Золотые руки были у Мирошки, сына Фомы, что жил в Рязани, близ Исадских ворот. Ремесло, коим Мирошка занимался всю жизнь, вроде и ремеслом-то нельзя назвать по сравнению с трудом плотников и кожемяк или по той пользе, какую приносят людям, к примеру, кузнецы и смолокуры. Несмотря на это, Мирошка пользовался известностью в Рязани наравне с лучшими оружейниками, бронниками и древоделами. Занимался Мирошка изготовлением детских игрушек. Он лепил их из глины, вытачивал из мягкого камня-змеевика, вырезал из дерева, шил из кожи. Мирошкины игрушки продавались не только в Рязани и Муроме, за ними приезжали купцы даже из Новгорода и Суздаля.

Мирошка вкладывал в свои изделия измыслы разные и секреты всевозможные. Глиняные волки у него выли, а медведи рыкали, нужно было лишь подуть в специальное отверстие. Кузнецы деревянные начинали молотками бить по наковальне, если за нижнюю планку подвигать. Сундучки игрушечные сами открывались, а детские лошадки сами ногами переставляли, если их поставить на наклонную плоскость.

Вот и сегодня, вернувшись с торга, Мирошка заперся в своей мастерской, чтобы разобраться в устройстве куклы чужеземной в виде сидящего божка с поджатыми под себя ногами и шишечкой на голове. Игрушечный божок был сделан из меди. Стоило коснуться пальцем его маленькой головки, как она начинала равномерно покачиваться из стороны в сторону. И движения эти могли продолжаться, пока не остановишь.

Игрушку эту Мирошка купил у одного знакомого булгарского купца, который привёз её из далёкого Хорезма.

Мирошкины игрушечные воины и скоморохи почти все были с двигающимися руками и ногами, поскольку состояли из сборных частей. Такую куклу можно без труда усадить на стул или верхом на игрушечного коня. А эта диковинная кукла сама запросто головкой качает!

Полдня Мирошка возился с медным божком, вертел его и так и эдак, обмерял, взвешивал, обстукивал маленьким молоточком.

Когда в дверь мастерской постучали, Мирошка нехотя прервал своё занятие, отодвинув дверную щеколду.

На пороге возникла его шестнадцатилетняя дочь Пребрана.

– Ну чего тебе? Чего? – недовольно спросил Мирошка.

– Тятя, матушка зовёт тебя полдничать, – промолвила Пребрана, заглядывая через отцовское плечо в тесную мастерскую. Чем это отец тут занимается?

Мирошка только сейчас почувствовал, что проголодался.

– Иду. Уже иду! – проворчал он, оттесняя любопытную дочь от двери.

Однако Пребрана успела заметить маленького медного истуканчика, стоящего на столе среди разбросанных тёсел, ножей, ножниц и прочего инструмента.

Покуда Васса, супруга Мирошки, наливала в глиняные тарелки горячую уху, Пребрана поглядывала на отца с хитринкой в очах.

Наконец девушка спросила:

– Тятя, что там у тебя за человечек медненький с круглой головкой? Откель он у тебя?

– Сегодня поутру на торгу купил, – ответил Мирошка, принимаясь за уху. – Ишь, глазастая, всё-таки углядела!

– Углядела, – улыбнулась Пребрана. – Что в этом плохого? На то мне и глаза дадены.

– Лучше бы жениха себе приглядела, – пробурчал Мирошка, прихлёбывая уху деревянной ложкой. – Вон, целая ватага молодцев за тобой увивается, а ты и не взглянешь ни на одного, будто боярышня какая!

– Вот ещё! – Пребрана скривила свои красиво очерченные уста. – На кого там глядеть-то! Знаю я их всех как облупленных, мы же росли вместе.

– Аникей чем плох? – заметил Мирошка. – Иль сын купеческий тебе тоже не ровня?

– Глупый он! – засмеялась Пребрана, переглянувшись с матерью.

За столом ненадолго водворилось молчание.

После ухи Васса подала клюквенный кисель.

Пребрана поморщилась и отодвинула свою кружку с киселём:

– Опять кисель, матушка. Не хочу!

Васса лишь молча вздохнула, зная, что дочь ей не переспорить.

Мирошка и тут ввернул своё:

– Вот выходи замуж за Родиона, гридня княжеского, будешь каждый день меды да разносолы вкушать. Родька молодец хоть куда! И глаз на тебя, кажись, положил.

– Бабник он – твой Родька! – отрезала Пребрана. – Будто я не знаю.

– А мужики – они все такие, дочка, – вставила Васса. – Либо глупцы, либо бабники. И отец твой по молодости за чужими жёнами волочился и за молодухами бегал, покуда я его не окрутила.

Пребрана изумлённо взглянула на мать:

– Раньше ты мне этого не говорила, матушка.

– Надобности не было, вот и не говорила, – промолвила Васса. – Я даже побаивалась, краса моя, как бы ты нравом в батеньку своего распутного не уродилась. Однако Господь миловал.

Васса осенила себя крестным знамением.

– Ой, ну хватит звонить-то! Хватит! – сердито воскликнул Мирошка, чуть не поперхнувшись киселём. – Поимей совесть, Васса. Не с той ноги ты сегодня встала, что ли?

Дабы избежать семейных ссор, Пребрана принялась упрашивать отца показать ей медного болванчика.

Мирошка согласился и принёс игрушку из мастерской, хотя это было не в его правилах. Своими секретами он не любил делиться даже с женой и дочерью.

– Глядите-ка, какой чудной болванчик! – сказал Мирошка и привёл в движение круглую головку божка с чуть раскосыми глазками и коротким носом.

Пребрана от восторга захлопала в ладоши.

На румяном лице Вассы расползлась мина непередаваемого изумления.

– Надо же, как живой! – прошептала она, разглядывая маленькую медную фигурку на ладони у мужа. – До чего же забавно сделано! Тебе, Мирон, такую куклу, наверно, смастерить не по силам. Тут особое умение надобно.

– Как бы не так! – обиделся Мирошка. – Вот отверну головёнку этому истуканчику и узнаю, какая хитрая загвоздка у него внутри спрятана. Сам таких же истуканчиков понаделаю, даже лучше. Вот увидите!

– Тятенька, – взмолилась Пребрана, – не губи ты этого божочка. Он такой славненький! Подари его мне, а себе другого купи.

– Подарю, когда распознаю его нутро, – стоял на своём Мирошка. – Такие игрушки не продаются на каждом углу. Купец-булгарин, продавший мне этого истуканчика, привёз его аж из Хорезма за тыщи вёрст отсюда. Сам он в Хорезм больше не ездит, ибо страну эту дикие мунгалы разорили дотла. Нету там больше ни городов, ни торговли. Прошлой зимой мунгалы и Волжскую Булгарию огню и мечу предали, так что бедным булгарам, кто уцелел, приходится по русским городам скитаться.

Пребрана так просила отца, так умоляла его, словно речь шла не об игрушке бездушной, а о живом существе.

– Ладно, – уступил дочери Мирошка, – не буду я отрывать головку у этого болванчика. И так дознаюсь, что к чему. А покуда не дознаюсь, божок этот у меня в мастерской храниться будет.

– Тятя, почто ты думаешь, что это божок? – спросила Пребрана. – Может, это просто знатный муж или князь бохмитский?

– Божок это, – насупившись, проговорил Мирошка. – Зовут его Будда. Мне про него купец-булгарин поведал. Где-то за Хорезмом, за высокими горами есть далёкая страна, где люди ему поклоняются. И такие вот игрушки ставят у себя в домах, как мы ставим иконы святых великомучеников, либо берут с собой в дорогу.

– Господи Иисусе! – прошептала Васса и перекрестилась. – Может, не надо, Мирон, кукол на манер этого истуканчика мастерить, коль вещица эта священная.

– Я веры чужеземной не приемлю и тем, что секрет истуканчика этого разгадаю, бога ихнего никак не оскорблю, – возразил жене Мирошка. – Я о хлебе насущном промышляю, а греха в том нету. Вот так-то, жёнушка.

Мирошка удалился с горделивым видом, зажав медную фигурку в кулаке.

Васса вздохнула и стала убирать со стола.

– Чудное имя у этого бога, – с задумчивой улыбкой вымолвила Пребрана. – Будда! – Она вдруг нахмурилась и спросила с тревогой: – Матушка, а злобные мунгалы до нас не доберутся?

– Не доберутся, доченька, – ответила Васса. – От Хорезма до Руси многие тыщи вёрст. Ты же слышала, что отец говорил.

– Однако до волжских булгар мунгалы добрались, – не унималась Пребрана, – а река Волга от Рязани недалече.

– В той стороне, говорят, сплошные равнины и лесов мало, потому там степняки и буйствуют, – сказала Васса. – В наших лесах и дебрях для конницы мунгалов раздолья нету, опять же князья наши гораздо сильнее князей булгарских. Они сами не единожды побеждали и булгар, и мордву, и половцев…

Такой ответ матери успокоил Пребрану.

Стояли тёплые июньские деньки. За высоким тыном боярских усадеб буйно цвели вишни и яблони. Раскидистые кроны дубов шумели свежей листвой под порывами ветра.

По вечерам в ольшанике над Окой выводили трели соловьи.

В сумерках часто можно было слышать звонкий девичий смех и дружный хохот парней на дремлющих улицах Рязани. Иногда раздавались недовольные голоса взрослых, прогоняющих неугомонную молодёжь от своих окон, или кто-то из родителей загонял домой непослушную дочь.

Как-то раз Пребрана попросила отца и мать отпустить её вечером за городскую стену на дальний луг.

– Стояна и Фетинья пойдут туда, и я хочу с ними, – сказала Пребрана. – Чай, не маленькая уже!

Васса хотела было возразить, но не успела. Супруг опередил её с ответом.

– Коль пообещаешь жениха себе высмотреть, тогда отпущу, – заявил дочери Мирошка.

– Виданное ли это дело, чтоб девица сама себе жениха выбирала?! – возмутилась Васса. – Что ты такое молвишь, Мирон?!

– Так ведь дочь-то у нас умна на диво! – съязвил Мирошка. – Сваты за последний год трижды к нам приходили, не за уродов сватали, сама знаешь, жена. Токмо доченька наша ни в какую! А силком, видишь ли, нельзя. Счастья не будет, сама же говоришь. Пущай идёт на гулянье, поищет себе умника-разумника!

Васса уступила мужу, хотя и с большой неохотой.

– От подруг не отходи ни на шаг! – напутствовала дочь Васса.

Пребрана украсила голову очельем из тонкой тиснёной кожи с серебряными подвесками у висков. Платье на ней было белое длинное, расшитое голубыми цветами на рукавах и по нижнему краю подола. На шее было ожерелье из мелкого речного жемчуга, в косу была вплетена алая лента.

Подруги поджидали Пребрану возле старой покосившейся бани, за которой виднелась избушка деда Евстрата, лучшего знахаря в Рязани.

Бойкая смешливая Фетинья доводилась внучкой деду Евстрату. Она частенько убегала к нему от своих строгих родителей. Фетинью возмущало, что её постоянно равняют с младшей сестрой, чиня ей запреты на каждом шагу.

Вот и на этот раз Фетинья жаловалась Стояне на мать, которая чуть косу ей не оторвала, не пуская вечером из дому.

– Я ли отлыниваю от работы? За весь день ни разу не присела: то воду из колодца ношу, то холсты валяю, то у печи с караваями вожусь…

Устала, мочи нет. Но ни слова против матушке не молвлю. Она же вот как за всё мне отплатила!

Стояна сочувственно кивала головой, слегка позванивая серебряными височными колтами. В отличие от Фетиньи, Стояна пользовалась полной свободой благодаря своему старшему брату, коему было поручено родителями присматривать за сестрой.

При появлении Пребраны Фетинья мигом позабыла про свои печали, радостно воскликнув:

– Отпустили или без спросу удрала?

– Отпустили, – улыбнулась Пребрана.

– А я едва косы не лишилась, из рук матушки вырываясь, – со смехом сообщила Пребране Фетинья. – Хорошо, батюшки дома не было, а то он всыпал бы мне розог.

– Как же ты после домой вернёшься? – забеспокоилась Пребрана, знавшая про крутой нрав плотника Петрилы, пьяницы и драчуна. – Задаст тебе батюшка за непослушание.

Фетинья беспечно махнула рукой:

– Горевать завтра буду, ныне буду веселиться. Идёмте же!

На поляне за городом, которую с трёх сторон обступили деревья, горел костёр. Вокруг костра, взявшись за руки, юноши и девушки водили хоровод, более похожий на длинную змею, поскольку парни, пройдя круг, застывали на месте, а девицы вереницей скользили между ними, изящно поводя плечами. При этом девушки пели хороводную песню-гадалку. Когда песня смолкала, юноши и девушки опять брались за руки и шли по кругу под пение запевалы. Ею была та из девушек, которая всякий раз оказывалась в голове этой «змеи».

– Ну вот, – огорчилась Фетинья, – опоздали! Теперь все разобьются на пары, чтобы через костёр прыгать, а мы останемся одни. В одиночку прыгать через костёр нельзя.

– Почему? – спросила Пребрана.

– Без жениха можно остаться в этом году, – пояснила Фетинья.

Фетинье не терпелось поскорее выйти замуж, чтобы вырваться, наконец, из постылого родительского дома. Фетинья и не скрывала этого от своих подруг.

Выйдя из городских ворот, похожих на тоннель в высоченном земляном валу, три подружки сначала шли по дороге, идущей немного под уклон, в сторону деревни Ольховки, низкие домишки которой вытянулись вдоль высокого берега Оки. Не доходя до деревенской околицы, девушки свернули с дороги в рощу, заметив за деревьями рыжеватый отблеск костра. Вскоре до них долетело девичье пение. Нетерпеливая Фетинья, подобрав подол своего льняного летника, припустила бегом по узкой тропинке, вьющейся среди берёз. Стояна и Пребрана еле успевали за ней.

И всё-таки они опоздали.

Однако Фетинья приободрилась, увидев в сторонке кучку молодцев, не участвующих в хороводе.

– Глядите, глядите! – зашептала Фетинья, толкая подруг локтями. – Вон Родька стоит, гридень княжеский. Какая на нём шапка! А сапоги-то какие! И Нежата с Саввой там же, разоделись-то как оба! А вон и Аникей-увалень, всё семечки свои грызёт. Ну, Пребрана, все женихи твои тут. Выбирай любого!

Фетинья захихикала, прикрыв рот ладонью.

В этот миг девичья песня прервалась, хоровод распался на пары, которые со смехом и прибаутками столпились шагах в тридцати от костра, собираясь с разбега преодолевать это пышущее жаром препятствие.

Кто-то из парней-озорников подбросил в костёр две большие вязанки хвороста. Стреляющее искрами пламя с треском взметнулось высоко вверх, озарив верхушки ближних деревьев.

– Кому охота пятки себе подпалить? Давайте прыгайте! – раздался чей-то насмешливый голос из группы парней.

– Это же Любим, братец твой, – шепнула Пребрана Стояне. – На такие потехи он горазд!

Ни одна из пар не отваживалась прыгать первой. Если кто-то из юношей и выражал готовность ринуться в огонь, то их напарницы отчаянно противились этому, упираясь и визжа.

К Пребране приблизился Аникей, сын купца Нездилы.

– А не скакнуть ли нам с тобой через пламень, Пребрана, – проговорил он, небрежно сплёвывая себе под ноги шелуху от семечек.

– Сапожки свои подпалить не боишься? – насмешливо спросила Пребрана, переглянувшись с подругами.

– Да у меня сапог разных дома знаешь сколько! – ухмыльнулся Аникей. – Ежели хочешь знать…

Похвальбу купеческого сына бесцеремонно прервали:

– Проваливай отсель, пока зубы целы!

Аникей обернулся и застыл с открытым ртом.

Перед ним стоял плечистый Родион в лихо заломленной малиновой шапке с меховой опушкой, в белой рубахе с красным узорным оплечьем. На лице у Родиона была озорная улыбка, но голубые глаза его грозили.

– Ты чего это? – робея, проворчал Аникей.

– Проваливай, говорю, пока бока тебе не намял! – пригрозил Родион, шагнув вплотную к Аникею. – Пребрана со мной прыгнет. Понял?

– Ишь, прыткий какой! – процедил сквозь зубы Аникей, зло сощурив глаза. – Прыгнет ли? У неё спросить надо?

Аникей хоть и побаивался Родиона, однако уступать ему при девицах не хотел. Он отряхнул ладони от семечек, изготовившись к потасовке.

Пребрана, не желая, чтобы из-за неё вспыхнула драка, и ещё из желания уязвить спесивого купеческого сына, протянула гридню руку.

– Я согласна, Родион, – решительно промолвила она.

Фетинья не растерялась и уцепилась за локоть Аникея:

– А я тебя выбираю, молодец! Уж больно ты мне приглянулся!

Родион взглянул на Аникея с улыбкой превосходства и повёл Пребрану туда, где толпились другие пары. Аникей не остался в долгу, окинув Родиона надменно-снисходительным взглядом. Мол, и я парень не бросовый, на меня девки сами вешаются! Под руку с Фетиньей Аникей направился туда же.

К Стояне подошёл юноша в богатой голубой рубахе и роскошном узорном поясе, на шее у него была массивная золотая цепь. На вид ему было, как и Родиону, лет двадцать. Рыжеватые длинные волосы юноши вились густыми кудрями, над верхней губой у него пробивались небольшие усы. Гордый прямой нос и эти усы придавали облику юноши зрелой мужественности.

Стояна знала в лицо почти всех местных боярских сыновей, но этого знатного юношу она видела впервые.

«Не иначе, он из пришлых боярских сыновей, коих приглашает в свою дружину рязанский князь, – мелькнуло в голове у Стояны. – Какой красавчик! Вот повезло мне сегодня!»

Оказалось, что незнакомца зовут Вячеславом и родом он из Чернигова.

Вячеслав и Стояна рука об руку зашагали к столпившимся на краю поляны парням и девицам. Там были слышны говор, смех, подтрунивания…

Вдруг из этой толпы вырвалась пара и бегом устремилась к костру.

– Это же Родька и Пребрана! – изумился Вячеслав, невольно замерев на месте. – Ох и отчаянные!

– Куда же они?! – с ужасом воскликнула Стояна. – Сгорят же!..

Пребрана плохо соображала, когда Родион предложил ей прыгнуть через костёр без промедления. Пребрана согласилась, дабы Родион не посчитал её трусихой. Когда они набирали разбег и перед ними возникла огненная стена, то сердце Пребраны было готово разорваться от страха. Пребрана с такой силой оттолкнулась от земли, словно хотела взлететь, как птица. На мгновение ей показалось, что огонь охватил её платье, волосы, щёки и уши, что она вспыхнула, как сухая лучина.

Опомнилась Пребрана уже за костром, не веря в то, что сумела перескочить через такое высокое пламя. Родион восхищённо тряс Пребрану за руки, заглядывая ей в глаза и осыпая похвалами. Пребрана улыбалась Родиону немного растерянной улыбкой и всё никак не могла отдышаться после столь стремительного разбега.

Следующими отважились прыгать Аникей и Фетинья. Предложила прыгать Фетинья. Аникей был вынужден согласиться, чтобы не стать посмешищем перед друзьями-ровесниками.

Разбегаясь, Фетинья подняла такой пронзительный визг, будто за ней гналась свора злобных псов. Мчавшийся рядом с Фетиньей Аникей своими выпученными глазами и широко открытым ртом был похож на помешанного. Перелетев через костёр, Аникей и Фетинья приземлились так неудачно, что оба разом свалились на траву.

К ним подбежали Родион и Пребрана, помогли им встать на ноги.

Фетинья залилась истеричным смехом, держась за бока.

– Шапка, Аникей!.. – выкрикивала она сквозь смех. – Твоя шапка!.. Она упала в огонь!

– Да и чёрт с ней! – махнул рукой Аникей. – Всё равно она была мне маловата.

У Аникея был вид человека, чудом избежавшего смертельной опасности. До шапки ли ему было!

– А ты, Аникей, не из пугливых, как я погляжу, – с уважением произнёс Родион и похлопал купеческого сына по плечу. – Иди к нам в дружину. Князь Юрий Игоревич храбрых молодцев шибко привечает, внакладе не будешь.

– Не… – отказался Аникей. – Это дело не по мне. Да и отец хочет отправить меня с товаром в Муром.

– Верно, Аникей, – вставила вездесущая Фетинья, – чем без толку мечом размахивать и свой зад о седло отбивать, лучше добра побольше нажить и деньжат скопить.

При этом Фетинья заботливо стряхнула с рубахи Аникея приставшие к ней сухие травинки.

– И я о том же помышляю, – ощутив поддержку, заговорил Аникей своим привычным, немного развязным голосом. – Я же один у отца своего. Сестра не в счёт, она всё равно что ломоть отрезанный. Посему мне отцово наследство блюсти надлежит.

Их беседу прервали подбежавшие Вячеслав и Стояна, растрёпанные и довольные тем, что тоже сумели перемахнуть через огромное пламя.

– Я ей говорю, погоди чуток, когда огонь будет поменьше, а она стоит на своём: побежали – и всё тут! – взволнованно молвил Вячеслав, приглаживая свои непослушные рыжие кудри.

– Мне и прыгать-то особо не пришлось, – делилась впечатлениями Стояна. – Вячеслав так рванул меня за руку, что я полетела по воздуху за ним следом. Силы-то у него немало!

Вячеслав смущённо улыбнулся:

– Да есть немного.

– Какое там немного! – Родион пощупал мускулы на руках Вячеслава. – Одно слово – богатырь! Ты и нас с Аникеем перетащил бы через костёр, как щенят. – Родион подмигнул Аникею.

Девушки засмеялись.

Между тем пары одна за другой с громкими выкриками и девичьим визгом перелетали через пламя костра уже не столь высокое и жаркое. Ночная тишь окутывала всё вокруг. В этой тиши звонкие юные голоса и смех долетали до деревни Ольховки и до ремесленного посада Рязани, раскинувшегося за пределами городских валов.

Домой Аникей пришёл уже под утро, переполняемый самыми приятными впечатлениями. Аникей прежде не мог и представить, что с Фетиньей, насмешницей и непоседой, ему будет так хорошо. Скрывшись от всех, Аникей и Фетинья обнимались и целовались на обратном пути к Рязани, намеренно выбрав дорогу подлиннее. Фетинья, конечно, не так красива по сравнению с Пребраной и Стояной, зато она неплохо сложена и не строит из себя недотрогу. Страстность, с какой Фетинья обвивала руками шею Аникея, приникала жадными устами к его губам, позволяя при этом Аникею прикасаться к самым сокровенным местам на своём теле, вызвала в душе купеческого сына нечто похожее на сладостное потрясение. Подобного опыта в общении с девушками до сего случая у Аникея не было, поэтому победа над собственной робостью была ему вдвойне приятна.

Однако выспаться Аникею в то утро не пришлось. Его разбудила мать, что очень не понравилось избалованному Аникею.

Он не замедлил выразить матери своё недовольство:

– Устинья, небось, ещё дрыхнет, а меня уже будят ни свет ни заря! Ну что за наказанье!

Устиньей звали младшую сестру Аникея.

– Вставай, Аникеша! – настаивала мать. – Отец тебя кличет. Гости у нас нынче, тебе показаться им надобно.

Аникей сердито отбросил одеяло и сел на кровати, свесив ноги на пол.

– Что за гости, матушка?

– Какой-то знатный половчин с сынами и дочкой, – ответила мать.

– Отцовский побратим, что ли?

– Наверное, сынок.

Аникей принялся торопливо одеваться. Ему ещё не доводилось видеть воочию отцовского побратима, хотя вся семья купца Нездилы частенько слышала о нём из уст хозяина дома. Этого знатного половца звали Ташбек. Однажды в степи он выручил Нездилу, когда на торговый караван русичей напали разбойные черемисы. С той поры Нездила несколько раз ездил по торговым делам в кочевья донских половцев и всякий раз встречался там со своим спасителем-побратимом.

Мать заставила Аникея умыться и одеться понаряднее.

С волнением в душе Аникей вступил в ту часть дома, где обычно проводились застолья и принимали гостей.

Знатный половец и его сыновья восседали на почётных местах за столом, уставленным разнообразной снедью. Напротив гостей сидел купец Нездила. Это был стройный темноволосый мужчина, с удивительно подвижными глазами и бровями.

