Не читайте эту книгу. Серьезно. Закройте немедленно.

Это не уютная история про «долго и счастливо».

Это сказка для очень больших взрослых, которые любят темное городское фэнтези, где сам город является героем. Санкт-Петербург дышит древними легендами, тайнами, сыростью и ледяным ужасом, от которого порой волосы встают дыбом и по спине бегут ледяные мурашки.

В книге вы столкнетесь с безжалостной жестокостью, психологическим прессингом, сценами насилия и горячими кошмарами 18+. Будет больно. Страшно. Унизительно.

Вы точно хотите пробираться сквозь эту мокрую, ледяную тьму, где Санкт-Петербург становится свидетелем, а монстр – вашим же отражением?

Не раздумали? Ну, тогда – добро пожаловать в питерскую колючую метель. До рассвета доживут только те, кто готов идти до конца.

Вагон метро качался из стороны в сторону. Старый вагончик по красной линии вез Настю с Васьки, подальше от ведения и странного мужика, который настиг ее у сфинксов во время экскурсии. Она прижалась лбом к холодному стеклу, за которым мелькали чёрные тоннельные своды, усыпанные мерцающими огнями-зрачками. Парочка, которая сидела рядом, что-то болтала о новых граффити на Севкабеле, но их слова тонули в гуле колес и в ее собственных мыслях. В руках Настя сжимала потертый любимый шоппер с принтом в виде злобненького черного кота. Там, внутри, лежал предмет, который она вечно таскала с собой как амулет, оберег: маленькая деревянная шкатулка с инкрустацией в виде спирали, найденная в отцовском столе когда-то давным давно. Она была заперта. Не открывалась ни отмычкой, ни грубой силой. И при касании к спирали кожа на спине Насти покрывалась липкими мурашками, словно это узор и притягивал, и подавлял ее. У папы она никогда не спрашивала про шкатулку. Ей не разрешали заходить в его мастерскую и мачеха бы просто напросто дала затрещину или лишила еды на несколько дней. И такое бывало.

«Площадь Мужества», – равнодушно прохрипел динамик. Название родной станции звучало как насмешка. Мужество? Где его взять?

Квартира отца – теперь уже нет, квартира Зинаиды Леонидовны – располагалась в доме, который Настя втайне звала «ледяной крепостью». Светлый кирпич, большие окна, дорогая отделка под старину. Внутри всегда пахло медовым полиролем для мебели и чем-то еще – тонким, лекарственным, словно запахом консервации. Не жилья, а музея, где экспонатом стала ее собственная прошлая жизнь.

Дверь открыла Марина, сводная сестра. На год младше, но с взглядом столетней грымзы, управляющей решениями инквизиции. На ней был розовый шелковый халатик, не оставлявший сомнений – она давно обосновалась в комнате Насти.

– О, блудная дочь возвращается, – протянула Марина, не делая и шага с порога. – Мама уже начала волноваться. Ну, как там твои бомжатские тусовки с художниками? Пахнешь дешевым табаком и безнадегой. Ну как всегда бомжара и есть бомжара.

Настя проигнорировала ее, проскользнув в прихожую. Воздух здесь был гуще, насыщенней привычного. Пахло не только полиролем, но и ладаном – густым, церковным. И еще – сладковатыми духами Зинаиды Леонидовны.

– Настенька, это ты? – из гостиной донесся голос, холодный, от которого становилось страшно даже дышать. – Уже пол одиннадцатого вечера. Мы не договаривались о ночных визитах в мою квартиру, дорогуша.

Зинаида Леонидовна сидела в отцовском кресле у электрического камина, который имитировал бурную деятельность горения. В руках у нее был бокал с янтарной жидкостью. Она не была пьяна. Она никогда не была пьяна – алкоголь лишь заострял ее природную, леденящую душу отрешенность и злобы на всех. На стене над камином – пустое место. Там висела последняя фотография с отцом, сделанная за месяц до его «несчастного случая» на охоте. Теперь там остался лишь бледный прямоугольник на дорогих обоях.

– Я пришла за своими вещами, – сказала Настя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И за фотографией. И за иконами мамы.

– Какие иконы? – брови Зинаиды Леонидовны поползли вверх, изображая неподдельное удивление. – У нас в доме только семейные реликвии. Мои и точка!

– Мамины иконы. Нектария Эгинского и «Утоли моя печали». Мама привезла их из паломничества, когда уже болела. Они висели в моей комнате.

