стало уже не так весело. Тогда я решил из вежливости им немного попомогать, а потом извиниться и уйти. Они меня всё время просили приносить им какие-то инструменты, и я старался находить их побыстрее.

Саша меня хвалил: «Ух, Лёха, какой у тебя пацан шустрый», – и папа смотрел на меня с одобрением. Наверное, ему бы даже хотелось, чтобы мы вот так вместе время от времени что-то делали в гараже. А когда я вырасту совсем большим, и у меня появится право ругаться разными словами, то со мной могло бы быть так же интересно, как с Сашей.

Не буду обманывать, в гараже мне не понравилось. Это мужское занятие мне не подходит. И футбол не подходит, и рыбалка.

Ещё мужским занятием считаются драки, хотя девчонки у нас в школе тоже иногда дерутся.

А самым главным своим занятием папа считает «работать и зарабатывать на свою семью». Видимо, поэтому, когда у него не очень хорошо получается зарабатывать, он сам на себя сердится. Я за него в такие моменты сильно переживаю, и мама переживает и всегда его подбадривает, делает вид, что ей вообще ничего не надо, что у неё все есть. Хотя это неправда – женщинам всё время что-то надо. Я в интернете смотрел много страничек, так вот они там всегда чем-то хвастаются – то новыми платьями, то новыми колечками.

Мне немного беспокойно от мысли, что, когда вырасту, не буду уметь зарабатывать для своей семьи. Я совершенно ещё не понимаю, чему мне нужно научиться для этого. Пока ничего в голову не приходило. И я не понимаю, почему мама хочет, чтобы я умел играть на скрипке. Моя учительница в музыкальной школе сказала, что с моими скромными музыкальными способностями музыкой мне не придётся зарабатывать.

Вот в чём я точно уверен, что хотел бы жениться на ком-нибудь таком же весёлом, как моя мама. Она никогда не унывает и никогда не хвастается платьями. Если уж она и хочет похвастаться перед подругами, то это тем, что я пятёрку получил или посуду помыл.

Как-то раз одна мамина подруга у нас на кухне учила маму, как поговорить с папой, чтобы он больше денег зарабатывал, но мама очень твёрдо своей подруге ответила, что ничему она папу учить не собирается и что ему мешают больше зарабатывать его принципы.

Ага… Принципы… Принципы – это отдельный разговор.

По утрам в выходные мы с папой в любую погоду делаем зарядку во дворе, даже когда снег. Это началось совсем недавно, когда мне исполнилось десять лет. Раньше мы делали зарядку дома, но там нам всё время мешала мама, и Муся под ногами путалась и норовила поцарапать.

Папа всё время говорит, что я должен вырасти настоящим мужиком, чтобы защищать свою семью. Я не против. Папа у нас такой и есть – настоящий. Мама смотрит на него иногда такими глазами, будто впервые видит, и восхищается: «Лёша, какой же ты настоящий!» Папа в такие моменты даже не отшучивается глупо. А так он всегда отшучивается, если его хвалить, и называет это «самоиронией». Вот если маму хвалить, она шутить в ответ не будет, она сразу верит и радуется. Получается, что самоирония – тоже мужское дело. Хотя… Не знаю. Когда я пробовал свою одноклассницу Олю похвалить, она тоже отшучиваться стала.

С этими мужскими занятиями очень много чего «не так» хотя бы потому, что мама все их признаёт, но за каждое из них папу немного ругает. Всерьёз или нет, я не знаю. Думаю, что мне многое не договаривают, считают, что я ещё не всё могу понять. Ну и правильно считают. Наверное. Хотя откровенно и подробно поговорить всегда лучше, чем долго догадываться.

Неделю назад родители отмечали годовщину своей свадьбы. Они в этот день всегда ходят в свой любимый ресторан. Меня оставили дома и, чтобы я не скучал, позвали дедушку из дома № 3^А. Мы с дедушкой всегда очень хорошо проводим время. Он мне много интересного рассказывает. И что важно – очень терпеливо. Если я чего-то с первого раза не понимаю, он может повторять столько раз, сколько нужно. Поэтому я его прощаю, когда он одну и ту же историю рассказывает мне, будто впервые. Забывать стал, что уже рассказывал. Это совсем недавно с ним стало происходить. Там много всего: и про его родителей, и про детство, и про работу, и про жену – как они вместе путешествовали или ремонт делали, и что они сажали на даче.