При виде вошедшего Аникея купец громко воскликнул:

– А вот и мой сын, друже Ташбек. Зовут его Аникей.

Половцы, все трое, перестали жевать и уставились на Аникея.

Тот неловко поклонился гостям.

– Присаживайся сюда, Аникей. – Нездила указал сыну на стул подле себя. – Вот познакомься, это храбрый Ташбек, коему я жизнью обязан. А это его славные сыновья Нурали и Кутуш.

Аникей сел за стол. Половцы продолжали его разглядывать.

– Они по-нашему разумеют? – тихо спросил у отца Аникей.

– Ещё как разумеют! – засмеялся Нездила.

Половцы заулыбались, сверкая белыми зубами. Эти белозубые улыбки сразу бросились в глаза Аникею, как и волосы степняков жёлто-соломенного цвета, заплетённые в косички.

Тёмное от загара лицо Ташбека с тонким горбатым носом и слегка раскосыми глазами придавало ему сходство с хищной птицей. В левом ухе Ташбека покачивалась золотая серьга, на шее в два ряда лежали золотые ожерелья. Его мускулистое тело было обтянуто рубашкой без рукавов из тонкой дорогой ткани синего цвета. На правой руке повыше локтя виднелась татуировка в виде головы сокола.

Молодые половцы внешне очень походили на отца, оба такие же узколицые и остроносые, потемневшие под горячим степным солнцем. Нурали на вид было около двадцати лет. Кутуш года на два был моложе брата. Ташбек носил короткую бородку и усы, а его сыновья оба были безусы.

Нездила возобновил прерванный разговор с Ташбеком, из которого Аникею стал понятен этот внезапный приезд степных гостей.

– Так ты молвишь, друже Ташбек, что из заволжских степей надвигается орда татарская и спасения от неё нету, – с тревогой в голосе заговорил Нездила. – Что же ханы половецкие собираются делать? Беда эта вряд ли обойдёт стороной ваши кочевья.

– Среди наших ханов нет единства, – сетовал Ташбек, забыв ненадолго про кушанья. – Хан Котян собирается сражаться с татарами. Хан Чаур намеревается бежать к Сурожскому морю. Ещё несколько ханов вознамерились в случае опасности откочевать на запад, за Днепр.

– К русским князьям ханы за подмогой обратиться не желают? – спросил Нездила.

– Разве среди русских князей больше единства? – печально вздохнул Ташбек. – Если русские князья забыли поражение на реке Калке, то половецкие ханы это хорошо помнят.

– Да уж, – нахмурился купец, – всыпали нам тогда татары! Стыдно вспомнить!

– Хан Котян хочет упредить князей рязанских, а через них и суздальского князя Георгия, что как разделаются татары со всеми степными племенами от Дона до Кавказа, то, скорее всего, на Русь двинутся, – сказал Ташбек. – Русским князьям нужно забыть распри и собираться с силами, ибо татары – враг страшный.

За столом водворилась гнетущая тишина.

Сыновья Ташбека молча жевали хлеб с салом. Аникею же кусок не шёл в горло. Что за татары такие? Откуда они взялись? Ежели татары уже до мордовских земель добрались, то напасть эта и до рязанских владений докатиться может! Как же ему, Аникею, ехать с товаром в Муром? Не опасно ли это?

Аникей хотел было спросить об этом у отца, но не успел.

Купец Нездила вновь обратился к своему побратиму:

– Ты хотел просить меня о чём-то, друже Ташбек. Я слушаю тебя.

Ташбек помолчал, словно собираясь с мыслями, затем промолвил:

– Поддержат ли хана Котяна прочие половецкие ханы, о том я не ведаю. Сам же я решил твёрдо, буду биться с татарами насмерть вместе с братом своим, сыновьями и племянниками под знамёнами храброго Котяна. Уже сейчас многие половецкие беки и беи стекаются к Котяну, бросая своих трусливых ханов. Может статься, друг Нездила, что все мы головы сложим, а кочевья наши татары в полон возьмут. Поэтому я хочу оставить у тебя свою единственную и любимую дочь. Может, и не осмелятся татары пойти войной на Русь, а ежели всё-таки пойдут, то стены русских городов крепки и высоки, за ними можно отсидеться. У нас в Степи такой преграды для татар нет. А как схлынет беда, то я приеду к тебе, друг Нездила, за своей драгоценной Нушабийке, коль жив буду… Или же брат мой приедет за нею. Или из сыновей кто-нибудь.

Нездила внимательно выслушал своего побратима, глядя ему в глаза. Потом налил хмельного мёда себе и гостю, встал из-за стола.

– Ты храбрый воин и честный человек, друже Ташбек, – промолвил купец. – Хочу столкнуть свою чашу с твоей за отважного хана Котяна, за вашу победу над татарами. За дочку же свою не беспокойся, буду беречь и лелеять её, как родную. Никакой враг до неё не доберётся.

Побратимы чокнулись краями серебряных чаш и осушили их до дна.

После трапезы Ташбек и оба его сына заторопились в терем к рязанскому князю, чтобы передать Юрию Игоревичу устное послание от хана Котяна. Нездила решил сопровождать половцев до самого княжеского подворья, чтобы те не заплутали на улицах Рязани.

Аникей вышел из трапезной с унылым видом. Если вдруг начнётся война с татарами, то Аникея могут забрать в войско, ибо ему уже восемнадцать лет. Опасности и оружие Аникей не любил, крови и вовсе боялся.

Увидев мать, Аникей спросил у неё про дочь Ташбека: где она?

– Устя увела её к себе в светёлку, языку нашему её учит, – с улыбкой ответила мать. И тут же добавила: – До чего же собою пригожая эта половчанка! Сходи, сынок, погляди на неё.

Аникей отправился к сестре.

Наклонив голову в низких дверях, Аникей переступил порог светлицы, куда он обычно заглядывал крайне редко, поскольку жил с сестрой не очень дружно.

Разложив на столе свои украшения, Устинья объясняла что-то своей гостье, подкрепляя слова жестами. Девушки стояли спиной к вошедшему Аникею и не замечали его присутствие, увлечённые своей беседой.

Аникей стоял истуканом, не зная, что сказать. Взгляд его приковался к половчанке, стоящей рядом с Устиньей.

Половчанка была чуть пониже ростом Устиньи и заметно стройнее её. На ней было приталенное белое платье с узкими длинными рукавами, на которых были вышиты замысловатые красные узоры. Склонённая голова половчанки была покрыта круглой красной шапочкой, отороченной белым мехом горностая. Из-под шапочки свешивались две длинные косы соломенного цвета.

Наконец Устинья заметила Аникея и недовольно спросила, повернувшись к нему:

– Зачем пожаловал?

– Так… – Аникей глупо ухмыльнулся и слегка покраснел, когда юная Ташбекова дочь устремила на него свой взгляд.

Аникею никогда ещё не приходилось видеть столь красивые девичьи очи. Глаза половчанки были чуть вытянуты к вискам, их обрамляли длинные изогнутые ресницы. Красивым дополнением к этим дивным очам были длинные, чуть надломленные брови. Глаза юной дочери степей были светло-песочного оттенка, внимательные, с некой внутренней глубиной. Казалось, взгляд этих глаз может проникнуть в мысли человека, постичь суть его души! И уж конечно, эти глаза могли взволновать любое мужское сердце!

Лицо половчанки имело форму вытянутого овала. Её нежный закруглённый подбородок и высокий открытый лоб в сочетании с прямым носом и чувственными устами являли то совершенство черт, на коих было невозможно не задержать взгляд.

Половчанка без всякого смущения встретила взгляд Аникея.

– Это братец мой непутёвый, – с ехидцей в голосе сказала Устинья половчанке.

Половчанка на ломаном русском обратилась к Устинье:

– Что есть «непутёвый»?

– Растяпа, значит, – с усмешкой пояснила Устинья.

Но половчанке и это слово было непонятно. Она вновь спросила серьёзным голосом:

– Что означает «растяпа»?

Щёки Аникея вспыхнули огнём. Сверкнув очами на сестру, он сердито бросил:

– Я тебе это припомню, толстуха! – И выскочил за дверь.

Предупреждение хана Котяна не на шутку встревожило Юрия Игоревича. Рязанский князь послал гонцов к пронским князьям, которые доводились ему двоюродными племянниками, а также к своему родному брату Олегу Игоревичу в Белгород, к своему старшему сыну Фёдору в Борисов-Глебов и к родным племянникам, державшим княжеские столы в приокских городах к западу от Рязани.

Князья без промедления съехались в Рязань.

Поведав собравшимся на совет имовитым родственникам обо всём услышанном им от Ташбека, Юрий Игоревич спросил напрямик:

– Что делать станем, мужи? Донесём слова хана Котяна до ушей суздальского князя иль обождём?

– А куда торопиться, брат? – пожал плечами Олег Игоревич. – О том, что татары Волжскую Булгарию разорили, суздальский князь и так знает. Побьют татары половцев иль нет, Бог ведает. Чего раньше времени суетиться?

– Георгий Всеволодович ныне ввязался в распрю из-за Киева, поэтому ему явно не до татар, – усмехнулся Всеволод Михайлович, князь пронский. – Я тоже думаю, незачем нам беспокоить суздальского князя раньше времени. К тому же в наши лесные края татары вряд ли сунутся.

– Половчин, может, приврал о многочисленности татар, а мы до сроку тревожиться начинаем, – заметил Олег, сын Всеволода Михайловича.

– Приврал ли, нет ли, но коль половцы в степях зашевелились и к сече изготовились, значит, и нам надо ухо востро держать, – промолвил Юрий Игоревич. – Хан Котян старый воин и с мунгалами уже сталкивался. Ему можно верить.

Князья принялись обмениваться своими мнениями относительно недавних военных успехов татарской орды в Волжской Булгарии и на мордовских землях. И булгар, и мордву русские князья в прошлом побеждали, и не раз. Поэтому никто из собравшихся особенно не удивлялся тому, что татары так быстро разбили и тех и других.

– Не пойму, чего нам опасаться татар этих? – вновь подал голос Олег Игоревич. – Такие же степняки, вроде половцев. Секли мы половцев не единожды, доведётся – посечём и татарву!

– Тринадцать лет тому назад князья наши, похваляясь, встретились с татарами на реке Калке, да токмо назад не все воротились, – хмуро произнёс Юрий Игоревич.

– Тогда полки русские полегли в битве из-за того же хана Котяна, – смело возразил старшему брату Олег Игоревич. – Это его батыры не выдержали натиска мунгалов, повернули коней и смяли полки Даниила Волынского и Мстислава Удатного. Об этом всяк знает. Вот пошли бы князья наши на татар одни без половцев, то воротились бы с победой.

Разговор в гриднице переключился на воспоминания о Калкской битве, в которой полегло немало русичей, одних только князей погибло тогда одиннадцать человек. Рязанцы в том печальном сражении не участвовали. Подробности этого тяжёлого поражения стали известны рязанцам от тех черниговцев, кто ходил к Калке и сумел вернуться домой. Рязань и Чернигов связывали давние родственные и дружеские узы, ещё со времён Ярослава Мудрого, при котором земли вятичей по Оке принадлежали Чернигову.

В удельное княжество Рязань и Муром обособились уже при внуках Ярослава Мудрого.

Во многих распрях в Залесской Руси участвовали рязанские князья, стремясь поставить Рязань вровень с Ростовом и Суздалем. Немало потрудился для этого правнук Ярослава Мудрого, рязанский князь Ростислав Ярославич. Много сил потратил на это и сын его Глеб Ростиславич, дед нынешнего рязанского князя Юрия Игоревича.

Однако не по силам вышло князьям рязанским тягаться с воинственными суздальскими князьями. Сначала Юрий Долгорукий показал им свою силу и непреклонную волю, потом сын его Андрей Боголюбский принудил к покорности не только Рязань и Муром, но и Новгород Великий. После внезапной смерти Андрея Боголюбского, павшего от рук заговорщиков, князья рязанские воспрянули было духом и очертя голову ринулись в очередную свару с Суздалем. Но и на этот раз не было им удачи на поле ратном. Разбил рязанцев и союзных им черниговцев младший брат Андрея Боголюбского, князь Всеволод Юрьевич, прозванный впоследствии за множество детей своих Большим Гнездом.

С той поры Рязань признавала над собой главенство суздальских Мономашичей, склонившись перед их военной мощью. Черниговские Ольговичи как ни пытались вырвать Рязань из-под владычества суздальских князей, так и не смогли это сделать.

После поражения на Калке черниговские Ольговичи увязли в длительной распре с южными Мономашичами из-за Киева. Если смоленских Мономашичей Ольговичи одолели, то своего самого упорного врага Даниила Волынского они осилить никак не могли. Михаил Всеволодович, глава черниговских Ольговичей, опираясь на половцев и венгров, сумел отнять у Даниила богатый Галич. Черниговцы собирали силы, чтобы прибрать к рукам и Киев, но Даниил обратился за помощью к суздальским Мономашичам, предложив им взять старшинство в Южной Руси. Георгий Всеволодович без промедления отправил на юг своего брата Ярослава с сильными полками.

Ярослав Всеволодович, до этого не единожды разбивший литовцев и немецких крестоносцев, опустошил Черниговское княжество и занял Киев. Михаил Всеволодович, брошенный всеми своими союзниками, был вынужден укрыться в Галиче.

В этом походе на Киев были вынуждены принять участие и рязанцы, зависимые от суздальских князей. Рязанские полки возглавляли Ингварь Игоревич с сыном Игорем и племянником Ярополком Романовичем.

Однажды утром пришёл к Мирошке тиун княжеский и с порога объявил:

– Собирайся, Мирон! Старший сын князя нашего видеть тебя желает.

Мирошка долго ждать себя не заставил, мигом оделся во всё самое лучшее.

Сосед Мирошки плотник Петрила, вытянув шею, удивлённо глазел из-за частокола на Мирошку и тиуна в ярком кафтане, покуда те не скрылись за поворотом улицы.

Едва Мирошка вернулся из терема княжеского – Петрила тут как тут!

– Видел я, какие гости к тебе с утра захаживают, Мирон Фомич! – балагурил Петрила, сидя на скамье у печи. – Ну что, отведал медов княжеских, сосед? Какую же думу вы с князем Юрием Игоревичем думали?

Мирошка, видя, что сосед его слегка навеселе, добродушно ворчал:

– Жену к сестре спровадил и бражничаешь напропалую, Петрила. И кто токмо тебе наливает?

– Рязань не без добрых людей, – усмехнулся плотник и игриво шлёпнул проходившую мимо Вассу пониже спины.

Дородная Васса, не выносившая подобных вольностей, с разворота огрела Петрилу тряпкой по голове, да так, что того со скамьи будто ветром сдуло.

Мирошка захихикал, глядя на поднимающегося с полу плотника.

– Ох и сильна же ты, Васса! – почёсывая голову, проговорил Петрила. – Тебе следовало за молотобойца замуж выходить, а не за кукольника. Каких бы богатырей нарожала!

Васса ничего не ответила на это, двигая горшками на шестке у печи.

– Что же князю Юрию Игоревичу от тебя надобно было? А, сосед? – опять приступил к расспросу Петрила.

– К Фёдору Юрьевичу я ходил. Наказал он мне коня из дерева выстругать для сыночка своего и укрепить его на крутых салазках, чтобы на конике этом качаться можно было, – хвастливо ответил Мирошка. – Ещё велел мне Фёдор Юрьевич игрушечный меч смастерить. Даже плату вперёд дал. Вот!

Мирошка показал на ладони три куны серебром.

– Доверяет тебе, стало быть, Фёдор Юрьевич, – завистливо вздохнул Петрила, – а мне вот никто наперёд денег не даёт. И взаймы ни у кого не выпросишь. Не доверяют мне люди. Почто так, Мирон?

Мирошка пожал плечами. Вместо него ответила Васса:

– Это оттого, Петрила, что веру к себе ты в том пойле утопил, из-за которого и на человека-то скоро походить перестанешь. Бросай-ка бражничать да за ум берись!

– А я и не скрываю, что непутёвый я есмь, – с неким вызовом проговорил Петрила. – И жена у меня такая же. И дочери обе непутёвые. Особливо старшая! Целыми ночами чёрт-те где шляется! Но я управу на неё нашёл, видит Бог. Едва жена моя уехала, я всю одёжку Фетиньи в печи сжёг. Нагишом-то она никуда не убежит! Ха-ха.

Вошедшая в горницу Пребрана при последних словах Петрилы смутилась.

Петрила схватил её за руку и заговорил, пьяно улыбаясь:

– Небось потеряла подружку свою, а? Ни в лес, ни на реку дочура моя больше не ходит. Думаешь, я силком Фетинью дома держу? Да ничуть! Сама она из дому никуда не выходит.

Петрила вновь засмеялся.

– Оставь её! – вмешалась Васса и строго кивнула дочери. – За водой сходи.

Пребрана торопливо выскользнула за дверь.

Направляясь к колодцу, Пребрана постучала в ворота Петрилова дома. Ворота были заперты изнутри, на стук никто не вышел.

Встревоженная Пребрана пробралась огородами и с заднего хода проникла во двор Петрилы.

По двору ходили куры с цыплятами. В углу у забора кучей были навалены дрова. У крылечка в три ступени стояла бочка с дождевой водой. В эту бочку с водой любила смотреться Фетинья.

Пребрана оставила вёдра и коромысло под навесом, взбежала на крыльцо, рванула на себя дверь за железное кольцо. И столкнулась лицом к лицу с Фетиньей.

От неожиданности Пребрана негромко ойкнула.

На Фетинье из одежды была лишь грубая холстина вокруг бёдер. Тёмно-русые длинные волосы Фетиньи были распущены по плечам и окутывали её ниже талии, как покрывалом.

– Здравствуй! – пробормотала Пребрана. – Почто ты в таком виде? Почто из дому не выходишь?

Фетинья пригласила подругу в дом и уже там поведала ей о своём несчастье:

– Матушка моя позавчера уехала к сестре в Ольгов и Варьку с собой забрала. Я было обрадовалась, что волю наконец-то обрела. Да не тут-то было! Батюшка мой залил глазоньки и побросал в огонь все мои платки и сарафаны. Ничего не оставил, окаянный! Дома-то ходить не в чем, не то что на посиделки куда-то пойти.

Пребрана сочувственно покачала головой, поражённая увиденным и услышанным.

Фетинья тем не менее была далека от того, чтобы лить слёзы из-за этого. Она была не из плаксивых. Сидя у окна, затянутого бычьим пузырём, Фетинья нервными движениями накручивала на палец свой длинный локон. С распущенными волосами и с не тронутой загаром кожей она была похожа на русалку.

Пребрана сказала ей об этом.

Фетинья улыбнулась, отчего на щеках у неё появились две ямочки.

– Так, может, мне и разгуливать всюду нагой, как русалке? – Фетинья со смехом завертелась по комнате, сдёрнув с себя холстину. Затем Фетинья вновь подсела к Пребране, прижавшись к ней плечом. – Лучше расскажи, как у тебя с Родионом. Ладите ли?

Пребрана смутилась.

– Пока ладим, – сказала она, опустив глаза.

– Ты за него держись, милая, – серьёзным голосом промолвила Фетинья. – На Родиона многие девицы заглядываются. Он же красавец и боярский сын, такие молодцы на дороге не валяются!

– Твой Аникей тоже всем хорош… – начала было Пребрана.

Фетинья перебила её:

– Уже не мой. Половчанка у них в доме поселилась, так Аникей по ней теперь вздыхает. Устинья ко мне вчера заходила, она и поведала.

На другой день Васса, узнав от дочери о житье-бытье Фетиньи, пригласила плотника Петрилу к себе домой. Пребрану Васса спровадила в гости к Стояне, а Мирошка с утра был занят у себя в мастерской.

– Не дело это, Петрила, родную дочь унижать, всякой одежды её лишая, – молвила Васса. – Фетинья уже не отроковица малая, ей ныне семнадцать лет исполнилось. Она себя блюсти должна. А ты, пьяное рыло, таращишься на наготу её. Иль стыда в тебе нету?

– Дочь она моя, что хочу, то с ней и делаю! – огрызнулся Петрила.

Он собрался было уходить, но Васса своей могучей рукой пригвоздила плотника обратно к скамье.

– Сиди! Я ещё не всё сказала. – Голос и грозный вид Вассы подействовали на Петрилу отрезвляюще. Эта сильная женщина умела быть доброй и ласковой, но могла и твёрдую волю показать. – Вот что, Петрила, Чурилов сын, приглядела я жениха твоей Фетинье. Думаю, пора девку замуж выдавать, пока она из отчего дома не сбежала.

– Рано ей ещё замуж, – отмахнулся плотник.

– Сам же вчера говорил, что Фетиньи по целым ночам дома не бывает, – сказала Васса. – Значит, пришла её пора. У девиц это происходит раньше, нежели у дурней-молодцев.

– Что «это»? – не понял Петрила. Он был с похмелья, поэтому соображал с трудом.

– Косу на повой менять, вот что, – пояснила Васса.

– Да у нас и приданого-то нету, – в лёгкой растерянности промолвил Петрила.

– А ты и не соберёшь никогда родной дочери приданого, уж я тебя знаю! – негодовала Васса. – Иль пропьёшь всё до нитки, иль сожжёшь! Вот в чём бедной Фетинье перед женихом показаться?

– По душе ли ей придётся женишок-то твой, кума? – Петрила растянул свои толстые губы в кривой ухмылке.

– Этот не приглянётся, я ей другого подыщу, но всё равно из-под твоей власти Фетинью вырву. А ты соси свою бражку, куманёк. Может, и захлебнёшься когда-нибудь! – Не сдерживая раздражения, Васса брезгливо оттолкнула от себя потянувшуюся к ней руку плотника.

– Кваску бы мне, – жалобно попросил Петрила и снова протянул руку. – Дай квасу, кума. От твоих слов у меня в горле пересохло.

– Пересохло у тебя от выпитого вчера, сосед, – проворчала Васса, но квасу всё же налила.

Петрила с жадностью припал к ковшу.

Утолив жажду, он повеселел:

– Добрый у тебя квас, кума. Ядрёный! Может, пива иль бражки поднесёшь?

– Этого не дождёшься, – холодно отрезала Васса.

– Тогда не столкуемся мы с тобой, – сокрушённо покачал головой плотник, – ведь я добрый токмо во хмелю, а на трезвую голову я обычно злой. Вот пойду сейчас домой, Фетинью за волосы оттаскаю, дабы отца пуще почитала. Может, и розгами постегаю её за прошлые грехи.

Говоря всё это, Петрила искоса поглядывал на Вассу своими опухшими от пьянства глазами. На его грубом лице с толстым мясистым носом и куцей бородёнкой притаилась хитрая полуусмешка. Мол, мне ведомо, кума, чем тебя пронять!

Васса догадалась, куда гнёт Петрила. Она живо сообразила, как ей лучше действовать.

– Сегодня устроим смотрины, – выставила условие Васса. – Коль всё пройдёт гладко, то вечером получишь корчагу браги.

– Две! – жадно воскликнул Петрила.

– С тебя и одной хватит, – сказала Васса. – Ты приведёшь Фетинью сюда. Я за женихом схожу. Устроим им свидание честь по чести.

– Так приданого же нету, – напомнил Петрила.

– Этот человек возьмёт Фетинью и без приданого, – промолвила Васса.

– Может, жених твой из бывших холопей, кума, так мне такой зятёк не надобен! – насупился Петрила. – Такого оставь для своей Пребраны.

– Не беспокойся, не из холопей он, – сказала Васса. – Я знаю, каких женихов выбирать! Погоди, я сейчас подберу платье твоей Фетинье.

Васса скрылась в соседней комнате.

Петрила озабоченно вздохнул и, дотянувшись до ковша на столе, допил остатки холодного квасу.

Фетинья, когда узнала от отца, что для неё подыскали жениха, от изумления и неожиданности сначала лишилась дара речи. Но уже через минуту Фетинья обрела свою прежнюю уверенность. Она охотно нарядилась в белое льняное платье Пребраны, принесённое отцом. Умываясь и заплетая волосы в косу, Фетинья была полна нетерпеливого желания поскорее увидеть своего суженого. Он представлялся Фетинье то светловолосым, как Родион, то рыжим, как Вячеслав, то тёмно-русым, как Аникей, высоким и не очень, с усами и без усов, но непременно молодым и красивым!

Придя в дом Вассы, Фетинья замирала от сладкого волнительного страха, дожидаясь прихода своего жениха, за которым ушла мать Пребраны. Их долго не было. Так долго, что Фетинье стало казаться, будто они и не придут вовсе.