– Твоя комната, дорогая, теперь моя комната, – вмешалась сестра, прислонившись к косяку. – И интерьер мы обновим. Эти темные, старые картинки… они не вписывались в концепцию. Мы передали их в храм. Пусть приносят пользу. Верующая ты наша!

Ложь висела в воздухе плотной, липкой паутиной, заполняя пространство квартиры. Настя видела, как взгляд Марины скользнул в сторону запертого буфета. Туда, где Зинаида Леонидовна хранила «инвестиции» – антиквариат, который должен был расти в цене.

– Вы не имеете права, – тихо, но четко произнесла Настя. Каждое слово обжигало горло. – Это не ваше. Ни иконы, ни фотография. Это все, что у меня осталось.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов. Тик-так. Тик-так. Отмеряли секунды до взрыва.

Зинаида Леонидовна медленно поставила бокал, встала. Ее фигура в идеально сидящем платье отсылала к образу не то светской львицы, не то паучихи в центре безупречно сплетенной сети.

– Право, милая, – заговорила она, и каждое слово было подобно капле яда, – это очень растяжимое понятие. Право дает сила. Или деньги. Твой отец… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – оставил и то, и другое. Мне. А тебя он, знаешь, терпеть не мог. Говорил, ты вылитая мать – та же… шалава. Слишком тихая, слишком задумчивая, с этими своими большущими глазищами, в которые проваливаешься. Он боялся этого взгляда. Боялся, что ты что-то видишь.

Настя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Но она стояла. Стояла, впиваясь ногтями в ладони.

– Он был слаб, твой папаня. Сентиментален. Но я его… направила. И он понял. Понял, что ты здесь лишняя. Как, впрочем, и муженек, сам в конце. Ну, он-то хорошо, быстро издох. Чисто все, деньги оставил, квартиру – для меня и Мариночки. А тебя… – ее губы растянулись в подобие хищной улыбки, – тебя он обещал. Еще когда ты была маленькой, такая чумазая, большеглазая. Говорил: «Зинок, глянь, вылитая жертва. Для Него в самый раз». И мать твоя такая же была – убогая, молящаяся на эти свои картинки. Обещали мы отдать. За Маринино счастье. И Он…Он скоро придет за тобой. Пришло твое времечко!

Словно в подтверждение слов мачехи в гостиной раскрылось окно и ветер завыл в комнате, подхватывая все на своем пути.

Настя посмотрела на пустое место над камином. На буфет, где томились мамины иконы. На довольное лицо Марины. На холодные, сияющие торжеством глаза Зинаиды Леонидовны.

Внутри что-то переломилось. Не боль, а нечто иное – лед, который сковывал ее все эти годы, треснул, и из трещины хлынула черная, кипящая лава презрения к этим людям.

Она медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку, показав им средний палец. Жест был до смешного прост, детски груб, но в нем была вся боль ее двадцати лет жизни в этой ледяной крепости.

– Пошли вы все, – произнесла Настя хрипло. – К черту. Ко всем чертям. Провалитесь!

Она развернулась и пошла к своей – бывшей – комнате. За спиной раздался смешок Марины и ледяное замечание мачехи: «Не забудь вынести мусор, агрессивная ты наша».

Вещей было немного. Старый рюкзак, пара джинсов, свитера, книги. Фотографию и иконы она не взяла. Не сейчас. Теперь это была не просто собственность. Это были трофеи. И она вернется за ними. Но иначе.

Вышла на улицу. Мокрый снег, начавшийся еще днем, превратились в настоящую сырую вьюгу. Снег бил в лицо, за шиворот острыми иглами. Настя закинула рюкзак на плечо, сжала в кармане куртки странную шкатулку – свою единственную загадку и, возможно, ключ. Пусть так, пусть папа не любил ее. Но эта вещица помогала ей выживать.

Она шла, не оглядываясь на освещенные окна «ледяной крепости». Ветер выл, завывал стаей голодных волков. А в ушах, поверх воя метели, еще звучали слова мачехи: «Он скоро придет. За тобой».

Что-то начиналось. Что-то темное. И она, похоже, всегда была его неотъемлемой частью.

Ветер на улице Карбышева забирался под капюшон, слизывал слезы с щек и шептал в уши обрывки ледяных фраз: «лишняя… обещала отдать… приползешь…». Настя шла, не разбирая направления, куда-то в сторону метро. Вот прошла Круглые бани, которые работали даже в Блокаду. Еще переход на проспекте Непокоренных и долгожданное метро. А что дальше? Город, всегда бывший для нее живым существом, полным тайн, вдруг стал гигантским, безразличным лабиринтом.