В тот вечер была очень большая и круглая луна. Я придумал её нарисовать. Прямо на подоконнике расставил краски и уже приготовился начать рисунок, как дедушка мне говорит: «Ты чего? Через стекло собрался рисовать? Пойдём на улицу в беседку!» Я обрадовался. Со мной родители так поздно ни за что бы во двор не вышли и не стали бы ждать, пока я луну нарисую. Я только беспокоился, чтобы нас не потеряли, но дедушка сказал, что они обещали позвонить, как домой пойдут.

В беседке было классно! С одной стороны в неё попадал свет фонаря, а с другой светила луна. И всё равно было довольно темно, поэтому я почти наугад смешивал краски и рисовал не так, как дома бы при электрическом свете, а так, как было на самом деле, – загадочно. И дедушка точно знал, как поддержать, он просто рядом сидел и только краски и стаканчик с водой мне подавал, потому что краски у меня все в маленьких пластмассовых баночках, а палитру мне пока не купили. Рисую я по-своему: сначала кисточку делаю очень мокрой, чтобы краски прямо на бумаге красиво смешивались, а потом, когда первый слой подсыхает, я люблю почти сухой кисточкой взять краски пожирнее и вторым слоем пройтись по рисунку.

Когда я почти закончил, во двор подъехала машина, и я услышал мамин смех. Вернулись. И позвонить забыли, что домой едут, а у меня ещё рисунок совсем мокрый и незаконченный был. Я же ещё хотел комара на луне нарисовать. Пока я выбирал место для комара, дедушка сказал: «Это почти Шагал», – и я подумал: значит, ему понравилось. Это у нас с ним код такой. Но когда повернулся на него, увидел, что смотрит он не на мой рисунок, а в сторону – на папу с мамой.

Папа нёс маму на руках… И шёл не к нашему подъезду, а кружился по детской площадке. А потом на вытянутых руках поднимал её, маленькую такую, почти у себя над головой, а мама смеялась и руки расставляла, как птица. Я такого никогда не видел. Видимо, мама так летает, только когда никто не видит, даже я.

И можно было бы не смотреть на них, то есть не подглядывать, получается, но невозможно было глаз отвести. Я подумал, что вместо комара на луне нарисую маму.

А дедушка повернулся ко мне и сказал шепотом: «Костик, вот это самое главное мужское занятие – носить свою женщину на руках. Понял?»

Понял. Я понял, почему меня папа на зарядку каждое утро выводит.

Как-то раз я болел целую неделю и во двор не выходил. А когда вышел, ко мне пацаны сами подошли и спросили: «Чего это тебя не было давно? Мы уже волновались. Всё нормально, Костян?» Я ответил, что нормально. Может, правда уважают за что-то? Может, знают, что справедливый. Они как-то в футбол на площадке играли и так увлеклись, что счёт забыли и начали страшно спорить, так что дело к драке шло. Пока один из пацанов не сказал: «Давайте у Костяна спросим, он же всё слышал». И как только я сказал, что счёт 3:4 и в чью пользу, они спор прекратили. Хотя я за ними не наблюдал, я кино смотрел. Мне попался фильм про Афганистан. Это было очень страшно. Я даже пожалел, что посмотрел, но когда начал, оторваться уже не мог…

Это был не фильм с актёрами, а настоящие съёмки. Мне нравится слово «документальный». Получается, фильм-документ. Я некоторые самые страшные моменты пересматривал несколько раз. В основном потому, что я хотел лучше рассмотреть лица солдат. Но съёмки были какие-то не очень чёткие, сейчас даже на телефон можно лучше снять. Я лиц так и не разглядел. Всё смазано. Но от страха за то, что что-то такое может повториться, у меня стали липкими руки, а во рту, наоборот, – сухо.

Я погуглил и понял, что и сейчас всё время где-то в мире идёт война. Постоянно. А я живу тут в своём дворе и ничего об этом не знаю. То есть вообще про войну знаю. Что она была давно, но что она и сейчас где-то есть… Я об этом не задумывался. Родители стопроцентно о таком знают, но со мной про войну не разговаривают. То ли они не хотят меня пугать, то ли тоже не смотрели новости давно. Хотя папа должен всё понимать. Он в армии служил и всегда говорит о том, что мужик должен быть защитником.

Может, поэтому папа всё время меня хочет спортом заставить заниматься и дико расстраивается, что я спорт не очень люблю. На зарядку с ним по утрам хожу, не убегать же. Но я хожу только потому, что привык, а не потому, что мне нравится.