После полудня пришёл из своей мастерской Мирошка, немногословный и важный. Ведь заказчик у него ныне не кто-нибудь, но старший сын рязанского князя!

Затем вернулась от Стояны Пребрана.

Сели полдничать. Мирошка и Пребрана усадили за стол и Петрилу с Фетиньей.

Покуда щи хлебали, то все помалкивали, а когда принялись за жареную рыбу, вдруг завязался разговор о том да о сём. Пребрана догадывалась, что неспроста Фетинья в её нарядном летнике в гостях у них сидит, но вида не показывала. Мирошка знал обо всём от супруги, однако заговаривать об этом даже не пытался. Мол, моё дело – сторона!

Наконец пришла Васса и с нею мужичок коренастый, с чёрной бородкой. Одет мужичок был в полосатые чёрно-бело-голубые порты, заправленные в сапоги из мягкой добротной кожи, и синюю рубаху с золотым узором на плечах. Руки у незнакомца были заскорузлые, тёмные то ли от загара, то ли от работы.

Фетинья так и впилась в него глазами.

«Вот, – подумала она с радостью, – отец моего суженого пожаловал! Сына своего почему-то не привёл? Может, приболел он? Иль позднее подойдёт?»

Фетинья ожидала, что Васса сейчас объяснит ей, почему жених не пришёл. Но вместо этого Фетинья услышала такое, чего совсем не ожидала и во что никак не могла поверить! Оказывается, этот чернобородый мужичок и есть её жених!

Изумление Фетиньи сменилось жутким разочарованием. Это, видимо, отразилось у неё на лице, так как Пребрана живо поспешила удалиться в свою светёлку. Ушёл и Мирошка, сославшись на какие-то неотложные дела.

Васса, делая вид, что не замечает расстроенного лица Фетиньи, представила ей жениха:

– Это Ивор Бокшич, лучший среди сапожников в околотке близ Пронских ворот. Работает на заказ. Живёт в достатке. Супруга у него померла четыре года назад. Сын умер ещё раньше…

Фетинья сидела бледная, неразговорчивая, с опущенными глазами.

Васса принялась знакомить жениха с отцом невесты.

Петрила подбоченился, заметив, что жених по возрасту ему почти ровня и по достатку не намного богаче его. Узрел плотник и то, что Фетинья губы надула, значит, даст этому сапожнику от ворот поворот! А посему Петрила решил с гостем особо не церемониться.

Васса усадила сапожника за стол напротив Фетиньи, промолвив, будто ненароком:

– А это наша Фетинья-краса, длинная коса! Девица скромная и работящая.

– Да уж, – самодовольно вставил Петрила, – дочка у меня на загляденье! Всякому ко двору придётся, но не всякий ей по сердцу будет.

Плотник многозначительно ухмыльнулся, взглянув на сапожника.

Тот, однако, не смутился и держался со спокойным достоинством, говорил мало, больше приглядывался к Фетинье и её отцу.

– Я в нашем Успенском околотке среди плотников лучший! – похвалялся Петрила и ударял себя кулаком в грудь. – Ворота у купца Данилы Олексича видел? Мною сработаны, причём одним топором. Подручный мой руку себе поранил. Вот и пришлось мне одному те ворота ставить. Ничего, за три дня управился.

– Потом не просыхал шесть дней кряду, – проворчала Васса и придвинула к немногословному сапожнику глиняную мисочку с солёными грибами. – Угощайся, Ивор Бокшич, чем Бог послал. Сама солила.

Сапожник неспешно принялся за грибы, вылавливая их из миски деревянной ложкой. Ел да похваливал.

Васса старалась разговорить Фетинью, но, кроме кратких «да» и «нет», ничего не могла от неё добиться.

Тут ещё Петрила лез к гостю со своими вопросами:

– Скажи-ка мне, Ивор Бокшич, годов тебе сколько?

– В Ильин день сорок три стукнет, – прозвучал ответ.

– Так-так. – Петрила посмотрел на дочь, потом на Вассу. – Значит, ты меня всего на три года моложе. А сколь разов ты женат был?

– Единожды.

– Хворями никакими не мучаешься, случаем?

– Поясница стала побаливать временами, а так ничего, жив-здоров.

– Ну, поясница-то в такие годы у многих начинает болеть, – закивал головой Петрила.

Он заговорил было о том, чем лучше всего лечить больную спину.

Однако Васса прервала его:

– Чего это ты про хвори и про возраст заговорил, куманёк? Сам-то шибко ли здоров, коль по нескольку раз в месяц знахарка Акулина то зубы тебе заговаривает, то суставы лечит.

– Так я и жениться более не собираюсь, кума, – ввернул Петрила и дружелюбно улыбнулся сапожнику. – Не серчай на меня, Ивор Бокшич. Душа моя об дочери радеет, вот я и…

– Я понимаю, – промолвил Ивор Бокшич, – и не осуждаю. Такую паву и боярскому сыну, поди, жаль отдавать, не то что мне.

При этом Ивор Бокшич такими глазами посмотрел на Фетинью, что та залилась краской смущения.

Петрила ухмыльнулся, заметив это. Приглянулась сапожнику его дочь!

Дальнейший разговор происходил уже без Фетиньи, которую Васса спровадила в светлицу к Пребране.

Фетинья удалилась с большой охотой.

Пребрана встретила подругу в сильнейшем волнении. Она схватила Фетинью за руки, заглянув ей в очи.

– Ну что? Ну как? – громким шёпотом спросила Пребрана.

– Да никак! – раздражённо ответила Фетинья, высвобождая свои руки из пальцев Пребраны. – Поклон твоей матушке за такого женишка! Ему вот-вот сорок три года исполнится, а он выглядит на все сорок пять!

– Это из-за бороды, наверно, – несмело промолвила Пребрана.

– Вот счастье-то привалило – замуж за старика идти! – не унималась Фетинья. – Да меня хоть золотом осыпь, не пойду за такого!

– Я думаю, никто тебя неволить не станет, – заметила Пребрана. – Это же просто смотрины. Сядь же, успокойся.

– Насиделась уже! Благодарю! – огрызнулась Фетинья.

Пребрана печально вздохнула и опять села за прялку. От этого занятия её оторвало появление Фетиньи.

У взрослых разговор получился короткий.

Вскоре Фетинью вновь позвали в трапезную. Ивора Бокшича там уже не было.

– Ну, дочь, переодевайся! – с усмешкой проговорил Петрила. – Спровадили мы твоего жениха! Полагаю, больше ты его не увидишь. Васса, дай Фетинье платье поплоше, а я тебе за это дровишек принесу.

– Три вязанки принесёшь, – сердито обронила Васса.

Было видно, что Васса осталась недовольна тем, как вели себя перед Ивором Бокшичем Петрила и его дочь.

– Три так три, – безропотно согласился плотник. – Сейчас же и принесу.

Переодевшись в старенький поношенный летник с дыркой на подоле, Фетинья вдруг ощутила в себе какую-то пустоту. Идти домой ей не хотелось. Остаться у Пребраны она не осмеливалась: ведь она так обидела её мать, которая искренне желает ей добра.

– Тётя Васса, прости меня ради Христа! – пролепетала Фетинья уже возле ворот. – Боязно мне дарить себя такому вот жениху… Мне бы кого помоложе, так я бы с великой радостью замуж за него пошла!

Васса, собиравшаяся закрыть ворота, прижала к себе Фетинью, поцеловала её в лоб и проговорила растроганно:

– Разве ж я не понимаю, дочка. Да токмо иной старичок троих молодцев стоит. Ты ещё молода и не разумеешь этого. Так и быть, поищу тебе жениха безбородого. Жди.

Фетинья едва не прослезилась после этих слов. Она расцеловала Вассу в обе щеки.

– Ну, будя лобызаться-то! – раздался с улицы язвительный голос Петрилы. – Чай, не навек прощаетесь.

В Волжской Булгарии, стоящей на богатом торговом пути с севера на юг, жило немало иудеев, промышляющих торговлей и ростовщичеством. Когда татарская орда обрушилась на Булгарию, то на Русь из-за Волги устремились толпы беженцев, многие ушли от отчих очагов в одной одежде, прихватив с собой детей. Голодные и измученные трудной дорогой, беглецы-булгары делились с русичами пережитыми ужасами татарского нашествия. Ни мужество, ни крепостные стены не спасли булгар от стрел и сабель татарских. Все города Булгарии были сожжены татарами, а их столицу Биляр татары, по приказу хана Батыя, сровняли с землёй. Тысячи жителей Булгарии погибли в сражениях с татарами, десятки тысяч угодили в тяжкую неволю.

Суздальский князь расселил беженцев из Булгарии в поволжских городах: Новгороде-Низовском, Радилове, Юрьевце и Костроме.

Немало булгар осело и в приокских городах, уповая на защиту рязанских князей.

В те дни всеобщего бегства булгар из-за Волги на Русь поселился в городке Ольгове богатый иудей Пейсах со своей семьёй. Ольгов лежал всего в одной версте от Рязани при впадении в Оку реки Прони. В Ольгове держал свой княжеский стол Давыд Юрьевич, младший сын рязанского князя.

Была у Пейсаха дочь-красавица, в которую влюбился рязанский боярин Бронислав, увидев однажды прекрасную иудейку на рязанском торжище. Бронислав Дернович был мужчина видный, роста немалого, широк в плечах, с голубыми глазами и окладистой русой бородой. Супругу свою Бронислав схоронил несколько лет тому назад, очень скорбел по ней и вновь жениться не собирался, покуда не встретил Саломею. Бронислав живо вызнал, где живёт Пейсах, и нагрянул к нему домой нежданным гостем. Он сразу же огорошил изумлённого Пейсаха своей настойчивой просьбой отдать Саломею ему в жёны.

Расчётливый Пейсах мигом сообразил, какие выгоды сулит ему, чужеземцу, родство с имовитым рязанским боярином. То, что семнадцатилетняя Саломея годится сорокалетнему Брониславу в дочери, Пейсаха нисколько не смущало. У них в роду все мужчины женились уже после тридцати, обретя дом и богатство, и неизменно брали в жёны совсем юных дев. Дед Пейсаха был старше своей супруги на двадцать лет, отец Пейсаха женился на его матери, когда той исполнилось шестнадцать. Сам Пейсах был старше своей жены на тринадцать лет.

После недолгого раздумья Пейсах ответил Брониславу согласием выдать за него свою дочь.

Боярин Бронислав Саломее не понравился своей излишней властностью и заносчивостью. Однако противиться воле отца Саломея не стала. В Ольгове её снедала безысходная тоска. Все подруги Саломеи остались в Булгарии, что с ними стало, ей было неизвестно. Возможность перебраться в многолюдную Рязань, в роскошные хоромы знатного боярина, окрылила Саломею честолюбивыми мечтами стать вровень с другими боярскими жёнами, заиметь новых подруг среди родственниц местной знати.

В начале лета повенчался боярин Бронислав с дочерью Пейсаха в главном рязанском храме. Перед венчанием Саломее пришлось перейти в православную веру, как того требовал обычай.

Родня Бронислава с неодобрением отнеслась к его женитьбе на иудейке. А когда стало известно, что родственники Саломеи тоже норовят в Рязань перебраться, то Брониславу от своей родни и вовсе житья не стало.

«Мало нам сраму от тебя из-за жены твоей, так ты ещё сродников её нам на шею повесить хочешь! – молвили Брониславу его братья. – Погнался за красой басурманской, а о чести своей не подумал. А заодно и о нашей! Чтоб ноги твоего тестя-иудея в Рязани не было!»

Пришлось Брониславу пойти на хитрость. Сказал он тестю своему, что купил ему дом в Рязани – это было непременное условие Пейсаха перед бракосочетанием Саломеи и Бронислава, – но на самом деле Бронислав никакого дома не покупал. Спустя какое-то время Бронислав с печальным видом сообщил Пейсаху, мол, дом его в Рязани сгорел дотла. Бронислав даже свозил Пейсаха в Рязань, показал ему обгоревшие остатки рухнувшего дома близ вечевой площади, умолчав при этом, что то была месть лихой рязанской вольницы княжескому мытнику Сдиле, обиравшему до нитки всех и каждого. Когда посреди ночи заполыхал дом мытника, то его и спасать-то никто не поспешил, кроме ближайших соседей.

Пейсах посокрушался, поохал и вернулся обратно в Ольгов.

Дабы тесть не осерчал на него за несоблюдение уговора, Бронислав пристроил сына Пейсаха в младшие княжеские гридни. Перед этим Моисею, как и его сестре, пришлось перейти из иудаизма в православие. Подавляющее большинство волжских булгар исповедовали ислам. Однако среди булгарской знати имелись и приверженцы иудаизма, ростки которого занесли в Булгарию поволжские хазары.

Моисей был старше Саломеи на три года. Он неплохо ездил верхом, умел держать в руках меч и копьё, метко стрелял из лука. По-русски Моисей говорил без акцента. Дело в том, что к нему и Саломее в раннем детстве была приставлена рабыня с Руси. А ещё у Пейсаха был конюх-половчин, от которого Моисей неплохо освоил половецкое наречие.

От первой жены у Бронислава были сын и дочь. Сына Бронислава звали Гурятой. Ему было семнадцать лет, он жил ещё в отцовском доме. Дочь Бронислава звали Милоликой, она была на два года старше брата.

Милолика вышла замуж всего за полгода до вторичной отцовской женитьбы и ныне жила в доме мужа.

Саломея очень быстро обзавелась подругами среди боярских жён и дочерей, которые наперебой приглашали Саломею в гости, восхищённые её красотой, весьма броской и необычной среди здешних женщин. Самым главным украшением Саломеи были её волосы, чёрные, густые и блестящие, вьющиеся длинными спиралевидными локонами. Овальное лицо Саломеи с большими тёмно-карими очами в обрамлении этих вьющихся пышных волос было схоже с обликом древних языческих вавилонских богинь, коим поклонялись люди в далёкие допотопные времена и изображения которых на пергаментных свитках пришли на Русь из империи ромеев.

Вдобавок Саломея была далеко не глупа, сметливость её ума неизменно восхищала всякого, кто имел возможность общаться с нею. Многие суждения Саломеи о жизни и женской судьбе отличались той продуманной простотой и ясностью, кои более присущи седым старцам, нежели совсем ещё юной девушке. Это было так необычно и притягательно. Красота и ум Саломеи служили неким дивным гармоничным венцом облику юной жены Бронислава, о которой ходило немало восхищённых отзывов среди боярской знати. Это необычайно льстило Брониславу, который благодаря своей красивой и смышлёной жене стал известен всей Рязани.

Как-то в разгар лета в гости к Брониславу пришёл его брат Вериней.

Саломея встретила гостя с поклоном, поднесла ему вина греческого в дорогой чаше на подносе.

Бронислав был рад приходу брата, поскольку Вериней стал редко заходить к нему с той поры, как в терем Бронислава вступила жена-иудейка.

Братья выпили виноградного вина, поговорили о подскочивших ценах на кожу и воск, вспомнили воскресную службу в Успенском храме, когда прилюдно случился обморок у старой княгини Агриппины Ростиславны, матери рязанских князей Юрия, Ингваря и Олега Игоревичей.

Дождавшись, когда Саломея удалилась из горницы в женские покои, Вериней понизил голос и повёл совсем другие речи:

– Можешь считать меня излишне мнительным, токмо мой братний долг предупредить тебя, Бронислав. А там поступай как знаешь. По старшинству я тебе и Яволоду вместо отца, поэтому не горячись и выслушай меня спокойно.

Бронислав поставил недопитую чашу на стол и придвинулся поближе к Веринею.

– Молви, брат, – сказал он.

– Не гневайся на резкость слов моих, Бронислав, но, похоже, снюхалась твоя Саломея с младшим сыном Юрия Игоревича, – продолжил Вериней.

Бронислав несколько мгновений молча глядел в глаза Веринею, затем резко произнёс:

– Быть этого не может!

– Вот чего не может быть, так это чтобы жеребец ожеребился, – проворчал Вериней, – а неверность жён всегда была, есть и будет, пока стоит белый свет. Мне ведь это не во сне приснилось. О том уже все в княжеском тереме шепчутся. Токмо ты ни о чём не догадываешься! Любуешься тут улыбками жёнушки своей и не ведаешь, что она на стороне другому ласки свои дарит. Предчувствовал я, что найдёт Саломея возлюбленного помоложе тебя, брат. Я же предупреждал тебя, дурня, об этом! Но ты упёрся, как баран!

Вериней слегка постучал костяшками пальцев по лбу Бронислава.

– Может, пустые те слухи? – неуверенно промолвил Бронислав, потирая лоб. – Мне ведомо, что Саломея частенько в княжеский терем наведывается. Так ведь у неё брат в княжеских гриднях служит. К брату она и ходит.

– Саломея лишь для виду навещает брата, а сама к Давыду Юрьевичу льнёт! – раздражённо бросил Вериней.

– От кого узнал такое? – Бронислав схватил брата за рукав объяровой свитки.

– Ишь, прыткий какой! – Вериней усмехнулся. – Очами засверкал, как филин! Тебе скажи, так ты дров наломаешь! В таких делах нужно действовать тихо и неспешно.

– Может, оболгали Саломею злые языки, а ты и рад! – Бронислав сверлил брата недовольным взглядом. – Отчего не говоришь, кто тебе нашептал такое?

– Ладно, – сказал Вериней, и выражение его лица чуть смягчилось, – приведу я этого человека к тебе в дом, сам его послушаешь.

– Когда приведёшь? – нетерпеливо спросил Бронислав.

– Да хоть завтра поутру, – ответил Вериней. – Токмо сделать нужно так, чтобы Саломея этого человека не увидела. Лучше бы, конечно, ему вовсе здесь не появляться…

– Тогда в свой дом его приведи, а я к тебе загляну завтра утром, – живо нашёлся Бронислав.

Порешив на этом, братья распрощались.

Весь день Бронислав места себе не находил, терзаясь услышанным от брата. Его так и подмывало учинить Саломее строжайший допрос, самому дознаться, лежит ли у неё сердце к Давыду Юрьевичу. И когда успела Саломея знакомство с ним свести?

Уже поздно вечером в опочивальне Бронислав, любуясь Саломеей, снимающей с себя одежды и украшения, негромко окликнул жену:

– Любишь ли ты меня, Саломеюшка?

Оставшись в одной исподней сорочице, Саломея повернулась к мужу, лежащему на ложе. Язычок пламени светильника озарил румяное лицо иудейки, её чувственные приоткрытые уста. Лишь глаза Саломеи были скрыты тенью от слегка растрёпанных кудрей.

В лице Саломеи промелькнуло что-то еле уловимое: не то смущение, не то испуг.

У Бронислава невольно сжалось сердце, вдруг Саломея скажет сейчас, что не люб он ей!

Саломея неторопливо и грациозно возлегла на ложе рядом с мужем. В её молчании было что-то завораживающее, как и в блеске её глаз. Словно играя, Саломея принялась нежно гладить мужа по груди и плечам, склонив над ним голову с распущенными волосами.

Бронислав взирал на жену снизу вверх, стараясь разгадать её молчание, понять её таинственный взгляд.

Внезапно Саломея схватила голову супруга обеими руками и впилась губами в его уста.

В груди Бронислава разлилась горячая волнительная радость. Он млел от счастья. Все его подозрения мигом рассеялись. Он желанен Саломее! Значит, она его любит!

Вскоре Бронислав заснул глубоким умиротворённым сном, досыта вкусив сладостной истомы от крепкого юного тела Пейсаховой дочери.

Саломея же долго не смыкала глаз, перебирая свои густые растрёпанные локоны, тревожные мысли отражались на её румяном прекрасном лице.

В дом брата Бронислав пришёл в полной уверенности, что на Саломею наговаривают злые люди из зависти или по другой причине. Ему не столько хотелось послушать этого человека, сколько увидеть его воочию. Этим человеком оказался княжеский гридень Терех, белобрысый и толстогубый.

Терех держался с той лёгкой развязностью, какая присуща юношам, не по возрасту и заслугам вкусившим почестей и власти. К тому же, как выяснилось из разговора, к Тереху благоволила ключница княгини Агриппины Давыдовны, супруги рязанского князя. Через ключницу Терех и узнавал многие тайны обитателей княжеского терема.

– Поначалу Саломея появлялась на княжеском подворье вроде как бы брата навестить, – рассказывал словоохотливый гридень, потягивая хмельной мёд из кубка. – Потом княгиня Агриппина Давыдовна стала приглашать Саломею в свои покои, познакомила её с дочкой своей Радославой. Бывало, что Саломея допоздна у княгини засиживалась.

Как-то стою я на страже у дверей, что в сад выходят. Вижу, спускается по ступенькам из женских покоев фигурка женская. Темненько уже было. Я сразу-то не распознал, кто это. Сначала подумал, что Гликерия моя идёт. Хотел было окликнуть её. Вдруг вижу – Саломея! Спускается неторопливо и всё оглядывается, будто ожидает кого-то.

Я притаился в уголке, жду, что дальше будет. Гляжу, появился князь Давыд – и тоже сверху. Причём спускается вниз осторожно, старается не топать сапогами. Я сразу смекнул, что неспроста это. Схватил Давыд Саломею за руку и потащил за собой по переходу к угловой теремной башне. Саломея последовала за Давыдом без сопротивления. Я шмыг за ними, крадусь, как рысь. Давыд и Саломея шасть в башню и заперлись изнутри. Я встал под дверью… Ну и услышал, чем они там занимались.

– Чем же они занимались? – бесстрастно спросил Вериней. – Молви, Терех, не стесняйся, а я тебе ещё медку налью. Ты слушай, Бронислав. Слушай!

– Чем занимались… – Терех ухмыльнулся. – А тем, что улеглись на лежанку, и полились стоны да охи!

– Лжёшь, собака! – вскричал Бронислав и резким движением выбил из руки гридня недопитый кубок.

Терех испуганно захлопал глазами, глядя то на рассерженного Бронислава, то на его брата.

– Угомонись! – Вериней хлопнул Бронислава по плечу. – Ишь, горячий какой! Продолжай, Терех.

– Чего продолжать-то… – Гридень опасливо покосился на мрачного Бронислава. – Недолго я там прислушивался, поскольку смениться должен был вскоре. Ушёл я обратно к выходу в сад и встал на стороже в дверях. В ту же ночь я с Гликерией встретился. Ну и поведал ей про увиденное, удивить её хотел. – Терех усмехнулся краем рта. – Да токмо Гликерии это было не в диковинку. Как оказалось, ей уже было ведомо про тайные свидания Давыда Юрьевича с Саломеей.

– Лжёшь, выползень змеючий! – вновь не сдержался Бронислав. – По глазам вижу, что лжёшь!

– Терех, побожись! – повелел гридню Вериней и предостерегающе привстал над столом, опасаясь невыдержанности брата.

Гридень без колебаний перекрестился.

– А, безбожник! Левой рукой крестишься, значит, точно солгал! – злобно вымолвил Бронислав и двинул Тереха кулачищем в челюсть.

Тот слетел со стула на пол, только локти сбрякали.

– Ты что, белены объелся?! – накинулся на брата Вериней. – Кабы я знал, что так всё получится, то не стал бы и затевать это дело. Милуйся со своей неверной жёнушкой всем на потеху! Терех, ты как? Не ушибся?

– Дурной у тебя брат, боярин, – отозвался гридень, сидя на полу. – Нечего с ним толковать! Скажи ему, что я – левша, поэтому для меня левая рука, что для него правая.

– Истина это, Бронислав, – подтвердил Вериней. – У Тереха даже прозвище есть – Левша. А ты его по зубам ни за что ни про что!..

– За свой лживый язык получил он от меня вознаграждение! – гневно промолвил Бронислав. – Небось сам на Саломею облизывается, вот и наговаривает на неё. У, злыдень белобрысый! Пшёл вон отсюда!

– Ступай, Терех, – кивнул дружиннику Вериней и протянул ему небольшой слиток серебра. – Вот, возьми гривну и не держи зла на моего брата.

Терех молча взял гривну и с поклоном удалился.

Бронислав, не глядя на брата, нервно барабанил пальцами по столу.

Вериней поднял с полу серебряный кубок и поставил на стол.

– Каких ещё доказательств тебе нужно, брат? – спросил Вериней после долгой паузы.

– Пойду я, брат, – ответил Бронислав и встал из-за стола. – Прощай покуда!