Огни окон из домов казались чужими и недоступными, как звезды. «Спать-то где будешь, смелая ты наша?», – последний вопрос, который задала мачеха перед ее хлопком дверью. Тяжело и унизительно признавать, что идти то собственно и некуда. Друзей у Насти было немного. А те, которые были, уже обзавелись семьей и к ним ехать жутко не удобно. Петя и Маша, единственные её друзья. Еще со времен их учебы в школе, они начали свои романтические встречи и недавно поженились. А Насте всегда как-то не везло на ухажеров.

Она свернула в сторону метро, но слезы душили и пришлось остановится, чтобы отдышаться. Прислонилась к холодной стене дома и, наконец, разрешила себе поплакать. Не тихими, сдержанными слезами, а надрывно, почти рыдая, в пустоту. Все – ложь мачехи и сестры, ее холодная жестокость, утрата единственного угла, где можно было приткнуться, жутковатые слова «отдать» и пронзительная память о серых глазах незнакомца – все это вырвалось наружу в одном горьком потоке.

Свет фар выхватил ее из темноты, залив сиянием ее скомканную, мокрую от слез фигуру. Настя инстинктивно отпрянула, испуганно вглядываясь в слепящий свет. Машина, не старая, но и не новая, добротная иномарка, мягко затормозила рядом. Пассажирское стекло опустилось.

– Девушка, у вас все хорошо? – раздался из салона мужской голос. Не громкий, без привычных заигрываний. Просто тревожный.

Настя, все еще всхлипывая, лишь беспомощно покачала головой. Какое уж тут «в порядке».

Дверь со стороны пассажира открылась. За рулем сидел мужчина лет тридцати. Обыкновенная внешность, но в глазах – не праздное любопытство, а настоящее, живое участие. Он не спросил «нужно ли подвезти». Он видел – нужно.

– Садитесь. Здесь дубак. Согреетесь хоть в машине, – сказал он просто, без давления.

Истерика постепенно отступала, сменяясь глухим, тоскливым онемением. Мысль о том, чтобы ехать с незнакомым мужчиной, мелькнула, но тут же погасла. Что он может сделать с ней хуже, чем уже сделали? Украсть? У нее был лишь рюкзак с пледом и фотографией. Убить? Почти что безразлично. Она молча, как автомат, залезла в салон и прижалась к дверце. Взять силой? Ой, кто еще кого. У нее всегда были странные предпочтения в сексе. И они могли его, скорее, напугать. Так что нормально.

Тепло. Первое, что она осознала. В салоне пахло кофе, свежим ароматизатором «морозная свежесть» и чем-то неуловимо домашним. Музыка не играла.

Машина мягко тронулась с места. Водитель не спросил адрес. Просто повез ее по ночному городу, давая время прийти в себя.

– А меня…Илья зовут, – наконец нарушил он молчание, бросая на нее короткий, оценивающий взгляд. – Вам куда? Или просто… ехать?

– Давайте просто покатаемся, – прошептала Настя, глядя в свое отражение в темном стекле. – А я…Настя.

Они ехали молча еще минут десять, петляя по улицам и подъезжая к Петроградской стороне. Наконец, он свернул к невзрачному зданию с вывеской «Гостиница» и круглосуточным кафе на первом этаже.

– Может, чайку попьем? – предложил Илья. – Горячий. С сахаром. От нервов помогает.

Настя кивнула, не в силах отказаться. Через пять минут они сидели за столиком в углу почти пустого кафе. Пар поднимался от двух больших кружек, на столе лежало пирожное «Картошка», которое он настойчиво пододвинул к ней.

– Для грустных, но красивых. И еще для мозгов полезно, – буркнул Илья.

Она обхватила кружку руками, словно пытаясь впитать ее тепло. Дрожь понемногу отступала.

– Вы… таксист? – спросила Настя наконец, просто чтобы сказать что-то.

Илья усмехнулся, но в его глазах не было веселья.– Ну бывает. Таксую. Но не таксист. Это так, чтобы штаны не протирать дома одному. – Он отпил из кружки. – А работаю…инженером. Флюсом, знаете ли балуюсь. Паяю, программирую. А по вечерам, особенно под праздники… ну, бывает, сажусь за руль. Просто пообщаться с народом. Чтобы не сойти с ума и не запить.

Он сказал это безжалостно-откровенно, без тени самосожаления или поиска реакции с ее стороны.