– Ступай с Богом! – глядя в окно, сказал Вериней.

Собрался как-то Моисей навестить родителей в Ольгове и уговорил Бронислава отпустить с ним Саломею.

Пейсах был несказанно рад приезду сына и дочери. Он всё приговаривал, обращаясь к супруге:

– Гляди-ка, Шейна, каким молодцем стал наш Моисей! Какие на нём сапоги, какой плащ, а шапка какая!.. А Саломея-то наша как расцвела! От неё просто глаз не оторвать. Не дети, а загляденье!..

Шейна расцеловала дочь, прижала к себе сына. Затем, сидя за трапезой, Шейна с довольной улыбкой слушала Моисея, как ему живётся на княжеском подворье. В отличие от брата, Саломея была более молчалива, хотя и хмурой она не выглядела.

Вечером Пейсах пришёл в комнату дочери, чтобы побеседовать с ней по душам.

– Я ведь сразу заметил, что какие-то невесёлые думы одолевают тебя, дочка. – Пейсах ласково коснулся распущенных волос Саломеи своей холёной рукой. – Доверься мне, моя девочка. Я же всегда понимал тебя, всегда желал тебе блага.

Это было правдой. Пейсах всегда уделял дочери больше внимания, нежели сыну, распознав в Саломее с самых юных лет натуру незаурядную и честолюбивую.

Саломея взяла отцовскую руку и прижалась к ней щекой. Она часто так делала в детстве.

Несколько долгих мгновений отец и дочь пребывали в молчании.

Наконец Саломея промолвила:

– Я влюблена в Давыда Юрьевича, младшего сына рязанского князя, а Бронислав мне противен. Мы встречаемся с Давыдом украдкой, но, кажется, это перестало быть тайной для моего мужа.

– Вот оно что! – взволнованно произнёс Пейсах. – Вот какие, значит, дела!

Саломея взглянула на отца, желая понять по его лицу, осуждает он её или нет. Ей было важно услышать отцовское мнение по этому поводу.

– Ты держишь в одной руке повод удачи, дочь моя, – сказал Пейсах, отвечая на молчаливый вопрос Саломеи, – а в другой руке держишь повод счастья. Тебе самой решать, за какой из этих двух поводьев ухватиться обеими руками.

– Отец, я выбираю повод счастья, – без раздумий ответила Саломея. – Ты не осуждаешь меня за измену мужу?

– Как я могу осуждать тебя, сделавшую такой удачный выбор, – ответил Пейсах с одобрительной улыбкой. – Давыд Юрьевич уже сейчас удельный князь, а в будущем может стать и рязанским князем. В Брониславе я разочаровался. Он скуп и недальновиден, мною пренебрегает. Обещал купить нам с Шейной дом в Рязани, но так и не выполнил обещание.

– Мне кажется, в Ольгове жить намного спокойнее, отец, – заметила Саломея. – Здесь меньше посторонних глаз, меньше любопытных ушей и злых языков.

– Богатых людей здесь тоже меньше, чем в Рязани, – озабоченно проговорил Пейсах, усаживаясь на стул. – А я ведь ростовщик, милая моя. Не могу же я давать деньги в рост кому попало. Нет, в Рязани мне жилось бы лучше. Становись-ка поскорее княгиней, тогда мы с твоей матерью свой век доживать будем в княжеском тереме.

Саломея грустно улыбнулась, всем своим видом показывая, что и она мечтает о том же, однако обстоятельства покуда сильнее её.

– Понимаю, что всё не так просто, – закивал головой Пейсах, поглаживая свою узкую бородку. – Надо всё обдумать и взвесить. Оступиться в таком деле никак нельзя, моя девочка. Ясно одно: от Бронислава нужно избавиться.

– Как… избавиться? – голос Саломеи дрогнул.

– Об этом ещё надо подумать, – невозмутимо произнёс Пейсах. – Ко всему на свете нужно относиться с предвкушением возможной выгоды. От невыгодного товара избавляются, увечную скотину пускают под нож, поломанным стулом растапливают печь, вороватых рабов продают куда-нибудь в дальние страны… Так всегда было, дочка.

– Но Бронислав сильно любит меня, отец, – тихо промолвила Саломея.

– Поведай Брониславу о своих отношениях с Давыдом Юрьевичем, и ты увидишь, как быстро любовь к тебе Бронислава сменится ненавистью, – сказал Пейсах, глядя на дочь с многозначительным прищуром. – Что есть человеческие чувства? С чем их можно сравнить? Они изменчивы, как весенние ветры. Они могут окрылить человека, а могут утянуть его в бездну разочарований. К чувствам тоже надо относиться как к выгоде. Ведь жизнь наша – это всего лишь сделка с Богом. У кого-то она выгодная, у кого-то нет. У русичей есть хорошая поговорка: «На Бога надейся, но сам не плошай». Так-то, дочь моя.

Саломея задумалась. Она частенько ловила себя на мысли, что легче всего живётся тому, кто ставит выгоду выше человеческих чувств и Божеских заповедей. Так, к примеру, живёт её отец, который никогда не терзается угрызениями совести. Не охладеет ли со временем Пейсах к любимой дочери, если увидит, что Саломея не принесла ему ожидаемой выгоды?

Четыре дня гостили Моисей и Саломея у отца с матерью. Всё это время коварный Пейсах по вечерам наставлял Саломею, как лучше всего спровадить на тот свет Бронислава, после чего без помех выйти замуж за Давыда Юрьевича. Со слов Пейсаха выходило, что вернее всего действовать ядом.

– На возлюбленного своего не надейся, – поучал дочь Пейсах, – коль Давыд Юрьевич честный христианин, он может отвернуться от тебя из-за твоих недобрых помыслов. А ежели князь Давыд и одобрит твоё намерение отравить Бронислава, то по горячности своей он может всё испортить. К тому же, дочь моя, из двух супругов один непременно должен быть безгрешен ради будущих детей.

Вот я немало грешил в жизни, зато мать твоя чиста перед Богом. Ты и Моисей в неё уродились. Ни украсть, ни обмануть толком не можете. Плохо, ежели сын или дочь с младых лет к подлости приучены, это сразу в глаза бросается. На таких детях сатана свою отметину ставит. С такой отметиной хоть в лепёшку разбейся, а счастлив не будешь.

– Что за отметина такая? – заинтересовалась Саломея.

– Это язвы, бородавки, пятна разные на теле, – ответил Пейсах. – Иногда у женщины усы могут вырасти, а у мужчины – женские груди. Но самая страшная отметина – это разноцветные глаза. Один глаз, скажем, голубой, а другой зелёный или серый. Если пятна на теле не заметны под одеждой, усы женщина сбрить может, то разноцветные глаза никак не спрячешь. Разве что повязку на один глаз надеть.

– А на взрослого человека сатана может отметину наложить? – спросила Саломея. – Например, за свершённое злодеяние.

– За злодеяния наказывает Бог, а не сатана, – пояснил Пейсах и многозначительно повёл бровью. – Поэтому всякий неказистый поступок лучше всего совершать чужими руками, дочь моя.

Август выдался жаркий и засушливый. Пребрана и её подруги чуть ли не каждый день бегали купаться на Оку.

В один из солнечных августовских деньков девушки привычной дорогой опять отправились к облюбованной ими тихой речной заводи, где было много ивовых зарослей, скрывающих их наготу от нескромного постороннего глаза. Вместе со своими русскими подругами ходила к речному берегу и половчанка Нушабийке, которую Устинья старательно учила плавать. Половчанке было в диковинку, что все её русские подружки умеют плавать, а иные даже не боятся нырять на глубине. Устинья и её родители называли половчанку Аннушкой, слегка переиначив её степное имя на русский манер. Так же называли Ташбекову дочь и её русские подруги.

Обычно девушки, раздевшись донага, сначала с визгом играли в догонялки на мелководье, потом доплывали до песчаного мыса, где они ложились позагорать и отдохнуть. Но в этот день песчаную косу облюбовали ольховские ребятишки, бродившие по ней шумной гурьбой в поисках ракушек и рачьих нор.

В ожидании, когда ольховская ребятня наиграется и накупается на их излюбленном месте, девушки уселись под ивами на низком бережке и завели свои разговоры.

Сначала Фетинья сетовала на свою горемычную судьбу. Мол, у Пребраны вон как всё гладко складывается с Родионом. И Вячеслав к Стояне тянется явно с серьёзными намерениями. Устинье брат Стояны улыбки дарит и за руку постоянно берёт. Только она одна горемычная!

– Сначала Аникей поманил меня и бросил, потом тётка Васса подыскала мне жениха бородатого да в суставах скрипучего, – вздыхала Фетинья. – Намедни матушка ещё одного женишка для меня приглядела. Вроде и не старый, и не страшный, но опять беда – шепелявый. Он не говорит, а словно дразнится. Такого послушаешь, со смеху помрёшь. Ей-богу!

Пребрана и Устинья принялись утешать Фетинью, мол, какие ещё твои годы!

– Мне Вячеслав хоть и нравится очень, но замуж за него я не собираюсь, – неожиданно заявила Стояна. Она тут же пояснила, предвидя вопросы подруг: – Вячеслав признался мне недавно, что он вовсе не боярский сын. Отцом его является Михаил Всеволодович, князь черниговский, а мать его из невольниц польских кровей. В Рязань Вячеслав приехал вместе с прочими заложниками из черниговских и новгородских бояр, коих сослал сюда Ярослав Всеволодович, брат суздальского князя. Ярослав же ныне Киевом владеет, диктует свою волю всем южнорусским князьям!

– Вот это да! – изумилась Фетинья. – Черниговский княжич на тебя глаз положил, а ты, дурёха, от него нос воротишь!

– Вячеслав-то княжич, а я кто? – обиженно воскликнула Стояна. – Кузнецова дочка! Не пара я Вячеславу. К тому же он всё равно в Чернигов вернётся рано или поздно. Вся родня у Вячеслава там.

Пребрана обратилась к половчанке:

– Скажи, Аннушка, как половчанки замуж выходят?

Внимательные очи немногословной дочери степей встретились с синими глазами Пребраны. В них появилась грусть, отчего её задумчивое лицо обрело печать некой замкнутости. Ей словно не хотелось говорить об этом.

– В Степи такой обычай, – после краткой паузы промолвила половчанка, – если родители девушки знатные и богатые, то они очень рано обручают свою дочь с сыном хана или бека. Зачастую обручённые впервые видят друг друга уже на свадьбе. Если, к несчастью, жених внезапно умирает, то невесту выдают замуж за его младшего брата, даже если тот гораздо моложе её. Бывает, что девушка становится третьей, четвёртой или пятой женой хана, если она очень красива. Дочери бедных людей тоже выходят замуж рано. Иногда небогатые родители отдают дочерей за долги в наложницы бекам или беям.

– Стало быть, у половчанок житьё и вовсе не сладкое, – печально вздохнула Фетинья, когда рассказчица умолкла.

Дочь Ташбека согласно покивала головой.

– Где вас нелёгкая носит? – Мать встретила Устинью неласково. – К Ольгову ходили купаться что ли?

– Что случилось-то? – огрызнулась Устинья. – Уж и погулять нельзя!

– К Аннушке брат приехал, – ответила мать. И шёпотом добавила: – С недобрыми вестями.

– Так это его конь стоит у крыльца? – спросила Устинья.

– Его, горемычного.

– Почему горемычного? – насторожилась Устинья.

– Аннушка где? – спросила мать, не слушая Устинью.

– В отцовские покои побежала, – сказала Устинья. – Она сразу того коня узнала, аж засветилась вся!

– Ох, бедняжка! – На глазах у купчихи появились слёзы. – Каково ей будет узнать такое. Вот горе-то!

– Что случилось? – Устинья решительно подступила к матери. – Говори же!

– Убили мунгалы отца и одного из братьев нашей Аннушки, – промолвила купчиха, утирая слёзы. – И всех дядьёв её мунгалы порубили в битве, а мать её в полон угнали. Токмо Кутуш и спасся.

Поражённая услышанным, Устинья бессильно опустилась на стул.

– Как же это?.. – растерянно проронила она. – Воистину горе горькое!..

– Чего расселась! – Мать дёрнула Устинью за рукав. – Иди успокой Аннушку. Ты ведь для неё теперь как сестра. Кому, как не тебе, поддержать Аннушку в беде.

Устинья вскочила и стремглав выбежала из светлицы.

Она примчалась в мужские покои и увидела там бледного растерянного Аникея.

Аникей хотел было удержать сестру:

– Не ходи туда, Устя.

– Пусти! – Устинья оттолкнула брата и вбежала в трапезную.

Взору Устиньи предстали две обнявшиеся фигуры, замершие посреди просторной светлицы. Это были Кутуш и его сестра. Нушабийке плакала навзрыд, уткнувшись лицом в плечо брата.

Кутуш стоял с суровым непроницаемым лицом. На нём была рубаха из выделанной лошадиной кожи с нашитыми на ней круглыми металлическими бляшками, на поясе у него висела сабля.

На скамье у стены были брошены мохнатая половецкая шапка и плащ, подбитый волчьим мехом.

Ни брат, ни сестра не заметили Устинью.

Находившийся тут же купец Нездила молчаливым жестом велел дочери удалиться.

Попятившись, Устинья скрылась за дверью.

Аникей подошёл к сестре, стал рассказывать ей о том, как татары на рассвете напали на половецкий стан. Обо всём этом Аникею и его отцу поведал Кутуш.

Устинья, не слушая Аникея, направилась прочь. Её саму после увиденного душили слёзы. Устинья вдруг явственно осознала, как это страшно – потерять почти всех своих близких.

Тяжёлая гнетущая печаль поселилась в доме купца Нездилы с приездом брата Нушабийке.

Встреча двух влюблённых произошла в сенях княжеского терема, на втором ярусе. Сени не отапливались зимой, эти помещения с большими окнами годились для жилья только в тёплое время года. Комната, где уединились на этот раз тайные любовники, принадлежала ключнице Гликерии, с которой у Саломеи были приятельские отношения.

Давыд и Саломея сидели на скамье, тесно прижавшись друг к другу.

Собравшись с духом, Саломея завела речь о том, что Бронислав явно что-то заподозрил.

– Не иначе, кто-то из челяди подглядел за нами, – с тревогой в голосе проговорила Саломея. – Что же нам делать, любый мой? Я не могу жить без тебя!

Саломея намеренно сделала ударение на слове «нам».

– Я мыслю, бежать нам надо отсюда, – сказал Давыд. – Бронислав добровольно от тебя не отступится, Саломеюшка. Русь велика, городов в ней много! На Волыни или в Подвинье никто нас не сыщет, а мы с тобой заживём душа в душу!

– С тобой, сокол мой, хоть на край света! – промурлыкала Саломея. И добавила, понизив голос: – Токмо у меня есть задумка похитрее. Ежели Бронислав вдруг умрёт, тогда я, как его вдова, унаследую половину его богатств. Тогда я смогу сочетаться с тобой законным браком, ненаглядный мой.

Саломея поцеловала Давыда в щеку.

– Муж твой крепок, как медведь! – промолвил Давыд. – Никакая хворь его не возьмёт. У них в роду на здоровье никто никогда не жаловался.

– Брониславу можно в питьё смертельного зелья подсыпать, – чуть слышно обронила Саломея. – Не лучший ли это будет выход?

Давыд, чуть отстранившись, изумлённо взглянул на Саломею.

– Не надо смотреть на меня такими глазами! – жёстко промолвила Саломея, смело встретив взгляд Давыда. – Знаешь ли ты, какая это мука – дарить ласки постылому человеку, изображая при этом радость и удовольствие!

– Вот я и говорю, бежать нам нужно, – хмуро заметил Давыд.

– Чтобы скитаться и нищенствовать! – в голосе Саломеи прозвучали нотки неприятия. – Мы с тобой достойны лучшей доли, Давыд. И мы должны её добиться! Даже если нам придётся шагать по трупам!

И снова Давыд бросил на свою возлюбленную изумлённый взгляд. Он и не подозревал, что в этой хрупкой на вид девушке таится душа беспощадного убийцы!

– В общем, Бронислава придётся отравить, – холодно подвела итог Саломея.

– Как?! У меня нет смертельного зелья, – сказал Давыд.

– У меня есть, – сказала Саломея непреклонным тоном.

– Это же тяжкий грех, Саломеюшка, – после долгой паузы проговорил Давыд. – Как же мы станем жить потом с грехом-то эдаким на душе?

– Всякий грех замолить можно, – стояла на своём Саломея. – Иль я не желанна тебе? Будь же мужественным, Давыд. Тебе и делать-то ничего не придётся. Я всё сделаю сама.

Однако сказать – это ещё не означает сделать. Легко подсыпать яду в питьё, но нелегко дать это питьё человеку, который искренне любит тебя, угождает всем твоим желаниям и капризам. Мысль о том, что, выпив яд, Бронислав ещё несколько дней будет мучиться у неё на глазах, приводила Саломею в нервную дрожь. Всеми силами своей души Саломея пыталась заставить себя дать яду Брониславу, эта внутренняя борьба терзала Пейсахову дочь днём и ночью. Саломея старалась возненавидеть Бронислава самой лютой ненавистью, чтобы под воздействием этого чувства справиться со своей душевной слабостью, одолеть в себе жалость. Но всех усилий и ухищрений Саломеи хватало лишь на то, чтобы приготовить смертельный напиток. Когда же ядовитое зелье нужно было подать супругу, то в Саломее поднималась волна отвращения к себе самой. И она тут же шла на попятный.

Так продолжалось больше месяца.

За всё это время Давыд и Саломея встречались лишь дважды.

Давыд при этих встречах с волнением справлялся у Саломеи о здоровье Бронислава. Саломея всякий раз с хмурым видом отвечала, что у неё не поднимается рука на злодейство.

Убедившись окончательно, что ей не хватит мочи загубить нелюбимого мужа, Саломея поставила условие Давыду: либо тот изводит Бронислава ядом, либо они встречаются последний раз.

– Как же я подсыплю яду Брониславу? – недоумевал Давыд. – Не в гости же мне идти к нему?

– У Юрия Игоревича пир намечается, и Бронислав приглашён туда будет, – сказала на это Саломея. – Вот на этом застолье ты и сделаешь то, чего я не смогла. Желаю тебе удачи, сокол мой!

Саломея поцеловала Давыда в лоб.

Иудейка видела по лицу Давыда, какая внутренняя борьба происходит в нём, поэтому не торопилась уходить, ожидая, чтó возьмёт верх в Давыде: любовь к ней или боязнь тяжкого греха. Любовь всё же победила христианскую добродетель, но при этом у Давыда был такой несчастный вид, что это слегка разозлило себялюбивую Саломею.

Перед уходом Саломея не удержалась и зло пошутила:

– Токмо не заплачь, мой милый, когда увидишь, что Бронислав наконец-то проглотил смертельное питьё.

Этот пир в княжеском тереме Саломея ожидала и с тайной радостью, и с душевным трепетом. Чтобы Бронислав не вздумал и её взять на это застолье, Саломея загодя уехала из Рязани к родителям в Ольгов. Бронислав не удерживал жену, изрядно устав от её нервозных капризов. Он надеялся, что, погостив в родительском доме, Саломея излечится от своей раздражительности.

Бронислав и не догадывался, с какими мыслями прощается с ним его юная прелестная супруга перед тем, как сесть в крытый возок, запряжённый тройкой белых лошадей.

«Какое счастье, что я больше не увижу живым этого гордеца! – думала Саломея, едва коснувшись кончиками губ мужниных уст, обрамлённых густыми тёмно-русыми усами и бородой. – Лишь бы Давыду достало духу сотворить зло ради нашего будущего счастья!»

Пейсах пришёл в неописуемое волнение, узнав от дочери, что вопреки его наставлениям Бронислав всё ещё жив-здоров.

– Я дал тебе яд не для того, чтобы это зелье кочевало по чужим рукам, – сердито выговаривал дочери Пейсах, оставшись с нею наедине. – Любимому своему доверилась, глупая! Ох, подведёшь ты меня под монастырь, доченька!

– Давыд не раз в сече бывал, – сказала Саломея. – Ему храбрости не занимать!

– Травить человека ядом – это тебе не мечом врагов рубить, тут не храбрость, а подлость нужна, – зашипел Пейсах, приблизив к лицу Саломеи свои недовольно прищуренные выпуклые глаза. – В таком деле совесть свою надо уметь усыпить или не иметь совести вовсе. А Давыд, судя по всему, страдает излишним благородством. Жизни он не нюхал, княжич твой! Испортит он всё дело, чует моё сердце!

Живя в родительском доме, Саломея всё ждала, что из Рязани примчится гонец с известием о скоропостижной смерти её супруга. Дни проходили за днями, а печальный гонец всё не появлялся.

«Неужели яд не подействовал? – недоумевала Саломея. – А может, Давыд так и не решился на это? Оробел, раскаялся?..»

Прогостив у родителей семь дней, Саломея вернулась в Рязань.

В мужнином тереме Саломею встречал её пасынок Гурята, рослый и нескладный. Гурята охотно облобызал свою юную мачеху в обе щеки, приобняв её за плечи.

Изобразив на лице приветливую улыбку, Саломея спросила у пасынка про супруга. Где он? Здоров ли?

– Батюшка с утра отправился на крестины к племяннику, – ответил Гурята, переминаясь с ноги на ногу. – Он тебя ещё вчера ожидал, баню для тебя велел протопить.

Подбежавшие служанки окружили Саломею, оттеснив Гуряту в сторону.

Слушая вполуха болтовню служанок, Саломея направилась в свои покои. Тревога по-прежнему сидела у неё в сердце. Саломея не знала, на что решиться: дождаться мужа или поспешить на встречу с Давыдом. Желание Саломеи увидеть своего возлюбленного оказалось сильнее.

Сказав Гуряте, что ей нужно на торжище, Саломея выскользнула за ворота. Никого из служанок Саломея с собой не взяла. По глазам пасынка Саломея смекнула, что тот не поверил её лжи. Обеспокоенная своими тревогами Саломея не придала этому значения. Она почти бежала по многолюдной Успенской улице в сторону Соколиной горы, на которой стояли княжеские терема.

Близ Ильинской бревенчатой церкви Саломею окликнула ключница Гликерия.

– Куда бежишь, подруга? – промолвила ключница, когда Саломея приблизилась к ней. – Не на княжеское ли подворье?

Саломея промолчала, утирая пот со лба. Выражение лица ключницы ей сразу не понравилось. Саломея приготовилась услышать худшее.

– Не ходи на княжеское подворье, подруга, – сказала Гликерия, утянув Саломею в ближайший тенистый переулок. – Дело твоё дрянь. Кто-то донёс Юрию Игоревичу о твоей тайной связи с княжичем Давыдом. Сразу говорю, то не моя вина. Юрий Игоревич Давыда в поруб посадил на хлеб и воду, а тебя и близко не велено подпускать к теремным воротам.

У Саломеи чуть ноги не подкосились. Она бессильно опёрлась рукой о берёзовый частокол, над которым вздымали свои ветви яблони, отягощённые красно-жёлтыми плодами.

– Это ещё не всё, подруга, – с грустным вздохом продолжила Гликерия. – Вчера к Юрию Игоревичу приехали сваты из Трубчевска, они сговаривают князя выдать за ихнего княжича нашу княжну Радославу. Юрий Игоревич намерен отправить своих людей в Трубчевск, чтобы поглядеть на тамошнего жениха, а заодно подыскать невесту княжичу Давыду. Говорят, у трубчевского князя две дочери на выданье.

Увидев, что Саломея изменилась в лице, Гликерия заволновалась и взяла её за руку.

– Не горюй, подруга, – молвила ключница. – Я через такие же страдания прошла. В твои годы тоже бегала за одним княжичем, даже забеременела от него. Княжич побаловался со мной и женился на боярышне, а я от страданий высохла, как щепка. Из-за этого младенчик у меня родился мёртвый. Я старше тебя на восемь лет, милая. Послушай моего совета, держись за супруга своего. Он хоть и бородат, зато боярин. И ты благодаря ему в боярское сословие вступила. Любовь любовью, но и знатность в этом мире имеет очень большое значение!

Узнав, что Гликерия направляется на торговую площадь, Саломея увязалась с нею. Ей хотелось расспросить ключницу поподробнее о последних событиях в княжеском тереме.

Словоохотливая Гликерия призналась Саломее, что Юрий Игоревич всем слугам в тереме учинил строжайший допрос перед тем, как посадить Давыда под замок.

– Меня тоже водили на дознавание ко князю, – рассказывала Гликерия по пути на рынок. – Сколь слёз я пролила, валяясь в ногах у Юрия Игоревича! Кабы не заступничество моей госпожи, то прогнали бы меня из терема в шею. Я же не боярышня, а дочь смерда.

Говоря всё это, Гликерия делала большие глаза, то понижая, то повышая голос. Она то и дело оглядывалась на прохожих, боясь столкнуться на улице с кем-нибудь из теремной челяди.

Оказавшись на торжище, Гликерия и Саломея зашли в дощатую лавку Мирошки Кукольника, где в этот момент не было никого из покупателей.

– Ведомо ли тебе, что Давыд наговорил своему отцу? – допытывалась Саломея, глядя в глаза Гликерии.

– Да как не ведать! – молвила в ответ всезнающая ключница. – Давыд не стал таить от отца, что любит тебя, что тайком встречается с тобой. Ещё Давыд заявил, что хочет отнять тебя у Бронислава. Ох и разозлило это Юрия Игоревича!

– Ах ты Боже мой! – невольно вырвалось у Саломеи. – Что же это Давыд наделал! Совсем разума лишился, что ли?

– Не умеет Давыд хитрить и изворачиваться, всегда напрямик рубит, – посетовала Гликерия. – Ну, я побегу, Саломеюшка. Мне ещё кое-куда успеть надо. Прощай покуда!

Гликерия торопливо поцеловала Саломею в щеку и выскочила из тесной лавки на многолюдную торговую площадь.

От всего услышанного Саломея пребывала в каком-то полусне, из которого её вернул в действительность угодливый голосок Мирошки Кукольника:

– Довольно кручиниться, боярышня-краса. Лучше купи у меня игрушку-веселушку. Она хоть и безделица, но глаз порадует и душу повеселит. Гляди-ка!

Саломея подняла глаза и увидела на ладони у Мирошки маленькую боярышню в длинном широком сарафане красного цвета и голубом кокошнике. Головка куклы равномерно покачивалась из стороны в сторону, словно это и не кукла была, а маленькое живое существо.

На устах у Саломеи появилась невольная улыбка.

Глядя на Саломею, заулыбался и Мирошка.

– Почём такая куколка? – спросила Саломея.

– Всем за две куны продаю, тебе за одну отдам, – сказал Мирошка и протянул игрушку Саломее. – Бери, не пожалеешь. Эта кукла того стоит.

Саломея расплатилась и направилась к выходу из лавки с куклой в руке.

– Заходи ещё, красавица, – промолвил на прощание Мирошка. – Мои игрушки лучшие в Рязани! За ними купцы приезжают сюда даже из Новгорода Великого!

Придя домой, Саломея уединилась в своей светлице, поставила игрушку на стол. Она полагала, что куколка сразу же начнёт покачивать головкой, но та оставалась неподвижной. Игрушечная боярышня, словно подсмеиваясь, таращила на Саломею свои большие очи, нарисованные синей краской, и широко улыбалась алым ртом.

«Неужто поломалась? – забеспокоилась Саломея. – Иль обманул меня торговец?»

Взяв игрушку в руки, Саломея принялась её рассматривать, затем осторожно тронула пальцем маленькую кукольную головку. Саломея едва не рассмеялась, увидев, как головка куклы равномерно закачалась из стороны в сторону. «Ожила, голубушка!»

Поставив игрушку перед собой, Саломея положила локти на стол, не в силах оторвать глаз от этого маленького чуда, не понимая, каким образом рождается движение в этой раскрашенной деревяшке.

Минуты утекали одна за другой…

Саломея не заметила, как задремала.

Пробудившись от громких голосов за дверью, Саломея встрепенулась и провела ладонью по своей разгорячённой щеке. Взгляд её упал на игрушку. Деревянная боярышня продолжала ритмично покачивать головкой в кокошнике. Улыбающееся лицо куклы как бы говорило Саломее: «Все печали проходят, милая. Пройдёт и эта твоя печаль!»

«Печаль-то пройдёт, – с грустью подумала Саломея, – не прошла бы любовь…»

Когда пожелтела листва на берёзах и клёнах, в любвеобильной душе Фетиньи затеплилась робкая надежда обрести, наконец-то, личное счастье. На Фетинью положил глаз молодой княжеский гридень Терех Левша. Красотой белобрысый веснушчатый гридень не блистал, умом тоже, но Фетинья и не гналась за этим. Для неё главное было то, что Терех был при деньгах. Фетинья прознала, что Терех – младший сын у родителей, проживающих в маленьком городке Исадах.

«Ежели Терех младший из сыновей, значит, самый любимый! – решила для себя Фетинья. – Отец у Терёхи княжеский подъездной, налоги собирает со смердов, стало быть, человек не бедный. Мне бы токмо окрутить Терёху, жила бы с ним, как у Христа за пазухой!»

Эти свои помыслы Фетинья таила от всех, лишь однажды поделившись ими с Пребраной, к которой относилась как к родной сестре.

Пребрана посчитала своим долгом предостеречь подругу.

– Не теряй голову, Фетинья, – сказала она. – Слышала, наверно, какая слава о Терёхе идёт. Он же за каждой юбкой бегает!

– Терех вон какие подарки мне дарит! – похвасталась Фетинья, показав Пребране серебряный браслет, украшенный бирюзой. – Мне ведь не важно, что Терех бабник. Мне бы женой его стать, а Терёха может и дальше гулять напропалую. Главное, я буду сыта, одета и в достатке. И ещё – вольна. Понимаешь, Пребрана? Буду вольна как ветер!

– Зачем тебе гулящий муж? – нахмурилась Пребрана. – Сраму с таким не оберёшься, перед людьми стыд. Ты об этом подумала, милая моя?

– А что мне люди? – Фетинья пожала плечами. – От людской молвы лишь праведники не страдают, а таких в Рязани всего двое: епископ местный да игуменья здешнего женского монастыря.

Фетинью и Тереха свёл случай.

По осени вздумал князь Юрий Игоревич подновить все городские ворота, обязав ремесленный люд выставить с каждого околотка по одной плотницкой артели. Каждая артель должна была чинить ближние к своему околотку ворота.

Отец Фетиньи, находясь в артели от Успенского конца, две недели кряду стругал и пилил толстые дубовые доски, подновляя обветшалые Пронские ворота. Тогда-то Петрила и свёл знакомство с княжескими гриднями, которые днём и ночью стерегли груды дубового тёса и бруса, закупленные рязанским князем.

Петрила, любивший поговорить по душам, иногда задерживался после работы, если кому-то из стражей удавалось раздобыть браги или пива. Однажды Петрила пришёл домой далеко за полночь, приведя с собой пьянёшенького белобрысого гридня. Плотник объяснил жене, что это его новый приятель, который сегодня переночует у них.

Утром проспавшийся гридень, сидя за столом, сразу обратил внимание на старшую дочь Петрилы-плотника. То ли ему приглянулись её озорные серо-голубые глаза, то ли привлекло в них некое лукавое выражение, пробудившее в Терехе плотское вожделение. Что-что, а завлекать парней многообещающим взглядом Фетинья умела!

После утренней трапезы Терех и Фетинья поболтали на крылечке, ожидая, покуда Петрила наточит свой топор, чтобы снова идти на работу. Вечером того же дня Терех вызвал Фетинью из дома условным свистом. Это было ещё в сентябре. И вот уже октябрь на дворе…

Встречи Фетиньи и Тереха были короткими, но неизменно полными страсти.

Фетинья отдалась Тереху далеко не сразу, невзирая на его настойчивые уговоры. Она сдалась лишь после того, когда Терех подарил ей разноцветные стеклянные бусы, серебряный браслет с бирюзой и угостил её сладким миндалём. Нащупав слабое место Фетиньи, Терех теперь редко приходил к ней на свидание с пустыми руками.

Так было и на этот раз. Терех принёс Фетинье иноземное лакомство халву в берестяном туеске и сразу полез к ней целоваться. Однако Фетинья уклонилась от бурных ласк Тереха и даже не притронулась к халве. Она была необычайно серьёзна и неприступна.

– Скажи мне честно, Терех. Я люба тебе? – спросила Фетинья, глядя гридню в глаза.

Вопрос Фетиньи и прямой девичий взгляд смутили Тереха. Он заморгал своими бесцветными ресницами и слегка заёрзал на бревне, на котором сидели двое любовников, укрывшись в недостроенном срубе для новой бани, которую начал возводить Петрила рядом с покосившейся старой банькой.

Видя смущение Тереха, Фетинья повторила свой вопрос.

– Ко-конечно, люба, – заикаясь от волнения, ответил Терех. – Ты разве сомневаешься в этом?

– Просто ты ни разу не говорил мне об этом, – пояснила Фетинья, – а я несколько раз признавалась тебе, что ты мне люб.

– Видишь ли, не горазд я молвить слова такие, – пряча глаза, сказал Терех. – И потому… Ты ешь халву, Фетинья, она вкусная!

– Я ем, Терех, – отозвалась Фетинья, отправляя в рот маленький кусочек халвы. – И впрямь вкусная. Так что ты мне хотел сказать?

– Я говорю, что в словах-то проку мало, – продолжил Терех. – Слова что – звук пустой. По-моему, своё отношение к человеку лучше всего выражать подарками, объятиями, поцелуями, ну и прочими нежностями.

Терех покраснел и замолчал.

– А ты обратил внимание, что до тебя у меня не было мужчин, – негромко промолвила Фетинья, словно делала некий далеко идущий намёк. – По сути, я подарила тебе свою девственную непорочность. Уразумел ли ты это, Терех?

– Конечно, уразумел! – Терех закивал головой. – Мне приятно, Фетинья, что ты подарила свою девственность именно мне. Разве я не отблагодарил тебя за это своими подарками?

Однако Фетинья хотела услышать от Тереха нечто иное.

– Коль я люба тебе, Терех, значит, ты согласен взять меня в жёны, так? – напрямик спросила Фетинья.

Терех опять заёрзал на бревне.

– Я могу, конечно, взять тебя в жёны, Фетинья, токмо зачем спешить с этим? – пробормотал он. – Мы ещё можем охладеть друг к другу. Мы знаемся-то всего второй месяц.

– Мне этого времени хватило, чтобы сделать свой выбор, – сказала Фетинья. И негромко добавила: – Иначе я и не отдалась бы тебе. Отвечай же, Терех, готов ли ты засылать сватов к моему отцу?

– Нет, Фетинья, я покуда к этому ещё не готов, – усмехнулся гридень. – Дело это такое. Тут покумекать надоть!

– Чего же кумекать-то?! – возмутилась Фетинья. – Ты же сам сказал, что люба я тебе. Иль солгал?

– Я от своих слов не отказываюсь, – зашипел Терех на Фетинью. – Но и ты пойми, дурёха, что любовь – это одно, а семья – совсем другое.

– По мне, где любовь, там и семья, – заявила Фетинья, – ведь одно без другого не бывает. Не должно быть, во всяком случае.

– Не-ет, – возразил Терех с ухмылкой простака, – семья есть опора и выгода. Семья – это, знаешь ли, как крепость. О-го-го! – Терех сжал кулак и потряс им. – А любовь – это так, шалости, лобзания по кустикам, игры у костра по вечерам. Развлечение, одним словом.

– Развлечение, говоришь! – Фетинья швырнула туесок с халвой себе под ноги и угрожающе повернулась к Тереху, который враз оробел, увидев так близко от себя её злые глаза. – Так для тебя это шалости? А я-то, безмозглая, ношу под сердцем твоего младенчика и радуюсь, какая славная у нас семья будет!

– К-какого младенчика? – растерялся гридень, слегка отодвигаясь от рассерженной девушки. – Про младенчика уговора не было, Фетинья. Это уж слишком! Это твои бабьи штучки! Но меня этим не проймёшь, не из таковских я. Вытравляй дитё у бабок-знахарок. Как хочешь, так и избавляйся от него!

– Ах ты, глуздырь белобрысый! – Фетинья влепила Тереху звонкую пощёчину. – Вона, какие песни запел, подлюка!

Фетинья схватила гридня за волосы и рванула изо всей силы.

Терех вскрикнул от боли и кое-как вырвался из цепких девичьих рук. Выскочив из сруба, как ошпаренный, Терех столкнулся нос к носу с Варькой, младшей сестрой Фетиньи.

– Ополоумел, что ли? – недовольно воскликнула Варвара, которую Терех едва не сбил с ног. – Где Фетинья? Мать её кличет.

Ничего не ответив, Терех припустил бегом прочь по переулку.

Варвара недоумевающе посмотрела ему вслед, затем громко спросила:

– Фетинья, ты здесь ли?

– Здесь, – прозвучал из сруба голос старшей сестры.

По интонации этого голоса Варвара сразу догадалась, что у Фетиньи что-то стряслось.

Четырнадцатилетняя Варвара была девочкой рослой и крепкой. Она без особых затруднений перебралась через невысокую бревенчатую стенку сруба и предстала перед сестрой, сидящей на бревне с печалью на лице.

Варвара уже знала сокровенную тайну взаимоотношений между мужчиной и женщиной, а потому участливо спросила у сестры:

– Вляпалась?

Фетинья грустно кивнула, не глядя на младшую сестру.

– А Терех сбежал, узнав об этом? – вновь спросила Варька.

– Как видишь, – вздохнула Фетинья.

– У-у, кобель белобрысый! – зло промолвила Варвара и уселась на бревно рядом с сестрой. – А это что такое?

Варька указала пальцем на рассыпанную среди древесных стружек халву.

– Прощальное угощение, – невесело усмехнулась Фетинья. – Попробуй, если хочешь. Мне это пришлось по вкусу.

– Что делать-то думаешь? – озабоченно поинтересовалась Варька, собирая кусочки халвы себе в ладонь. – Тятя прибьёт тебя, коль узнает, что ты непраздная.

– К знахарке Акулине пойду, – безразличным голосом ответила Фетинья, – а может, в реку брошусь. Всё равно мне счастья в этой жизни не видать!

Плакать Фетинья не умела, но по её лицу было видно, как тяжело у неё на сердце.

Варвара прижалась к сестре, обняв её за плечи. В ней бурлила и клокотала ненависть к непутёвому гридню Тереху, ко всему мужскому племени на свете!

Беспокоясь за сестру, Варвара сообщила Пребране о постигшем Фетинью несчастье. Пребрана тотчас передала всё своей матери, которая по доброте душевной продолжала подыскивать жениха для Фетиньи. Привыкнув при любом затруднении советоваться с матерью, Пребрана поступила так и на этот раз.

Васса без промедления взялась за дело. Сначала она пригласила Фетинью к себе в гости и в беседе с глазу на глаз запретила ей даже помышлять об умерщвлении плода.

– Не вздумай брать такой грех на душу! – молвила Васса, глядя в очи Фетинье. – С таким грехом тебе и вовсе удачи в жизни не будет, уж поверь мне, милая.

– А с дитятей на руках кому я буду нужна? – чуть не плача, проговорила Фетинья.

– Добрый человек возьмёт тебя в жёны и с дитятей, – уверенно сказала Васса. – Неча раньше времени отчаиваться.

– Где же он, этот добрый человек, тётя Васса? – простонала Фетинья. – Я уже за любого замуж пойти рада, лишь бы сраму избежать!

– Любому я и сама тебя не отдам, ибо ты – девица ладная и неизбалованная, – ободряюще произнесла мать Пребраны. – По-моему, лучший жених для тебя всё-таки Ивор Бокшич. Пусть он гораздо старше тебя, зато с достатком и без ветра в голове в отличие от юнцов-сладострастников.

– Возьмёт ли меня замуж Ивор Бокшич, коль узнает, что я непраздная? – засомневалась Фетинья.

– Ивор Бокшич тебя не забыл и по сию пору тобой интересуется, – сказала Васса. – Хватай удачу за хвост, девка, а не то Ивор Бокшич другой молодухе достанется!

– Я согласна стать женой Ивора Бокшича, тётя Васса! – торопливо проговорила Фетинья. – Согласна пойти с ним к алтарю хоть сегодня!

– Вот и славно! – Васса улыбнулась и запечатлела на лбу Фетиньи тёплый материнский поцелуй. – А теперь ступай домой и никому ни слова! Как всё уладится, я дам тебе знать через Пребрану.

Домой Фетинья не шла, а летела на крыльях! Как это замечательно, думала она, что на свете есть такие чуткие люди, как Пребрана и её мать!

Венчание Ивора Бокшича и Фетиньи состоялось в начале ноября.

С переездом в дом мужа для Фетиньи началась совсем другая жизнь. Она стала хозяйкой небольшого, но добротного деревянного дома с погребом и пристройкой. Рядом с домом находился небольшой огород. Просторный двор был обнесён высоким тыном. С первого же дня совместной жизни Ивор Бокшич доверил своей юной жене ключи от всех клетей и сундуков.

Фетинья накупила дорогой ткани, нашила себе нарядов. Супруг сработал ей по ноге лёгкие чиры из тонкой кожи и ещё для непогоды сшил из сафьяна добротные полусапожки, в каких боярышни ходят.

Пребрана и Стояна, придя как-то в гости к Фетинье, лишь завистливо вздыхали, видя, как похорошела и преобразилась их подруга, став замужней женщиной.

Пристрастился брат Саломеи в кости играть, благо желающих подразнить удачу среди молодых гридней было немало. Моисею обычно везло, и сноровка у него была заправская, кости почти всегда ложились удачно. Однако верна поговорка: «Не хвались силой, найдётся более сильный; не хвались удачей, сыщется и более удачливый».

Лучшим игроком в кости среди младших дружинников рязанского князя был Терех Левша. Гридни, знавшие Тереха и игравшие с ним в кости, полагали, что везенье его основывается на том, что тот кости левой рукой метает. Мол, с леворуким противником и в сече нелегко совладать, и в кости обыграть такого непросто.

Осознал это и Моисей, который однажды много денег поставил на кон, желая отыграться, но в результате остался в проигрыше. Тогда разгорячившийся Моисей стал играть с Терехом на своё будущее жалованье и опять проиграл. Не желая влезать в долги к ростовщикам, Моисей пришёл домой к сестре и стал просить у неё взаймы восемь гривен серебром.

– Куда тебе столько? – недовольно спросила Саломея.

– Долг отдать нужно одному хорошему человеку, – пряча глаза, ответил Моисей.

– Этот хороший человек тебя, случаем, не в кости обыграл? – подозрительно прищурилась Саломея, знавшая о пагубном пристрастии брата. – Опять небось в кости проигрался! Забыл отцовские наставления, братец!

– Проигрался – не проигрался, какая тебе разница? – проворчал Моисей. – У твоего мужа гривен много, чай, не обеднеет.

– Гривен-то у Бронислава много, да токмо щедрости мало, – с усмешкой заметила Саломея. – Не выдаёт мне Бронислав по стольку гривен сразу.

– А сколько у тебя есть? – жадно спросил у сестры Моисей.

Саломея заглянула в шкатулку из слоновой кости, достав её с полки.

– Три гривны наберётся, – пересчитав серебряные монеты, сказала Саломея, – но эти деньги мне самой нужны. Так что извини, братец!

Саломея захлопнула крышку шкатулки.

– Умоляю, сестричка! – простонал Моисей. – Выручи, иначе мне хоть в омут головой!

– Не даст мне Бронислав столько денег, ибо в раздоре мы с ним, – промолвила Саломея, оттолкнув брата.

– Хотя бы три гривны дай, – умолял Моисей.

– Сначала признайся, для чего тебе эти гривны надобны, – выставила условие Саломея и побренчала серебром в шкатулке. – Тогда дам.

– Обыграл меня в кости Терёха-подлец! – раздражённо вымолвил Моисей, с надеждой взирая на сестру. – Ну и требует расплаты, а мне до жалованья ещё две седьмицы ждать.

Моисей умолчал, что будущее жалованье им тоже проиграно.

– Ты же обещал отцу больше не играть в кости, – рассердилась Саломея, – при мне же обещал! Опять за старое принялся! Проваливай отсель, не дам я тебе ни ногаты.

– Ты же обещала, змеючка! – нервно взвизгнул Моисей.

– Передумала я, – отрезала Саломея. – Проваливай, говорю! В омуте тебе и место!

Вышел Моисей из хором Бронислава на подкашивающихся ногах. Постоял на вечерней улице, теребя застёжку на плаще. У кого ещё можно взаймы попросить? Кроме Саломеи и её мужа, у Моисея в Рязани родни больше не было.

«Поскачу к отцу в Ольгов!» – мысленно решил гридень.

Чтобы отлучиться из города на несколько дней, нужно было получить дозволение от гридничего. На свадьбу, похороны или к больным родителям обычно гридней отпускали без разговоров, но для этого был нужен человек, подтверждающий случившееся торжество или несчастье. За самовольную отлучку могли посадить под замок на хлеб и квас, могли тяжёлой работой загрузить на конюшне или в кузнице. Для ленивого Моисея это было худшей из пыток.

Конечно, гридничему можно дать взятку, чтобы отлучиться из Рязани по своим делам на пару деньков. Обычно так и поступают те из гридней, которые ладят с гридничим и у которых водятся денежки. Впрочем, гридничий потворствует далеко не каждому, но лишь тому, кто преуспел в воинском мастерстве и за кого ему перед князем не стыдно. А Моисей к таковым дружинникам не относился.

Шагая ко княжескому терему, Моисей ломал голову над тем, как ему уговорить гридничего отпустить его в Ольгов, какую выдумать причину, если денег на взятку у него всё равно нет.

Последующие два дня Моисей терзался теми же мыслями, упражняясь ли в стрельбе из лука, затачивая ли меч, находясь ли ночью на страже.

Помог Моисею случай.

Понадобилось Юрию Игоревичу отправить гонца в укреплённый городок Нузу, что на самой границе степей. Юрий Игоревич хотел известить тамошнего воеводу Воинега о том, что сын у него родился и по этому случаю тот может ненадолго приехать в Рязань, оставив гарнизон Нузы на своего помощника – сотника Лукояна.

Гридничий хотел было поручить это дело Тереху, но у того внезапно конь захромал. Оказавшийся рядом Моисей вызвался заменить Тереха.

– Дорогу до Нузы знаешь? – спросил гридничий.

– Отлично знаю, – ответил Моисей, хотя сам бывал в Нузе лишь один раз.

– Тогда собирайся в путь, – скомандовал гридничий, – чтобы к вечеру ты уже был в Нузе. Обратно в Рязань вернёшься вместе с Воинегом.

Обрадованный Моисей мигом оседлал своего коня, взял ествы на дорогу, оделся потеплее. Вскоре он уже мчался галопом по размокшей от осенних дождей дороге в сторону Ольгова. До Нузы вела и более короткая дорога, но Моисей выбрал дальний путь через Ольгов, желая непременно повидаться с отцом.

Пейсах очень удивился, увидев перед собой сына, облепленного грязью. Пейсах ожидал Моисея только в декабре.

– Надолго ли тебя отпустили, сынок? – суетилась вокруг Моисея мать, выставляя угощение на стол. – Что-то ты исхудал! И почему ты такой грязный?

Моисей, не слушая мать, потащил отца в его покои, делая ему молчаливые знаки, мол, есть серьёзный разговор.

Пейсах был заинтригован.

Выслушав сбивчивые объяснения своего чада, Пейсах зашмыгал носом. Это означало, что он рассержен.

Начав с длинного нравоучения, из которого следовало, что во всяком деле нужно умение, а для игры в кости тем паче, Пейсах постепенно перешёл к тому, что он на старости лет всё больше разочаровывается в своих детях. Дочь не смогла княжеского сына окрутить, так и осталась боярской женой. От сына и вовсе проку никакого, одни только хлопоты и расходы.

– Я отдал тебя в дружину княжескую в надежде, что к тридцати годам ты в сотники выйдешь, а к сорока станешь тиуном или воеводой. Ну, на худой конец – княжеским подъездным, – выговаривал сыну Пейсах. – А у тебя, дурня, лишь игральные кости в голове! Гридничий тебя не хвалит, с княжескими сыновьями ты дружбу не водишь, среди боярских сыновей и то друзей не заимел.

– Давно ли я в дружине, отец! – защищался Моисей. – Дай срок, сведу дружбу и с княжичами и с бояричами! Я же иудей, потому меня и сторонятся.

– Денег я тебе не дам, сын мой. Выпутывайся сам, как хочешь! – продолжал ворчать Пейсах. – Нам с матерью и для себя пожить хочется. И Саломея правильно сделала, что ничего тебе не дала.