– А что у вас? – спросил Илья мягко. – Если не секрет, конечно.

И странное дело – ей захотелось рассказать. Не всю правду, конечно. Не про серые глаза и не про «обещали отдать». Но про основное – да.

– Сильно повздорила с мачехой, – начала Настя тихо, глядя на темный чай в своей кружке. – Отец умер два года назад. А она… она считает, что я в их семье лишняя. Сказала, чтобы я убиралась. Сказала, что завещание… что оно не в мою пользу.

Она замолчала, сглотнув комок в горле.

– Родственников у меня больше нет. Вообще.

Илья слушал молча, не перебивая. Его молчание было понятным, что тут еще скажешь. Но при этом Настя ощущала, что он ее понял. Человек, видно, душевный. Такому, легко вылить свою боль, и он бы ее принял, не разливая.

– Ну, вот… и оказалась на улице, Илья, – закончила она, чувствуя, как снова наворачиваются слезы, но теперь уже не истеричные, а горькие и усталые.

– Да, не переживайте. Ну бред же это все, – тихо, но четко произнес Илья. – Выставили на улицу. Им еще аукнется это все. А вы найдете…вместе придумаем, короче.

Илья помолчал, а потом достал телефон.– Давайте обменяемся номерами. На всякий случай. Если что – звоните. Подвезу, помогу.

Настя колебалась секунду, но потом тоже достала свой телефон. Этот жест – обмен цифрами – казался таким нормальным, таким человечным после всего того безумия, что случилось сегодня.

– А вас… а жена не будет против? – осторожно спросила она. Вдруг он не один. Сразу спросить и узнать.

Тень скользнула по его лицу.– Жены нет. Ушла. К другому. Я оказался ей не по зубам. – Илья горько усмехнулся. – Вот видите, и у меня своих демонов хватает. Поэтому и катаюсь. Отвлекаюсь.

Они допили чай в задумчивом молчании, два одиноких корабля, случайно встретившихся в ночном море. Илья оплатил счет, и они вышли к его машине.

– Слушайте, Настя, – он остановился у открытой пассажирской двери, глядя на нее серьезно. – Я понимаю, что мы незнакомы. И это звучит… странно. Но если надо… можете…Да, уже на ты. Можешь у меня пожить. Я один. Квартира двушка, вторая комната пустует. Никаких… глупостей. Просто как вариант. Пока не решишь, что делать.

Предложение такое искреннее, неожиданное, пугающее своей простотой. А ей что делать? Пойти жить к незнакомому мужчине? Безумие. Но разве ее нынешняя ситуация не была большим безумием? А куда, если не к нему? Как будто сама судьба подтолкнула и направила ее на тот перекресток. А машину Ильи к ней. Но как сразу пойти к нему? Разве так можно, хоть мачеха ее и обзывала всегда шалавой, она не была девушкой легкого поведения.

Настя посмотрела на него. На его обычное, уставшее, но честное лицо. На глаза, в которых не было ни расчета, ни плохо скрываемого интереса. Была лишь усталая доброта человека, который и сам знает, что такое боль.

– Спасибо, Илья, – тихо сказала она, и в голосе ее впервые за этот вечер прозвучала настоящая, не вымученная благодарность. – И огромное спасибо за помощь. За все. Но… я пока откажусь. Мне нужно… нужно самой немного прийти в себя.

Илья кивнул, не настаивая, без тени обиды.– Понимаю. Ну, ты теперь знаешь, где меня найти. В смысле, в телефоне. Звони или пиши. Я всегда на связи для тебя. И сейчас гостиницу оплачу, без разговоров. Просто помощь. Ничего потом не потребую.

Он отвез ее к гостинице на Гатчинской, где работала ее знакомая, дал денег, чтобы забронировать номер на сутки, хотя она отнекивалась.

– Давай только без этих: «мне неудобно, ой-ой-ой». Помогаю и точка. А ты молчишь, – сказал Илья коротко.

– Есть, товарищ начальник. Ой, то есть молчу-молчу. – И впервые за вечер Настя искренне улыбнулась.

Перед тем как уйти, Илья снова посмотрел на нее.– И держись, Настя. Все наладится.

Она стояла в дверях отеля и смотрела, как задние огни его машины растворяются в ночном потоке. В кармане ее куртки лежал телефон с одним новым номером. В мире, который только что рухнул, появилась крошечная, но прочная точка опоры. Ковчег по имени Илья. Пока неясно, куда он плывет, но он был здесь. И Илья был настоящим. Опорой, которой у Насти никогда не было.