Моисей чуть не зарыдал от отчаяния. Ему показалось, что весь белый свет ополчился на него!

– Так ты желаешь мне позора, отец? – дрогнувшим голосом спросил Моисей.

– А ты думал о позоре, садясь играть в кости? – вопросом на вопрос ответил Пейсах. – Может, ты надеешься на то, что твой отец до конца дней своих будет хлопотать за тебя?

– Отец, последний раз помоги, умоляю! – простонал Моисей. – Больше я не сяду играть. Богом клянусь!

– Ты уже клялся Богом, сын мой, – проворчал Пейсах. – Клятв своих и то не помнишь!

– Что мне сделать, чтобы ты мне поверил? – в отчаянии воскликнул Моисей.

– Повторяю тебе, сын мой, выпутывайся сам! – сказал Пейсах и брезгливым движением отнял свою руку из рук Моисея.

Рассерженный Моисей нагрубил матери, которая принесла ему чистую одежду. Наскоро похватав со стола самые лакомые куски, Моисей велел отцовскому слуге выводить коня.

Солнце было ещё высоко, когда Моисей выехал из Ольгова, направляясь в южную степную сторону. Он ехал то рысью, то галопом через заливные луга и перелески, мотался по дорогам, отыскивая широкий степной шлях. Какой-то путник указал ему направление, но, как вскоре выяснилось, не совсем верное. Дорога вывела Моисея к речке Купавне, на крутом берегу которой раскинулось село с таким же названием.

Дом, в котором Моисей остановился на ночлег, принадлежал местному торговцу льном.

Дабы произвести впечатление на хозяина, Моисей с важным видом намекнул ему, будто он пользуется особым доверием рязанского князя и тот поручает ему разные тайные дела.

– Никаких грамот я с собой не вожу, ибо память имею отменную, на лету всё запоминаю, – разглагольствовал Моисей, сидя за столом и уплетая за обе щеки пироги с капустой.

Хозяин дома взирал с почтением на незваного гостя, имеющего такой зверский аппетит, то и дело подливая гридню в кружку медовой сыты.

– Разбудишь меня, как рассвет займётся, – сказал хозяину Моисей, заваливаясь спать на печи.

От Купавны Моисей ехал в полной уверенности, что теперь-то он не заплутает.

Торговец подробно растолковал ему, где протекает река Пара и её приток речушка Нуза, на которой и стоит одноимённый с ней сторожевой городок.

Выбравшись из леса, Моисей лишь к полудню очутился на берегу реки Пары. Он поехал вдоль берегового ивняка, отыскивая брод. Объезжая глубокий овраг, Моисей вновь углубился в лес, уже растерявший листву и от этого казавшийся более редким и светлым.

Когда Моисей опять оказался на берегу реки, то его зоркий взгляд заприметил троих всадников на мохнатых приземистых лошадках. Эта троица тоже выехала из леса. Неизвестные всадники тоже заметили Моисея и поскакали к нему с такой прытью, словно именно за ним и охотились. При этом один из странных наездников изготовился пустить в дело аркан.

«Ну, что за напасть! – сердито подумал Моисей. – Поганые шастают под самой Рязанью, а Юрий Игоревич и не чешется!»

Моисей повернул обратно к лесу. Он намеревался проскакать через лес и вырваться на простор, уповая на резвость своего скакуна.

«Мне бы токмо оторваться, а там и до Купавны недалече!» – размышлял Моисей, погоняя коня и уворачиваясь от веток.

Лес скоро кончился.

Моисей гнал коня по холмистым увалам. Невдалеке, за редкими деревьями, поблёскивала в лучах солнца река Пара. Вот впереди показалась знакомая дорога, укатанная возами.

Моисей понукал коня, слыша сзади топот копыт. Степняки явно догоняли его. Их резкие гортанные выкрики раздавались всё ближе и ближе.

На скользком от росы склоне холма жеребец Моисея поскользнулся, припав на задние ноги. При этом Моисей едва не вывалился из седла. В следующий миг Моисей услышал какой-то свист и почувствовал, как волосяной аркан крепко стянул ему плечи, прижав руки к телу. Затем последовал сильный рывок, и Моисей грянулся оземь, больно ударившись локтем.

Моисей отчаянно пытался вытащить из ножен меч, покуда его волокли по земле, но ему мешал плащ, в котором он запутался, как младенец в пелёнках. Шапка слетела с головы Моисея.

Осознание того, что с ним случилось что-то непоправимое и ужасное, постигло Моисея в тот миг, когда он увидел над собой узкоглазые, скуластые, тёмные от загара лица в мохнатых шапках с высоким узким верхом. Короткие фразы на незнакомом языке, слетавшие с уст степняков, подсказывали Моисею, что это явно не половцы. Половецкий язык был хорошо знаком Моисею. Обликом своим и одеянием пленившие Моисея люди также совсем не походили на половцев. Отличались они и от мордвы, и от черемисов. И тех и других Моисею доводилось встречать в своей жизни.

«Что это за люди? – со страхом думал Моисей. – И зачем я им сдался?»

Моисей попытался было вступить в разговор со степняками, но те не стали с ним разговаривать, явно спеша куда-то. Сильный удар по затылку рукоятью кинжала погрузил Моисея в беспамятство.

Очнувшись, Моисей обнаружил, что его везут связанным по рукам и ногам, перебросив поперёк седла наподобие тюка. Под Моисеем был его угорский скакун.

Ехали долго. Захватившие Моисея всадники таились от людских глаз, обходили стороной всякое жильё, о котором Моисей догадывался лишь по отдалённому лаю собак.

На опушке леса странные иноплеменники сняли Моисея с коня и посадили возле дерева. Сами, привязав коней поблизости, уселись на опавшую листву и стали подкрепляться пищей. Степняки жевали вяленое мясо, от которого исходил такой запах, что Моисей и при сильном голоде не взял бы его в рот.

Сидя у дерева, Моисей разглядывал три коренастые фигуры в вонючих овчинных шубах. От степняков сильно пахло лошадиным потом, дымом костров и ещё чем-то неприятным.

Из оружия у чужаков имелись большие тугие луки, и у каждого по два колчана стрел. Причём стрелы в колчанах у этих неведомых воинов находились не оперением кверху, как было принято у русичей и половцев, а кверху наконечниками. Столь массивных и разнообразных наконечников стрел Моисею ещё не приходилось видеть. По всему было видать, что обращаться с луками и стрелами эти вонючие чужаки умеют мастерски. Кроме луков и стрел узкоглазые иноплеменники имели при себе кривые сабли, ножи и арканы. У одного за поясом торчал лёгкий топорик-чекан.

Как ни приглядывался Моисей, но так и не смог разобрать, кто же из троих чужаков старший. Ни в одежде, ни в оружии у этой троицы не было никаких отличий. Обращались чужаки друг к другу запросто, по-товарищески.

Насытившись, чужаки принялись бормотать какие-то заклинания, став на колени и повернувшись лицом к заходящему солнцу. Потом двое отошли к лошадям и стали осматривать их копыта. Третий же, ловко забравшись на высокий вяз, стал нюхать ветер, налетавший порывами с северо-запада.

Едва начало темнеть, иноплеменники опять двинулись в путь. Моисея снова закинули на спину угорского иноходца, как мешок с соломой. Теперь они ехали степью, постоянно держа направление на юго-запад.

Когда совсем стемнело, крупными хлопьями повалил мокрый снег.

Ветер утих. Стало заметно теплее.

Во время очередной передышки Моисею развязали ноги и посадили его на коня, но при этом ему завязали глаза какой-то грязной засаленной тряпкой.

Глубокой ночью измученного долгой скачкой Моисея стащили, наконец, с седла и освободили от пут, сняли с глаз повязку.

Оглядевшись, Моисей увидел, что находится в глубокой лощине, где устроили стоянку около тридцати таких же узкоглазых и вонючих чужаков. Теперь-то Моисей сразу определил, кто здесь старший.

Моисея подвели к костру и посадили прямо на недавно выпавший снег. Перед этим с него сняли тёплый плащ и яловые сапоги.

Костёр горел в центре треугольной площадки, вершины которой были обозначены тремя шалашами из свеженарубленных ветвей тальника. У костра сидел на попоне, поджав ноги калачиком, немолодой воин в панцире из металлических пластин. За поясом у него торчал кинжал. На голове была войлочная шапка, опушённая хвостами чернобурых лисиц.

Тут же, у костра, сидел молодой степняк с чёрными раскосыми подвижными глазами и длинными густыми бровями. У него были рыжие волосы, заплетённые в две косы, свисающие ему на плечи из-под мохнатой шапки.

Позади Моисея застыли два стражника с обнажёнными саблями.

Воин помоложе заговорил с Моисеем на половецком наречии, перед этим перекинувшись несколькими фразами на своём непонятном языке с военачальником в шапке из чернобурых лисиц.

– Перед тобой славный батыр Боурюк, предводитель полусотни в войске непобедимого Бату-хана, – сказал рыжеволосый, указав Моисею на пожилого воина. – Славный Боурюк хочет знать, кто ты и куда ехал.

– Я – дружинник рязанского князя, ехал в городок Нузу с поручением, – ответил Моисей, припоминая половецкие слова.

– Батыр Боурюк хочет знать твоё имя, – вновь промолвил рыжеволосый.

– Меня зовут Моисей, – сказал гридень.

Рыжеволосый переводил всё, сказанное Моисеем, угрюмому военачальнику чужаков. В чужой гортанной речи, лишённой мягких звуков, Моисей расслышал своё имя, прозвучавшее в устах рыжеволосого как «Мосха». Распознал он и слова «Рязань» и «Нуза», хоть и исковерканные на чужой лад.

Моисей старался вспомнить, слышал ли он раньше про Бату-хана. То, что среди половецких ханов такого не было, Моисей знал точно.

Рыжеволосый степняк опять обратился к Моисею:

– Если ты расскажешь славному Боурюку всё, что знаешь про рязанского князя и соседних с ним князей, то останешься жив. Если нет, то умрёшь.

По знаку рыжеволосого молчаливые стражи подняли Моисея на ноги и отвели его в сторону. Там под кустами ольхи лежало голое тело обезглавленного мужчины, уже припорошенное снегом. Судя по сложению, это был русич.

– Твой соплеменник не пожелал с нами разговаривать, даже когда ему прижгли пятки раскалёнными углями, – сказал рыжеволосый толмач Моисею, которого стражи вновь усадили на снег возле костра. – Если не хочешь, чтобы тебя постигла та же участь, рассказывай всё, что знаешь. И не вздумай хитрить, ибо ложь мы сразу распознаем.

Моисей торопливо закивал головой, выражая своё согласие, столь сильное впечатление произвело на него безголовое мёртвое тело. Ещё Моисея страшил главный из этих чужаков, у которого был вид прирождённого убийцы. Эти безжалостные узкие глаза взирали на Моисея из-под надвинутой на самые брови лисьей шапки. Боурюк был похож на рысь, которая наблюдает за своей добычей.

«Спаси и сохрани, Отец Вседержитель!» – трясясь не столько от холода, сколько от страха, подумал Моисей, стараясь собраться с мыслями.

Половецкий язык казался Моисею той спасительной ниточкой, держась за которую он сможет избежать смерти. Моисей старательно выговаривал половецкие слова, тщательно подбирал фразы, и всё лишь для того, чтобы у этого угрюмого военачальника с рысьими глазами не пропал интерес к нему. Моисей подробно отвечал на все вопросы рыжеволосого толмача.

Сначала Моисей поведал чужакам всё, что знал про князя Юрия Игоревича, про его братьев Ингваря и Олега Игоревичей, про сыновей и племянников рязанского князя. Не забыл Моисей упомянуть и про дальних родственников рязанских князей, правивших в Муроме и Пронске. Затем Моисей завёл речь про суздальских князей, надеясь в душе хоть немного напугать этих неведомых пришельцев мощью и воинственностью истинных владетелей Руси.

Оказалось, что узкоглазым чужакам кое-что известно про князя Георгия, которого они называли на свой манер «коназ Гюрга». Знали чужаки и про Ярослава Всеволодовича, имя которого на их языке звучало как «коназ Орусла».

– Правда ли, что князь Ярослав в недалёком прошлом не единожды разбил литовцев и рыцарей-меченосцев? – вопрошал рыжеволосый толмач. – Правда ли, что князь Ярослав вообще не знает поражений?

– Это правда, – ответил Моисей, наслышанный о победах Ярослава Всеволодовича. – Сей князь доселе побеждал всех, на кого войной хаживал: и немцев, и литовцев, и чудь…

– А правда ли, что князь Ярослав победил этим летом черниговского князя Михаила и отнял у него Киев? – прозвучал новый вопрос.

– Истинная правда, – промолвил Моисей, поражаясь осведомлённости этих странных степняков. – Недавно в Рязань доставили заложников из числа родственников князя Михаила. Это князь Ингварь Игоревич убедил Ярослава передать этих людей к рязанским князьям на поруки. Сам князь Ингварь со своей дружиной пребывает покуда в Чернигове.

– Велика ли дружина у князя Ингваря? – поинтересовался рыжеволосый.

– Три тыщи конников, – приврал Моисей, увеличив число воинов Ингваря Игоревича почти втрое.

– Велико ли войско у князя Ярослава? – любопытствовал рыжеволосый.

– По слухам, около тридцати тысяч ратников, – врал Моисей, желая удивить и напугать кривоногих чужаков многочисленностью русских ратей.

– Сколько войска у князя Георгия? – не унимался рыжеволосый.

– Точно не скажу, но тысяч сорок наберётся, – наугад ответил Моисей.

– Когда князь Ярослав собирается вернуться домой? – опять спросил толмач.

– Этого не ведаю, – на этот раз искренне сказал Моисей. – Михаил Всеволодович хоть и потерял Киев с Черниговом, но оружие не сложил. Война в Поднепровье ещё продолжается.

– Мы знаем, что война в Южной Руси ещё идёт, – проговорил толмач, переглянувшись с военачальником в лисьей шапке. – Ты показался славному Боурюку не лживым малым. – Рыжеволосый улыбнулся Моисею. – Боурюк дарит тебе жизнь. Ты поедешь с нами в стан Чингизида Бури и повторишь всё сказанное здесь перед ханским советом.

Моисей невольно вздрогнул от услышанного: только этого ему не хватало! Он постарался изобразить радость на своём лице, дабы не рассердить мрачноглазого Боурюка.

Перед дальней дорогой Моисею позволили поспать, уложив его на овчинном тулупе в одном из шалашей. Рядом с Моисеем улеглись оба стражника, от которых так сильно несло лошадиным потом, что у Моисея разболелась голова. Сон не приходил к нему, несмотря на усталость.

Моисей лихорадочно соображал, как ему вырваться из плена.

«Ежели меня посадят на коня и не свяжут руки, то в пути можно будет попытаться сбежать!» – размышлял он.

Моисея, действительно, посадили на коня, не связав ему рук. По приказу Боурюка Моисею даже вернули плащ и сапоги, поскольку с утра дул довольно резкий пронизывающий ветер.

В серых рассветных сумерках отряд чужаков двигался по заснеженной равнине следующим порядком.

Далеко впереди скакали трое наездников, тех самых, что захватили в плен Моисея. За ними двигался на рысях основной отряд во главе с Боурюком. В этом отряде находился и Моисей. По обеим сторонам от дружины Боурюка на расстоянии полёта стрелы скакали ещё по трое наездников, неся дальний дозор.

Так ехали полдня.

Затем, когда передовой дозор отыскал укромное место близ русла пересохшей степной речушки, Боурюк позволил своим людям недолгую передышку. Боковые дозорные, как и головные, к удивлению Моисея, всё это время продолжали вести наблюдение в степи на холодном ветру.

Остаток дня опять скакали без передышки.

Вечером отряд Боурюка соединился с другим отрядом своих соплеменников, у которых имелось много запасных лошадей. Как объяснил рыжеволосый толмач Моисею, эти воины оказались в этом месте не случайно. Все они были из полусотни Боурюка. Ещё толмач пояснил Моисею, что у его народа в обычае, чтобы каждый воин имел в походе одну или две запасные лошади.

«Тогда войску не страшны любые расстояния», – сказал рыжеволосый.

Моисей осмелился спросить у толмача, далеко ли отсюда его родина.

– Очень далеко! – ответил толмач, махнув рукой куда-то на восток. – Два года надо ехать и ехать верхом, так далеко!

У Моисея сердце застыло в груди. Неужели его повезут в такую даль!

Ночью, лёжа у костра, завернувшись в плащ, Моисей терпеливо ждал, когда заснут все чужаки на стоянке. Он собирался прокрасться к лошадям и бежать. Моисей плохо представлял направление своего побега. Он просто решил бежать наугад в ночь, лишь бы вырваться от этих диких людей с гортанными голосами и тёмными скуластыми лицами!

Моисей ждал долго, борясь со сном. Затем он не заметил, как уснул. Сказалась сильная усталость и прошлая бессонная ночь.

На рассвете отряд Боурюка двинулся дальше. Теперь чужаки постоянно пересаживались с усталых лошадей на свежих и ехали весь день без передышки. Они даже утоляли голод, сидя в сёдлах. К концу дня Моисей так вымотался от беспрерывной скачки, что еле держался в седле.

Прошла ещё одна ночёвка в степи.

Наконец, на исходе третьего дня пути взору Моисея открылась тёмная лента довольно широкой реки, медленно текущей меж низких заснеженных берегов. Равнина за рекой пестрела множеством юрт и крытых повозок на больших деревянных колёсах без спиц. Оттуда доносился рёв верблюдов и блеянье бесчисленных овечьих стад, ютившихся в загонах, обнесённых плетёными изгородями. Вдалеке, за станом, на припорошенных снегом пастбищах буро-рыжими пятнами темнели огромные табуны лошадей.

Над юртами и шатрами поднимались к низкому осеннему небу многочисленные дымовые шлейфы, образуя в вышине беловато-сизое вытянутое облако.

Среди юрт сновали маленькие фигурки людей, мужчин и женщин. Тут и там проносились отдельные всадники и небольшие конные отряды.

Воины Боурюка стали спускаться на своих усталых лошадях по пологому береговому откосу к речному броду.

Моисей, ехавший бок о бок с рыжим толмачом, спросил у него, что это за стан. В ответ он услышал, что это ставка хана Бури.

Мрачноглазый Боурюк передал Моисея другому военачальнику, коренастому и кривоногому, с жёлтым одутловатым лицом. Со слов толмача Моисей узнал, что это темник Дегай, друг и покровитель Боурюка.

Желтолицый темник пожелал побеседовать с Моисеем.

Разговор происходил в просторной юрте, круглой, как колокол. Темник восседал на небольшом возвышении, застеленном белым войлоком. Рядом с ним примостились Боурюк и толмач.

Моисей стоял перед ними на коленях, чувствуя спиной жар очага.

Из глубины юрты на Моисея таращились три женщины, одна старая и две молодые, в каких-то странных высоких головных уборах. У женщин были круглые лица, плоские носы, выступающие скулы и глаза-щёлочки.

У дверного проёма, завешанного плотным пологом, стояли два воина в кожаных панцирях, железных островерхих шлемах, с саблями у пояса.

Темник задавал вопросы Моисею, толмач переводил его слова на половецкий язык. Вопросы в основном были те же самые: о рязанских князьях, о численности их дружин, о суздальском князе Георгии и его брате Ярославе… Ещё темник поинтересовался у Моисея о его родителях, знатные ли они люди и где живут.

Моисей рассказал о своих родителях всё без утайки.

– Ты сможешь спасти своих родственников от рабства, если будешь преданно служить великому и непобедимому Саин-хану, – сказал темник Дегай Моисею.

– Я готов служить, – без колебаний промолвил Моисей.

Темник Дегай о чём-то оживлённо заговорил с Боурюком, сделав знак стражникам, что пленника можно увести.

Моисею завязали глаза и повели куда-то, взяв за руки с двух сторон. Его долго вели по стану и наконец втолкнули куда-то без всяких объяснений.

– Никак свой? Русич? – прозвучал рядом чей-то удивлённый голос.

Моисей сорвал с глаз повязку и увидел в полумраке небольшой юрты человека в славянской одежде, с русой бородой и такими же волосами.

Незнакомец радостно схватил Моисея за плечи.

– Кто ты, младень? Откуда?

– Из Рязани, – немного растерянно ответил Моисей. – Гридень я из дружины рязанского князя.

– Как зовут тебя, друже?

Моисей назвал незнакомцу своё имя.

– А меня Яковом величают, – представился незнакомец. – Я – купец из Костромы. Ещё в сентябре угодил в полон к этим нехристям, возвращаясь из Дербента степным путём. А тебя где пленили, младень?

– Я из Рязани ехал в городище Нузу… В степи за Окой наткнулся на этих… – Моисей запнулся и вопрошающе посмотрел на Якова. – Что это за народ? И откель он взялся?

– Народ сей зовётся мунгалами, хотя иные из них называют себя татарами, – ответил Яков. – А откель нагрянули сюда эти мунгалы, о том не ведаю. Давай присядем, друже. Чего мы стоим друг перед другом? – бодро добавил Яков.

Они уселись на овчинные шкуры в самом центре юрты, у них над головой было круглое дымовое отверстие, через которое внутрь степного жилища проливался дневной свет.

– Не те ли это мунгалы, что в прошлую зиму разорили дотла Волжскую Булгарию? – поинтересовался Моисей.

– Те самые, – мрачно проговорил Яков. – С той поры мунгалы ещё половецких ханов примучили, да мордву, да алан, да черемисов… Теперь вот нехристи косоглазые на Русь напасть изготовились.

– А про Саин-хана ты знаешь? – опять спросил Моисей. – Кто это такой?

– Саин-хан по-татарски значит «светлый хан», – ответил Яков. – Так мунгалы величают Бату-хана, который верховодит ихними ордами. Сказывают, Бату-хан доводится внуком другому хану, коего татары величают не иначе, как Потрясатель Вселенной, или Чингис-хан, то есть «великий хан». Чингис-хан будто бы собирался завоевать весь белый свет и многие земли прошёл со своей дикой конницей, но помер от болезни в одном из походов. Теперь дело Чингис-хана продолжает Бату-хан, отпрыск его старшего сына. Уже вся Азия завоёвана мунгалами, поэтому они повернули коней к западным странам. Вот такие дела, младень.

Купец тяжело вздохнул, а у Моисея душа ушла в пятки: так вот куда он попал! Моисей уже слышал про страшных мунгалов от бояр и дружинников рязанского князя, но полагал, что сей жестокий враг далече от рубежей русских.

– Откуда знаешь, что мунгалы войной на Русь собираются? – обратился Моисей к Якову.

– Нешто я не разумею! – проворчал купец. – Зачем нехристям косоглазым понадобилось выспрашивать у меня про пути-дороги, ведущие ко Владимиру и Суздалю? Зачем им знать, сколько снегу у нас выпадает зимой и каковы наши реки в весеннее половодье? И глупец поймёт, что мунгалы воевать с Русью намереваются. А князья русские небось и не ведают об этом!

Яков помолчал, затем продолжил:

– Я наплёл, конечно, ханским советникам, будто у князей ростово-суздальских рати несметные, что князь Георгий до брани охоч, а брат его Ярослав и вовсе с мечом не расстаётся. Но мунгалов на испуг не возьмёшь. Полководцы ихние птицы стреляные и войска у них тьма-тьмущая! И войско-то сплошь конное. Видел я это войско на походе – силища несметная! Считать не пересчитать!

– Откель же их столько набралось? – со страхом прошептал Моисей. – Неужто мунгалы без потерь всю Азию покорили? Неужто они гарнизонов в покорённых землях не оставили?

– Не оставляют татары гарнизонов там, где войной проходят. – Яков придвинулся к Моисею и понизил голос. – Там, где татары проходят, в живых никого не остаётся: ни старого, ни малого. Лишь пепел и развалины. В полон татары берут только умелых ремесленников и девиц красивых. Весь прочий люд вырезают до последнего человека. В становищах татарских пленников полным-полно, они скот пасут и помогают по хозяйству жёнам мунгалов. У сего народа жёны и дети вместе с войском двигаются. Вот почему у татар так много повозок. Тебя и меня пленили воины темника Дегая, который является нойоном хана Бури. Говоря по-нашему, Дегай – это боярин, а Бури – князь. А Бату-хан – это великий князь. Ведь он стоит над всеми татарскими ханами и нойонами. Уразумел?

Моисей кивнул и тут же спросил:

– Темник – это кто?

– Военачальник над десятью тысячами воинов, – пояснил Яков. – Такой отряд по-татарски называется тумен. Однако в туменах у татар немало воинов из других племён, покорённых ими. Кого там токмо нет! Я о таких племенах и не слыхивал! Они хоть и узкоглазые тоже, но разговаривают не по-татарски и половецкого языка не разумеют.

Беседу Якова и Моисея прервал татарский воин, который принёс им еду.

– Это что? – спросил Моисей, глядя на белые комочки, насыпанные горкой в деревянном корытце.

– Сушёный творог, – сказал Яков, видимо, уже привыкший к такой пище в плену, так как он сразу же принялся набивать себе рот.

Проголодавшемуся Моисею кушанье мунгалов показалось очень вкусным, хотя и пресным. Насытившись, Моисей прилёг отдохнуть и не заметил, как заснул.

Моисей проспал беспробудно остаток дня и всю ночь. Он, наверно, спал бы и дальше, если бы его не разбудил рыжеволосый толмач, поведавший ему, что на него желает посмотреть великий Чингизид Бури.

– Ступай с Богом, младень, – напутствовал Яков Моисея. – Главное, не теряй головы. Да раболепствуй побольше, нехристи это любят!

Моисей выбрался из тёмной юрты и невольно зажмурился от яркого солнца и ослепительно-белого снега.

Сопровождаемый толмачом и тремя татарскими воинами, Моисей прошёл через весь стан к огромной белой юрте, возле которой стояли на привязи два десятка осёдланных разномастных лошадей. У входа в юрту стояли несколько мунгалов в железных панцирях и шлемах, с саблями и короткими копьями.

Рыжий толмач что-то долго объяснял начальнику стражи, широкоплечему татарину в блестящих доспехах, со шрамом через всё лицо. Из-за шрама казалось, что узкие глаза начальника стражи расположены не на одном уровне и глядят как будто в разные стороны.

Слушая, что говорит ему толмач, татарин со шрамом свирепо зыркал на Моисея, хмуря густые чёрные брови. Наконец он повелел одному из своих воинов оповестить хана, что к нему привели пленника.

С замирающим сердцем Моисей прошёл мимо татарской стражи и, нагнув голову в низком дверном проёме, следом за толмачом очутился в ханской юрте.

Внутреннее убранство ханской юрты ничем не отличалось от убранства юрты темника Дегая. Войлочное жилище хана было лишь гораздо просторнее, и кровля его была намного выше.

Моисей увидел на возвышении за очагом троих знатных мунгалов в цветастых шёлковых халатах. Мунгалы сидели по-половецки, поджав ноги калачиком. Все трое были молоды, безусы и безбороды, их чёрные блестящие волосы были уложены в замысловатые причёски с воткнутыми в них тонкими палочками из белого дерева. У одного, самого молодого, его длинные волосы были просто стянуты на макушке и пышным хвостом ниспадали ему на спину.

В руках знатные мунгалы держали круглые чаши без ножек, лениво потягивая из них какой-то напиток. Их неторопливая беседа сразу же прервалась, когда перед ними предстал Моисей.

Моисей низко поклонился знатным мунгалам. Он решил, что это сыновья хана Бури, а его самого в юрте нет.

Каково же было удивление Моисея, когда толмач сказал ему, что перед ним на белой кошме восседают: хан Бури, правнук Потрясателя Вселенной, хан Урянх-Кадан, внук Потрясателя Вселенной, и хан Кюлькан, самый младший из сыновей Потрясателя Вселенной. Им оказался юноша, волосы которого были стянуты бечёвкой на макушке.

Хан Бури восседал посерёдке и выглядел важным и невозмутимым. Его широкое скуластое лицо с густыми, почти сросшимися на переносье бровями и круглыми щеками можно было бы назвать добродушным, если бы не его пристальный изучающий взгляд. Справа от Бури сидел Урянх-Кадан. Он был статен и крепок, на вид моложе Бури. У него было узкое лицо, с сильно выступающей нижней челюстью.

Слева от Бури сидел Кюлькан. Черты его лица отличались правильностью, красивый тонкий нос придавал ему немалую толику благородства, как и красиво очерченные уста. Кюлькан был более светлокож по сравнению с двумя другими Чингизидами, а его глаза имели не столь узкий разрез.

Бури первым заговорил с Моисеем.

– Ты русич? – спросил Бури у пленника.

– Нет, – ответил тот. – Я – иудей.

– Почему же ты служишь русскому князю?

– Так пожелал мой отец, – молвил на это Моисей. – Нужда вынудила мою семью перебраться из Волжской Булгарии на Русь.

– Вступай в наше войско, иудей, – сказал Урянх-Кадан. – Скоро мы повернём наших коней на Русь. Если ты будешь храбр, то сможешь обогатиться. Храбрецам у нас полагается немалая награда: лошади, золото, юные невольницы…

– Я готов вступить в ваше войско, – пробормотал Моисей, – но боюсь стать обузой. Я не умею так ловко ездить верхом, как это делают ваши воины.

Урянх-Кадан и Кюлькан заулыбались, когда рыжий толмач перевёл им слова Моисея. Лишь Бури по-прежнему оставался невозмутим.

– Наши воины обучат тебя всему, что умеют сами, иудей, – промолвил Урянх-Кадан. – Если ты помимо храбрости проявишь смекалку, то сможешь стать военачальником. Наш повелитель Бату-хан жалует почестями всех, кто верно служит ему.

Затем Урянх-Кадан и Кюлькан стали расспрашивать у Моисея, далеко ли от Рязани до Суздаля и Владимира? Сколь длинен путь от Владимира до Новгорода? Какие племена живут за Новгородом?..

Моисей отвечал на все вопросы столь подробно, как мог. Судя по лицам молодых ханов, они были довольны ответами Моисея. Особенно их порадовало то, что на Руси много богатых и многолюдных городов.

Вернувшись обратно в тесную юрту, Моисей стал делиться своими впечатлениями с Яковом.

– Видел я троих ханов. – Моисей перечислил их имена. – Так они все совсем ещё молодые, чуть постарше меня. Интересно, каков из себя Бату-хан?

– Чуть постарше хана Бури, – промолвил Яков. – Видел я его как-то раз.

– Неужто у мунгалов войском такие молодые ханы верховодят? – удивился Моисей.

– Не скажи! – усмехнулся Яков. – У мунгалов имеются и седые воеводы, такие как Субудай. Без них Бату-хан и шагу ступить не может. Они-то все битвы и выигрывают, поскольку набрались опыта, воюя ещё под стягами Чингис-хана.

– А где становище Бату-хана? – шёпотом спросил Моисей.

– Отсюда недалече, – ответил Яков, кивнув куда-то на юг. – С Бату-ханом находятся главные силы мунгалов. Бури, Урянх-Кадан и Кюлькан возглавляют головной отряд.

Моисея хватились на третий день. Юрий Игоревич отправил в Нузу другого гонца, который вернулся в Рязань вместе с воеводой Воинегом. На расспросы князя Воинег поведал, что Моисей в пограничном городке не появлялся.

Юрий Игоревич отругал гридничего:

– Загулял твой гридень! Сыскать его немедля и в поруб посадить!

Однако поиски ни к чему не привели. Стало известно, что Моисей по пути в Нузу заезжал к родителям в Ольгов. Надолго он там не задержался и в тот же день поскакал дальше, нашлись свидетели этого. Расширив круг поисков, люди Юрия Игоревича обшарили все деревни вокруг Ольгова по обоим берегам Оки и по её притокам. Наведались они и в село Купавна. Местный торговец льном сознался, что ночевал у него княжеский гридень дней пять тому назад, описав при этом своего случайного гостя.

– Куда этот гридень подался? – допытывались княжеские челядинцы.

– В Нузу он искал дорогу, – сказал торговец. – Заплутал он малость. Я подсказал ему, как вернее добраться до Нузы.

Княжеские люди проехали по всем дорогам, ведущим к Нузе, обшарили берега реки Пары. Если Моисея убили лихие люди, полагали следопыты, то тело гридня нужно искать где-нибудь в реке или в придорожных кустах. Однако все поиски завершились ничем.

На десятый день Юрий Игоревич повелел поиски прекратить. Саломее так и сказали, что сгинул её брат незнамо где.

Саломея поплакала вечером в одиночестве, коря себя за то, что не дала Моисею денег. Она решила, что Моисей исполнил-таки свою угрозу и бросился в омут головой, а может, как-то иначе жизни себя лишил.

Повидавшись с отцом и матерью, Саломея рассказала им всё, что знала о проигрыше Моисея в кости и об отчаянии его. Старый Пейсах отнёсся к услышанному на удивление спокойно, он даже сказал:

– Никогда бы не подумал, что у моего слабовольного сыночка хватит мужества лишить себя жизни. Это единственный достойный поступок, совершённый Моисеем по собственной воле. Упокой, Боже, душу его!

Супруга Пейсаха лила горькие слёзы. Она любила своего единственного сына, не замечая в нём безволия и прочих недостатков.

– Что, скупец, сберёг свои гривны! – укоряла мужа Шейна. – Богатство выше родного чада оценил. Таким, как ты, детей вообще иметь нельзя!

Саломея уехала от родителей, чувствуя, что невольно посеяла меж ними семена вражды и неприязни.

Между тем жизнь самой Саломеи в доме боярина Бронислава становилась всё мучительнее и нестерпимее. Супруг взял себе за привычку постоянно унижать Саломею, давал волю рукам и даже за плеть брался, когда бывал во хмелю. При этом Бронислав зло приговаривал, что выбьет из Саломеи её непокорность. Всем в окружении Бронислава было ясно, что боярин таким образом мстит Саломее за её тайную связь с младшим сыном рязанского князя.

Однажды Бронислав так сильно избил Саломею, что она три дня пролежала, не вставая. Едва оправившись от побоев, Саломея бесследно исчезла из терема. Боярские слуги искали её по всей Рязани, но не нашли. Дружинники Бронислава наведались в Ольгов, всё перевернули в доме Пейсаха, но и там Саломеи не оказалось.

«Не иначе, у Давыда Юрьевича нашла прибежище, распутница! – негодовал Бронислав. – Наверняка к нему подалась, змеюка! Куда же ещё?»

Ворваться в Ольгов с дознанием Бронислав не посмел, понимая, что у Давыда Юрьевича дружинников больше, чем у него, а посему получит он там достойный отпор. Может и голову сложить на этом деле, ибо князь Давыд хоть и молод, но мечом владеет отменно.

«Сначала нужно Юрия Игоревича к себе расположить, а уж опосля за Давыда браться», – решил Бронислав и отправился в терем к рязанскому князю.

Юрий Игоревич, едва выслушав Бронислава, досадливо отмахнулся:

– Не до тебя мне, боярин. Вчера в Нузе объявились послы татарского хана Батыги. Требует Батыга нашей покорности и дани великой. Коль не покоримся мы добровольно, то Батыга грозит спалить огнём все наши города и сёла. А ты мне про жёнку свою сбежавшую толкуешь. Ступай, боярин, ищи её сам!

Бронислав, ошарашенный таким известием, осмелился спросить:

– Что делать-то, княже? В вечевой колокол ударить иль гонцов послать к суздальскому князю?

– Гонцы уже посланы, – хмуро промолвил Юрий Игоревич, – а народ тревожить, думаю, пока рано. Хочу я сначала с ближними князьями переведаться. Я уже послал людей в Муром, Ижеславль, Белгород и Пронск. Послал и за Романом Ингваревичем в Коломну. Покумекаем все вместе, что да как, а там, глядишь, и подмога из Суздаля подойдёт.

– Скоренько ты, княже, действуешь, – заметил Бронислав. – Без думы боярской сам всё обмыслил и гонцов разослал.

В голосе Бронислава Юрию Игоревичу почудился упрёк.

– По-твоему, не прав я, боярин? – Юрий Игоревич в упор посмотрел в лицо Брониславу. – Думаешь, хан татарский ждать будет, покуда бояре наши соберутся и головы свои чесать станут. Не выстоять нам одним против татар, это и без думы боярской понятно.

– Разве я осуждаю тебя, княже, – пробормотал Бронислав. – Я лишь подивился расторопности твоей, вот и всё. Полагаю, слова и дела твои верные. Я и сам готов пойти за тобой по первому твоему зову, видит Бог.

– Тогда седлай коней, боярин, поедешь со мной в Нузу, – сказал Юрий Игоревич и дружески похлопал Бронислава по плечу. – Воевода Воинег придержал там послов Батыевых, хочу поглядеть на них.

После полудня повалил такой густой снег, что и в трёх шагах ничего не было видно. Поездку в пограничный городок Юрию Игоревичу пришлось отложить.

К ночи снегопад прекратился.

На другой день в Рязань стали съезжаться князья. Первым прибыл из Белгорода Олег Игоревич. Затем приехал из Пронска Всеволод Михайлович. Из Борисова-Глебова примчался с небольшой свитой Фёдор Юрьевич. Из Ижеславля прибыл Глеб Михайлович. Последним пожаловал из Мурома Юрий Давыдович.

Ближе к вечеру опять начался снегопад. Князья собрались на совет.

За решётчатым окном из толстого византийского стекла валил и валил снег. В гриднице горели масляные светильники; потрескивали дрова в печи. Князья сидели на стульях вокруг длинного стола, укрытого белой скатертью. У них за спиной по скрипучим половицам сновали слуги, убирая со стола остатки ужина.

Молвил князь пронский:

– Не ко времени подвалили к нам татары. Ох, не ко времени! Ингварь Игоревич с дружиной в поход ушёл. Я ему полторы сотни удалых молодцев дал, сюда бы теперь молодцев этих! Коль не пособит нам князь Георгий, то все костьми ляжем.

– Чего ты раньше времени панихиду запел, брат! – рассердился Юрий Игоревич. – Я тоже дал брату Ингварю три сотни своих гридней и с ними своего лучшего воеводу Евпатия Коловрата. Что теперь плакать из-за этого? Иль мы сами ни на что не годны?

– Отсидимся за стенами, – вставил Олег Игоревич. – Степняки города брать не горазды. А тем временем и дружина Ингваря подоспеет!

– А я думаю, братья, надо выйти в поле и сечь татар там, где встретим! – сказал воинственный Фёдор Юрьевич. – Батыга ждёт возвращения своих послов, но, ежели вместо них наша рать на орду татарскую навалится, уверен, спеси у Батыги поубавится. Коль повезёт, то разметаем всю орду татарскую, может, и самого Батыгу убьём!

– А коль не повезёт? – заметил Глеб Михайлович. – Коль обступят нас со всех сторон полки татарские? Что нам тогда Лазаря петь?

– Такое уже бывало, – не унимался Фёдор Юрьевич, – обступали нас полчища половецкие в Диком поле, но ни разу не смогли поганые сокрушить силу нашу!

– Татары – не половцы, сын мой, – мрачно проговорил Юрий Игоревич. – По слухам, Батыевы полчища многие земли прошли и нигде биты не бывали. В Диком поле татары не токмо половцев, но и саксин, и мордву, и черемисов под себя подмяли. Силища у Батыги несметная! В открытом поле нам одним Батыгу не одолеть.

До поздней ночи засиделись князья, обременённые тревогой за свои родовые уделы, на которые грозился обрушиться жестокий татарский хан.

Наутро Юрий Игоревич отправился в Нузу. С ним поехали Олег Игоревич, Всеволод Михайлович и Юрий Давыдович. Поехал с князьями и боярин Бронислав, который твёрдо решил находиться подле Юрия Игоревича в надежде, что тот при случае поможет ему отнять Саломею у Давыда Юрьевича, если она всё-таки сбежала к нему.

Все дороги засыпало снегом, поэтому до Нузы князья добрались только под вечер. В городке всё было пронизано военной тревогой. На башнях стояла стража, сменявшаяся через каждые три часа. По приказу воеводы ратники обливали водой стену и вал крепости.

– На обледенелый-то вал нехристям взобраться будет труднее, – сказал Воинег Юрию Игоревичу.

– Верно мыслишь, воевода, – заметил Юрий Игоревич.

Князь стал расспрашивать Воинега про татар: далеко ли их стан и велика ли у них сила?

– Становища татарские находятся верстах в десяти отсюда, возле Чёрного леса, – молвил Воинег. – Посылал я дозорных в ту сторону, так из четверых всего один назад вернулся. По его словам, конные татары вокруг становищ так и рыскают. Стан у Батыги огромный, многие тыщи дымов. И коней вокруг пасётся видимо-невидимо! Кони у татар такие, что сами добывают траву из-под снега.

– Ну, показывай нам посланцев хана Батыя, – сказал Юрий Игоревич, поднимаясь по ступенькам в дом воеводы.

Князья сняли с себя шубы и шапки, уселись кто на стул, кто на скамью в просторной горнице, на бревенчатых стенах которой висели щиты, мечи и топоры, а на полу была расстелена медвежья шкура.

Со двора долетали весёлые голоса и громкий хохот дружинников, прибывших вместе с князьями из Рязани. Их веселили своими прибаутками ратники-острословы из дружины Воинега. Здесь, в тихом скучном мирке маленькой пограничной крепости, такие гости были в редкость.

В ожидании появления татарских послов князья негромко переговаривались между собой.

– Коль на Варлаама столь снегу навалило, то зима будет лютая и снежная, – молвил Юрий Давыдович. – На моей памяти такая же снежная зима была в год битвы на Калке.

– В позапрошлом году зима тоже выдалась на диво холодная, – сказал Олег Игоревич, борясь с зевотой.

В тёплом помещении его стало клонить в сон.

– В позапрошлом году санный путь установился токмо в начале декабря, – промолвил Всеволод Михайлович.

– Много снегу – к урожаю, – заметил Юрий Игоревич. – Значит, будущей весной озимые хорошо уродятся.

– Хорошо бы, – обронил Олег Игоревич, – а то недороды замучили! То затяжные дожди весь хлеб на корню сгноят, то суховей из степи налетит…

Бронислав помалкивал, поглаживая свою тёмно-русую бороду, его мысли были о Саломее. Где же она скрывается?

Наконец, в горницу вступили татарские послы, сопровождаемые Воинегом и двумя его ратниками.

Князья и Бронислав удивлённо уставились на посланцев Батыя.

Послов было трое. Двое мужчин и женщина, настолько безобразная, что это невольно вызывало отвращение к ней.

На послах-мужчинах были короткие овечьи полушубки и штаны из толстой грубой ткани, заправленные в кожаные сапоги с загнутыми носками. На голове у них были островерхие шапки, отороченные мехом степной лисицы. Оба татарина были низкорослые и кривоногие, их тёмные раскосые глаза так и впились в сидящих перед ними князей.

Не успел Юрий Игоревич и рта раскрыть, как безобразная татарка, вся обвешанная амулетами из дерева и кости, вдруг затряслась, вытаращила глаза, как помешанная, и принялась совершать непонятные круговые движения руками, притопывая при этом ногами и изгибаясь всем телом. Растопыренные пальцы шаманки делали резкие хватающие движения.

Шаманка была одета в драный стёганый халат, настолько грязный, что было непонятно, какого он цвета. Чёрные волосы татарки были заплетены в две короткие косы, густо смазанные бараньим жиром. Её лицо было размалёвано красной охрой. Татарка скалила кривые жёлтые зубы, издавая непонятные хриплые звуки.

Оба татарина взирали на шаманку с нескрываемым почтением и даже слегка посторонились, дабы не мешать ей совершать свою дикую пляску.

Зрелище пританцовывающей перед ними грязной колдуньи не понравилось князьям, это отразилось у них на лицах.

Бронислав поморщился, почувствовав неприятный запах, исходящий от татарки.

Выплясывая и изгибаясь, шаманка приближалась всё ближе и ближе к знатным русичам, тыча в их сторону растопыренными пальцами и страшно завывая.

– Слышь-ка, Воинег, убери от нас эту помешанную, – потеряв терпение, обратился к воеводе Юрий Игоревич.

– А ну-ка, молодцы, швырните-ка в снег старую ведьму! – кивнул своим воинам воевода.

Молодые ратники бесцеремонно схватили татарку за руки и выволокли за дверь. Её возмущённый визг какое-то время был слышен во дворе, но вскоре стих, заглушённый громким хохотом княжеских гридней.

– С чем пожаловали? – неприветливо заговорил Юрий Игоревич, обращаясь к двум татарским мужам. – Выкладывайте!

Послы сняли свои мохнатые шапки и пожелали узнать, с кем они сейчас будут разговаривать. Один из послов неплохо говорил по-русски, другой изъяснялся только на половецком наречии.

Воинег представил послам князей и боярина Бронислава.

Послы сразу приосанились.

Тот, что знал русский, с надменным видом заговорил:

– Мой повелитель Бату-хан, внук Потрясателя Вселенной, говорит рязанскому князю на границе его земли: покорись мне и выдай десятую часть от имения своего и своих подданных. За это великий хан Бату почтит тебя своей милостью и позволит тебе стоять у стремени его коня.

Татарин умолк, выжидательно взирая на рязанского князя.

На скулах у Юрия Игоревича заходили желваки. Он с трудом сдержал гнев, рвущийся наружу. Какие-то вонючие узкоглазые нехристи, невесть откуда взявшиеся, будут условия ему ставить!

Тут ещё Бронислав проговорил, с презрением глядя на послов:

– Что-то посланцы великого татарского хана одеты хуже наших смердов. Смех да и только!

Юрий Игоревич сказал послам, что по реке Оке несколько русских князей владения имеют, мол, ему нужно до каждого из этих князей донести слова хана Батыя.

– На днях в Рязани соберутся все окрестные князья, – молвил послам Юрий Игоревич. – На общем совете князья примут единое решение: покориться хану Батыю или воевать с ним. О своём решении князья рязанские известят татарского хана.

Выслушав ответ Юрия Игоревича, татарские послы покинули Нузу.

Слух о том, что у Чёрного леса стоит несметная татарская орда, быстро распространился по Рязани.

Пребрана чистила рыбу, когда услышала, как судачат об этом в сенях соседки, пришедшие к её матери за солью. Материнский голос показался Пребране необычайно встревоженным. Пребрана вся обратилась в слух и не заметила, как порезала себе палец.

Вернувшаяся из сеней Васса увидела, что дочь стоит у стола бледная, зажав палец в кулаке. Васса сразу сообразила, в чём дело.

– Порезалась?

Пребрана молча кивнула.

– Потерпи, дочка. Сейчас перевяжу.

Васса живо отыскала кусок чистого тонкого полотна и разорвала его на узкие ленты. Обмыв порезанный палец дочери холодной водой, Васса произнесла заговор, останавливающий кровь, потом умело сделала перевязку.

Пребрана с тревогой в голосе спросила у матери:

– Неужто мунгалы до Рязани доберутся?

Глаза Вассы стали серьёзными.

– Не пугайся, милая, – сказала она и погладила дочь по волосам. – Князья наши этого не допустят. А коль и дойдут мунгалы до Рязани, то ворваться в город они всё равно не смогут, ибо валы и стены рязанские им не преодолеть. Ведь и половцы в былые времена не раз подступали к Рязани, но так ни с чем и уходили в свои степи.

За обедом Мирошка, наслушавшись на торжище разговоров про татар, завёл речь о том же:

– Может, конечно, и так случиться, что промешкают князья наши, войско собирая, и татары под Рязанью объявятся. Токмо страшиться этого не стоит. – Мирошка ободряюще подмигнул жене и дочери. – Рязанские стены безбожным мунгалам не одолеть! Эти валы и стены возводил незабвенный князь Ростислав Ярославич, когда вышел из-под власти Чернигова и не желал склонять голову перед сильным в ту пору Муромом. Это было ещё при моём прадеде, который сам валил деревья под срубы, на коих потом, засыпав их камнями, рязанцы возвели восточный и южный валы вокруг города. Столь высоких валов нету ни в Муроме, ни в Пронске, ни в Коломне. Сказывают, что в Суздале валы и то ниже рязанских. Вот так-то!

Мирошка отхлебнул из кружки квасу и горделивым голосом продолжил:

– При ратолюбивом князе Глебе Ростиславиче рязанцы дважды обновляли стены Рязани и перестраивали воротные башни. В те времена рязанцы постоянно враждовали с суздальцами. Мой дед, который всю жизнь с топором не расставался, помогал перестраивать те воротные башни. А при князе Игоре Глебовиче, помню, рязанцы целое лето всем миром углубляли рвы перед валами. Вынутой из рвов землёй укрепляли вал вокруг детинца. Я тогда был молодой и работал за троих, – похвастался Мирошка.

– Так уж и за троих? – усомнилась Васса.

– Ну, за двоих! – насупился Мирошка.

Васса молча усмехнулась, тем самым выражая сомнение, что и на такое усердие её супруг вряд ли был способен в молодые годы.

После обеда Пребрана вышла за ворота и столкнулась нос к носу со Стояной.

– Родион увидеться с тобой желает! – с ходу выпалила Стояна. – Уезжает он сегодня по воле князя в Чернигов! Беги скорее! Родион ждёт тебя у часовни, близ женского монастыря.

Эта деревянная покосившаяся часовенка возле подворья женского монастыря была обычным местом свиданий Пребраны и Родиона.

Пребрана где бегом, где торопливым шагом добралась по узким улицам Рязани до бревенчатой монастырской стены, прошла вдоль неё, обогнув угловую башню, и вышла к древней часовне, увенчанной тесовой маковкой с православным крестом.

Родион, одетый по-дорожному, сидел на ступеньках у входа в часовню. Рядом стоял его рыжий конь, потряхивая гривой.

Увидев запыхавшуюся Пребрану, Родион бросился к ней.

Пребрана и не предполагала, что её увлечение Родионом перерастёт в столь сильную привязанность к нему. Прошедшие лето и осень были наполнены для Пребраны трепетной радостью именно по причине её частых встреч с Родионом. Они уже без стеснения целовались друг с другом. А несколько дней тому назад Родион признался Пребране, что хочет взять её в жёны. Он собирался поговорить о засылке сватов со своими отцом и матерью…

– Уезжаешь? Надолго? – волнуясь, промолвила Пребрана, поцеловавшись с возлюбленным в уста. – К чему такая спешка?

– Орда татарская к землям нашим подвалила, так Юрий Игоревич рассылает гонцов к соседним князьям, уповая на их помощь, – сказал Родион, поправляя шапку на голове. – Мне велено добраться до Чернигова, передать грамотку тамошнему князю и призвать домой Ингваря Игоревича, который пребывает с дружиной в Чернигове и не ведает о напасти татарской. Князь повелел мне скакать без передышки, лучшего коня мне дали. Однако при любой спешке путь до Чернигова займёт дней шесть, не меньше. А обратный путь будет ещё более долгим, ибо обратно я с воинством Ингваря Игоревича проследую.

– Стало быть, долго не увидимся, – с грустной улыбкой обронила Пребрана, уткнувшись лицом в широкую грудь Родиона.

– Я буду думать о тебе в дороге и там, в Чернигове, горлица моя, – ласково проговорил Родион, мягко обняв Пребрану за плечи. – Вот увидишь, разлука мигом пролетит!

– Ты успел поговорить с отцом-матерью о… нашей свадьбе? – Пребрана заглянула в глаза Родиону.

– Успел, но лишь с матерью, а с отцом поговорю после возвращения из Чернигова, – ответил Родион. – Матушка одобрила мой выбор.

– Я тоже буду вспоминать тебя каждый день, – с улыбкой сказала Пребрана, хотя на душе у неё было горько.

Её рука заботливо поправляла отвороты Родионова полушубка.

Родион потянулся губами к устам Пребраны. Она с готовностью отдалась его поцелую.

Их страстные лобзания прервала стая голубей, прилетевшая из-за бревенчатой монастырской стены на крышу часовни.

Родион поднял голову и пронзительно свистнул.

Голубиная стая, хлопая крыльями и распушив хвосты, взмыла высоко вверх сизо-белым облаком. Описывая круг в небесной синеве, голуби стремительно летели над заснеженными крышами домов и куполами церквей.

– Эх, мне бы их крылья! – мечтательно произнёс Родион. – Я живо слетал бы до Чернигова и обратно!

Родион не сказал всей правды Пребране, не желая расстраивать её в миг разлуки. У него накануне состоялся разговор с отцом о засылке сватов в дом отца Пребраны.

Однако боярин Твердислав выступил резко против женитьбы сына на простолюдинке.

– Ты бы ещё на дворовой девке жениться надумал, сын мой! – негодовал Твердислав. – Вот к чему привели все эти хороводы и прыганья через костёр по вечерам! Иль боярских дочерей вокруг мало, что ты таращишь глаза на девок безродных, у коих из приданого лишь сарафан да лента.

Мать Родиона, неплохо знавшая Пребрану, попробовала было заступиться за неё:

– Отец Пребраны не из бедных, он приданое за дочерью дать может.

– Да что он может?! – скривился Твердислав. – Иль не ведомо мне, чем он занимается! Небось игрушек настругает полный короб, вот и всё приданое, прости господи!

– Я на Пребране не из-за приданого жениться хочу, – нахмурившись, промолвил Родион. – Люба она мне.

– Коль люба, значит, обождёшь год-другой, – властно сказал сыну Твердислав. – Я в твои годы тоже быстро влюблялся, но и остывал вовремя.

Твердислав многозначительно постучал костяшками пальцев по лбу сына.

– А ты, дурень, сразу жениться!

Утешением Родиону было лишь то, что мать в этом деле была на его стороне. Пребрана ей очень нравилась. Боярыня Феофания сразу распознала своим женским оком, что красивая и статная Пребрана, с широкими бёдрами и налитой грудью, может нарожать красивых и крепких деток. Да и почтения от невестки-простолюдинки к имовитой свекрови будет больше, нежели от иной избалованной боярышни.

Поэтому Феофания незаметно шепнула сыну, чтобы он не вешал нос и не порывал отношений с Пребраной. Мол, она придумает, как заставить боярина Твердислава изменить своё отношение к возлюбленной Родиона.

По возвращении из Нузы Юрий Игоревич вновь собрал всех князей на совет. На этот раз княжеское собрание было более многочисленное, поскольку в Рязань прибыли из дальних приокских городов сыновья Ингваря Игоревича. Из Коломны приехал Роман Ингваревич, а из Ростиславля и Перевитска – Глеб и Олег Ингваревичи. Из Михайловска прибыл Кир Михайлович, младший брат пронского князя. Из Ольгова приехал Давыд Юрьевич.

Поначалу князья, обсуждая условия Батыя, подбадривали друг друга смелыми речами. Мол, татары такие же степняки, как и половцы, чего их страшиться? Против объединённых русских ратей половцы даже в большом числе никогда выстоять не могли, не устоят и татары.

Однако воинственный пыл рязанских князей разом поостыл, когда рязанский гонец привёз ответ от суздальского князя.

Послание князя Георгия было устным.

– Князь Георгий велит рязанским князьям крепко стоять против татар, – сказал гонец. – Подмога от него не замедлит подойти, как только суздальская рать возвратится из Киева.

В гриднице повисла долгая гнетущая пауза.

– В зимнюю-то пору суздальская рать из Киева до Владимира два месяца добираться будет, – проворчал Всеволод Михайлович, нарушив тягостное молчание собравшихся князей.

– Что делать будем, други? – обратился к собравшимся Юрий Игоревич, жестом руки повелев гонцу удалиться.

– Надо первыми напасть на татар! – пылко воскликнул Фёдор Юрьевич. – Помощи нам ждать неоткуда, поэтому нужно действовать самим!

Фёдора Юрьевича поддержал Роман Ингваревич, такой же горячий и бесстрашный:

– Чем сиднем сидеть, братья, лучше попытать счастья в битве.

Начались бурные споры: князья помоложе рвались в битву, князья постарше предлагали пересидеть беду за стенами городов, так как без суздальцев рязанское войско вряд ли сможет потягаться с татарами в открытом поле.

– Ясно, что не все города наши смогут выдержать долгую осаду, но какие-то всё едино выстоят и сберегут в своих стенах наших ратников и множество прочего люда, – молвил Всеволод Михайлович. – А ежели ударим на татар, то зараз всё наше воинство погубим и сами поляжем бесславно, оставив Рязань и прочие грады без защиты.

С пронским князем согласился его брат Глеб Михайлович, а также муромский князь.

Князья ждали, что скажет Юрий Игоревич, за которым было старшинство родовое и вотчинное.

– Отбиваться от нехристей каждому в одиночку глупо, – сказал Юрий Игоревич. – Нам нужно полки купно держать, ибо это какая-никакая, но сила. Время нам надо выгадать, братья. В Чернигов к брату Ингварю я послал уже гонца. Ингварь медлить не будет, сразу двинет к нам на помощь. Может, и черниговцев с собой приведёт. Сегодня же отправлю во Владимир другого гонца, познатнее и посмелее в речах. Нужно любой ценой выпросить хоть какую-то подмогу у князя Георгия! – Сжав кулак, Юрий Игоревич пристукнул им по подлокотнику своего княжеского трона.

– Батый вряд ли станет долго ждать нашего ответа на свои условия, – заметил Олег Игоревич. – Не забывай, брат, татарам до Рязани всего-то день пути!

– А мы придержим Батыя у нашего порубежья, – с хитрым прищуром промолвил Юрий Игоревич. – Тем временем гонцы наши успеют добраться до Чернигова и Владимира.

– Как это придержим? – не понял Олег Игоревич.

У прочих князей в глазах был тот же вопрос.

– Отправим к Батыю посольство с дарами, – после короткой паузы заговорил Юрий Игоревич. – Послы наши станут бить поклоны Батыге и лить льстивую патоку в его поганые уши. Пусть Батый уверится в том, что князья рязанские готовы признать его власть. Надо такой пыли напустить в глаза Батыге, чтобы он поверил в то, будто русичей одними угрозами одолеть можно.

– Без толку всё это! – проворчал Роман Ингваревич. – Не верю я, что Батыгу слащавыми речами умаслить можно. Батыга прошёл со своей ордой многие страны, наверняка сталкивался уже и с хитростями, и с коварством.

– Да и кого послать на такое дело? – озадаченно проговорил Олег Игоревич. – Я вот за это не возьмусь. Не могу я перед нехристями спину гнуть.

– И я не могу, – вставил Глеб Михайлович.

– Я тоже на это не гожусь, – отозвался Всеволод Михайлович.

– И я не гожусь! – решительно заявил Кир Михайлович.

– К Батыю поедет мой старший сын, – заявил Юрий Игоревич.

Фёдор Юрьевич аж вздрогнул от услышанного!

– За что мне такая немилость, отец? – возмутился он. – Не гожусь я для этого! Не говаривал я угодливых речей и не собираюсь!

– Придётся, сын мой! – строго и непреклонно произнёс Юрий Игоревич. – Для спасения Рязани ныне одной храбрости мало, надо ещё разум и хитрость употребить.

– Брат, не посылал бы ты Фёдора с посольством, – сказал Олег Игоревич. – Испортит он всё дело! Езжай сам к Батыю.

– В том-то и задумка, что сначала с Батыем должен мой сын встретиться, – промолвил Юрий Игоревич. – Батый, конечно же, спросит у Фёдора, почто сам князь рязанский не приехал к нему на поклон. Фёдор на это скажет, мол, князь рязанский собирает дань, дабы не с пустыми руками прибыть в стан татарский. Как вернётся Фёдор от Батыя, тогда и я к татарскому хану поеду. Нам ведь важнее время выиграть.

– А коль Батыга оставит Фёдора у себя в заложниках, что тогда? – спросил Всеволод Михайлович.

– Что ж, посидит мой сын в заложниках, покуда я с Батыем договариваться буду, – ответил Юрий Игоревич.

Юрий Игоревич такими словами напутствовал сына перед трудным и опасным делом:

– Гордыню свою, Фёдор, запрячь в себя поглубже, не к месту она теперь. В стане татарском длинных речей не молви. За тебя всё скажут мои думные бояре Патрикей Федосеич и Любомир Захарич, они вместе с тобой поедут. Пусть Батыга увидит в тебе тихоню непутёвого, заранее на всё согласного. Ну, не хмурь брови-то! Слушай, что говорю! Нам ныне не до взбрыкиваний, помни об этом.

– Ладно, – хмуро произнёс Фёдор, – уразумел я.

– Теперь главное, сынок, – добавил Юрий Игоревич, – по сторонам поглядывай. Велик ли стан у Батыя, где шатры стоят, где возы. Как одеты мунгалы, как вооружены. В каком состоянии их кони – всё примечай. Для нас это сгодится, когда на Батыгу в лоб пойдём. Смекаешь?

Фёдор молча кивнул.

– Толмачом с тобой поедет мой сокольничий, половчин Сентяк, – сказал сыну Юрий Игоревич. – Сентяк и степи знает, и на многих степных наречиях изъясняться умеет.

– Можно я возьму с собой Апоницу? – промолвил Фёдор. – Он будет мне вместо оберега.

– Возьми, – кивнул Юрий Игоревич. – Пестун твой воин бывалый. И мне спокойнее будет.

Дружинник Апоница находился при Фёдоре с малых лет, обучая его ратному умению. За годы отрочества Фёдор так свыкся с Апоницей, что, возмужав, оставил его при себе на правах друга и телохранителя.

На другой день ранним утром с княжеского подворья выехали трое саней-розвальней, запряжённых тройками крепких лошадей. Этот маленький обоз сопровождали пятнадцать всадников. Впереди на буланом коне ехал Фёдор Юрьевич в коротком меховом полушубке и собольей шапке. Рядом с Фёдором, чуть приотстав, уверенно правил вороным жеребцом плечистый одноглазый бородач в шапке с лисьей опушкой, надвинутой на самые брови. На нём поверх кольчуги был надет полушубок, сшитый из медвежьей шкуры. Это был Апоница.

Небольшой отряд промчался по заснеженным сонным улицам Рязани, лишь скрип полозьев и глухой топот копыт нарушали чуткую предрассветную тишину.

Было свежо и безветренно.

Из лошадиных ноздрей валил густой пар.

За городскими воротами тянулся санный путь мимо дремлющих деревенек и тёмных перелесков, теряясь в заснеженной дали. Это была дорога в Дикое поле.

Отъехав с полверсты, Фёдор остановил коня и бросил прощальный взгляд на Рязань. Он сдёрнул с головы шапку и перекрестился на блестящие купола Спасо-Преображенского собора, возвышавшиеся над бревенчатыми крепостными стенами и возносившие золочёные кресты к низкому хмурому небу, в котором уже занимался бледный зимний день.

«Пособи, Господь Вседержитель, вынести всё предначертанное мне судьбой!» – подумал Фёдор.

Апоница, тоже осадивший коня, широко зевнул, перекрестив при этом свой рот.

Моисей не знал, радоваться ему или печалиться, узнав от рыжеволосого толмача, что отныне он и Яков будут служить славному хану Кюлькану. Моисея и Якова перевезли из ставки хана Бури в другой татарский стан, расположенный в двух верстах к югу.

– Повезло нам, младень, – сказал Яков Моисею. – Хан Кюлькан молод и горяч. Он непременно вперёд рваться будет. Его тумен в татарском войске головной, как и тумен хана Бури. Хан Кюлькан наперёд Батыя в русские земли вступит, а нам это на руку. – Яков подмигнул Моисею. – Как увидим наши леса, так и удерём от нехристей узкоглазых. В лесу-то мунгалы не столь прытки, как в степи.

Оказалось, что хан Кюлькан знает половецкий язык. Юный Чингизид часто приглашал Моисея в свой шатёр и расспрашивал его про обычаи русичей, про их вооружение и военную тактику. Моисей проникся невольной симпатией к хану Кюлькану, который держался с ним как с равным. Кюлькан угощал Моисея пловом и арзой – водкой из овечьего молока. Однажды хан Кюлькан позволил даже Моисею заночевать в своей юрте, желая побеседовать с ним ещё и перед сном.

Каждый день конные разведчики мунгалов отправлялись в сторону приокских лесов.

По вечерам хан Кюлькан с помощью Моисея сверял данные своих лазутчиков с картой, нарисованной на жёлтом пергаменте. Это была карта окраинных русских земель. На пергаменте яркими китайскими красками были нанесены извилистые прожилки рек, широкие массивы лесов и непроходимые болота. Были отмечены все города и многие деревни Рязанского княжества.

Иногда для уточнения составляемой карты хан Кюлькан приглашал и Якова, но проку от него было мало. Яков лишь однажды в своей жизни побывал на Оке и то добрался только до Мурома, который стоит в окском низовье. Зато Яков прекрасно знал волжский речной путь и дороги, ведущие от Волги к главным городам Владимиро-Суздальского княжества.

Хан Кюлькан держал при себе Якова с расчётом, что тот может пригодиться ему, когда татарская конница через рязанские земли выйдет в Залесскую Русь.

Как-то поутру Яков растолкал спящего Моисея и взволнованным голосом сообщил ему, что в татарский стан прибыли послы от рязанского князя.

– Я подслушал, как об этом переговариваются стражи возле нашей юрты, – прошептал Яков, наклонившись к Моисею. – Во главе посольства стоит Фёдор, сын Юрия Игоревича. Это его старший, что ли?

– Да, старший, – протирая глаза, ответил Моисей. – Всего у рязанского князя двое сыновей и дочь-отроковица.

– Рязанцы хотят откупиться от Батыя данью, – продолжил Яков. – Стражники у нашей юрты восхищались богатыми дарами, привезёнными Фёдором.

В душе Моисея всколыхнулась радостная надежда. Может, татары возьмут дань и обойдут Рязань стороной. Моисей сказал об этом Якову.

Купец с сомнением покачал головой:

– Вряд ли такое случится. Зачем Батыю довольствоваться малым, ежели он всё может заграбастать. Эти мунгалы хуже диких разбойников!

В этот же день Моисею довелось самому увидеть рязанских послов.

Рязанцы были приглашены на пир в огромный шатёр Бату-хана. Пришёл на это пиршество и хан Кюлькан, взяв с собой Моисея.

Хан Бату сидел на золотом троне китайского императора. На нём была шёлковая одежда, расшитая золотыми драконами, и шапка с высоким узким верхом, украшенная сверкающими драгоценными камнями. Слева от Бату-хана сидели на мягких подушках его жёны – семь узкоглазых молодых женщин в ярких шёлковых одеяниях и круглых, отороченных мехом шапочках. По правую руку от Бату восседали одиннадцать царевичей-Чингизидов, среди которых были четыре родных брата Бату, пять его двоюродных братьев, один внучатый племянник и сводный дядя. Этим сводным дядей и был хан Кюлькан, хотя по возрасту он был моложе Бату почти на девять лет.

Хан Кюлькан сидел на кошме между ханом Бури и Урянх-Каданом. Эта троица и здесь была неразлучна.

Позади трона и за спинами царевичей теснились знатные татарские военачальники в своих национальных одеждах и шапках. Вдоль войлочных стенок шатра расположились рядком на коврах, поджав под себя ноги, нойоны и ханские советники-мурзы.

В стороне от всех сидели шаманы, небритые и косматые, увешанные амулетами и погремушками.

У дверного проёма стояли внутри и снаружи два десятка татарских воинов в блестящих доспехах, с саблями и короткими копьями.

Когда рязанские послы появились в ханском шатре, то им отвели место в центре шатра между двумя очагами, в которых трещало весёлое пламя. Дым, поднимавшийся к отверстию в круглой войлочной кровле, смыкался над головами у русичей наподобие широкого сизого шлейфа. Отвратительного вида старуха-шаманка время от времени бросала в огонь какой-то порошок и бормотала заклинания.

Моисей уже знал, что мунгалы поклоняются огню и всех чужеземных послов обязательно обкуривают священным дымом.

Увидев всю татарскую знать, самого Бату-хана, его братьев и жён, Моисей совсем растерялся. Однако ему пришлось быстро собраться с мыслями, поскольку хан Кюлькан то и дело расспрашивал его вполголоса про Фёдора Юрьевича и про людей из его свиты. С небольшого возвышения, где сидели царевичи-Чингизиды, рязанские послы были видны очень хорошо.

Послов было восемь человек. Моисею были знакомы в лицо только Фёдор Юрьевич и два седоусых боярина, которые часто бывали в тереме у рязанского князя. Остальные послы были ему незнакомы, хотя их внешний вид говорил о том, что это люди имовитые.

Перед тем как начать разговор с Бату-ханом, рязанские послы сняли шапки и отвесили низкий поклон. При этом Фёдор Юрьевич лишь слегка поклонился. Он был статен и могуч, возвышаясь среди прочих послов, подобно кряжистому дубу в окружении чахлого березняка. Старший сын рязанского князя пришёл на встречу с Бату-ханом в роскошном кафтане из жёлтой золочёной парчи, на ногах у него были красные сафьяновые сапоги, узорный пояс был украшен золотыми накладными пластинками.

Моисей видел, как жёны Бату-хана заёрзали на подушках и начали перешёптываться между собой, разглядывая синеглазого и золотоволосого Фёдора Юрьевича. Бату-хан был одногодком с Фёдором Юрьевичем, им обоим было по двадцать девять лет. Однако низкорослый и щуплый Бату-хан совершенно терялся в глазах женщин на фоне высокого красавца Фёдора Юрьевича.

Разговор между Бату-ханом и Фёдором Юрьевичем получился короткий. Повелитель татарской орды похвалил намерение рязанских князей покориться ему без сопротивления, пожелав при этом увидеть у своих ног отца Фёдора Юрьевича. Узнав, что Юрий Игоревич собирает дань, которую он намерен лично доставить в татарский стан, Бату-хан заулыбался и пригласил послов отведать его угощение.

Русичи уселись на ковре там же, где стояли. Было видно, как им непривычно сидеть, поджав ноги по-восточному. Татарские слуги поставили перед рязанцами большие блюда с жареной бараниной, подносы с лепёшками, сыром, изюмом и курагой. Послам раздали золотые чаши, наполненные кумысом.

Одновременно кушанья и напитки были принесены слугами и для татарской знати. Всей этой церемонией распоряжался баурчи, ханский стольничий. Баурчи стоял в сторонке, сложив руки на груди, и зорко следил, чтобы яства подавались в соответствии с рангом пирующих: лучшие куски мяса доставались Бату-хану, его жёнам и царевичам-Чингизидам.

Жареное мясо знатные татары брали руками, вытирая жирные пальцы о мягкие белые полотенца или о голенища сапог. Лишь Бату-хану одна из его жён то и дело протягивала небольшую круглую чашку с водой, в которой он споласкивал пальцы.

Русичи, не привыкшие обходиться за трапезой без ножей и вилок, ели медленно, стараясь не заляпать жиром свои нарядные одежды.

Отвечая на вопросы любопытного хана Кюлькана, Моисей поведал ему всё, что знал о боярах Любомире Захариче и Патрикее Федосеиче, а знал он о них очень мало. Немногим больше Моисей мог поведать и о князе Фёдоре. Впрочем, упоминание Моисеем того, что Фёдор Юрьевич женат на красавице-гречанке из рода византийских императоров, необычайно заинтересовало не только хана Кюлькана, но и прочих царевичей, с которыми тот поделился этим известием.

Моисей поглядывал на хана Бату, стараясь определить по выражению его скуластого круглого лица, доволен ли он приезду посольства из Рязани. Бату-хан смеялся над шутками братьев-царевичей, постоянно заговаривая с какой-нибудь из своих жён или обращаясь к кому-нибудь из нойонов. На рязанцев Бату-хан не обращал никакого внимания, словно их не было в шатре.

Вдруг кто-то из царевичей громко и развязно спросил о чём-то князя Фёдора. Толмач перевёл прозвучавший вопрос на русский язык:

– Светлый хан Берке желает знать, князь Фёдор, правда ли, что супруга твоя из семьи греческих василевсов?

– Правда, – ответил Фёдор после краткой паузы.

Моисей заметил, что при этом Фёдор отодвинул от себя жаркое и слегка нахмурился.

– Красива ли твоя жена, князь? – прозвучал вопрос от хана Бури.

– Красива, – промолвил Фёдор и нахмурился ещё больше.

– Скажи, князь, что прелестнее у твоей жены, лицо или тело? – поинтересовался Гуюк-хан, смакуя маленькими глоточками кумыс из чаши.

Среди царевичей прошло оживление, они принялись со смехом переговариваться между собой и о чём-то спорить.

Фёдор хмуро проговорил, что не станет говорить об этом.

Гуюк-хан опять что-то сказал. Царевичи засмеялись ещё громче.

Толмач перевёл Фёдору сказанное Гуюк-ханом:

– Доблестный Гуюк-хан говорит, что в знак милости к тебе, князь Фёдор, он хочет взять в наложницы твою жену. У Гуюк-хана среди наложниц есть китаянки, туркменки, армянки, половчанки, а вот гречанки пока нет.