© Бондаренко М. А., 2026

© Издательский дом «НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА», 2026

Странная вещь – память. Она удивительно избирательна, иногда легкомысленна, даже взбалмошна. Прячет в дальние углы лица, предметы, чувства в общем-то важные, но прячет так надежно, что они оттуда уже никогда не выйдут на свет, не проявятся, не откликнутся. А всевозможные мелочи, не обязательно обиды и огорчения, давно пережитые и вроде забытые, поскольку незначительные, – просто мелочи в полном смысле этого слова, почему-то выплывают из нее и держатся на поверхности, а потом начинают складываться в картинки и в целую жизнь. Как в детской игрушке – калейдоскопе.

Кто из нас в детстве, в нашем детстве, советском, не разбирал это невероятное оптическое чудо, которое поражало множеством удивительных сочетаний – цветов, форм, сюжетов, никогда не повторяющихся! А разобрав, обнаруживал просто несколько стекляшек, которые сами по себе ничего из себя не представляли – мелочи, пустяки… Чудеса с этими стекляшками творили зеркала, запечатлевая мгновения красоты и гармонии.

Вот и память – это то самое чудесное зеркало, которое соединяет стекляшки событий, впечатлений и переживаний – мгновений пережитого, а они уже как-то почти самостоятельно, без больших усилий с твоей стороны, оборачиваются эскизами, набросками, зарисовками, этюдами.

Сюжеты, составившие эту книгу, все из прошлого, в основном, далекого. Из детства, юности, молодости. Из того блаженного времени, когда не было не только мобильных телефонов, но и стационарные долгое время были редкостью даже в квартирах городских жителей (не говоря уже о всех прочих). Да и телевизоров у большинства жителей нашей огромной страны не было. В не самой внушительной по ленинградским меркам коммунальной квартире на Среднем проспекте (6 комнат, 5 семей), где мы жили, телевизор был только у одних соседей. Обитатели коммуналки, в основном дети, иногда приглашались его посмотреть, но память сохранила только сам факт: видимо, большого впечатления телевизор не производил. А в несуществующем сегодня Краснофлотске, куда я летом ненадолго приезжала погостить к бабушке, один телевизор был на весь соседний со станцией посёлок. Запомнилось, потому что один раз я видела, как его вынесли из дома на улицу и устроили для всех просмотр кинофильма. Не помню, конечно, какого. Зато помню огромный песчаный пляж на берегу Финского залива, теплую прозрачную воду по колено, сколько ни иди, а еще лес – густой, высокий, ягодно-грибной.

В общем, ни мобильных, ни телевизоров, ни, разумеется, какого бы то ни было Интернета, социальных сетей и прочего, без чего сегодня даже не самое молодое поколение обойтись не может. Пустыня… Зато страна была самой читающей в мире, а значит, и самой образованной. Зато снималось настоящее кино, настоящими режиссерами и с настоящими артистами. Вот это и есть то прошлое, о котором хочется напомнить читателю того поколения, которое выросло в самой читающей стране, и рассказать читателю уже, к сожалению, не самой читающей страны о том, чем и как жили в то далекое от них время, когда молоды были их бабушки и дедушки, их мамы и папы.

Когда-то я очень любила читать романы. Прелести небольших сочинений, прежде всего рассказов, не понимала, и только со временем, с опытом, с возрастом я поняла, что один и тот же сюжет можно растянуть на 800 страниц, а можно уместить в 20, причем вторым будешь зачитываться с не меньшим удовольствием, чем первым.

И в сегодняшнем суетном, бегущем, непрерывно будоражащем какими-то вызовами мире успеть бы прочитать и пережить те мгновения, из которых складывается и жизнь, и эта книга.

Чудесное это было время. Теперь, на достаточном расстоянии, оно кажется и еще чудесней. А как же иначе, ведь два раза в неделю Аня Зябликова ездила на занятия в клуб юных поэтов во дворец на пересечении Невского и Фонтанки. Она садилась на десятый троллейбус, и он катил ее мимо тех ленинградских достопримечательностей, которые кто-то мечтает увидеть хотя бы раз в жизни, а ей выпадало счастье лицезреть дважды в неделю, причем по пути сначала туда, потом обратно.

По каким это было дням недели, сказать теперь невозможно, потому что ездила Аня туда не один год, и дни в разные годы выпадали разные. И только один день оставался неизменным – суббота.

Клубные субботы собирали всех, независимо от возраста, даже малышню. Отдельные ее представители, конечно, оказывалась там нечасто и случайно, но если оказывались, то завороженно застывали, наблюдая за происходящими в обычно чопорных апартаментах бурными спорами. О чем спорили взрослые и старшие, было, конечно, не очень понятно, но интересно до мурашек. Главное же, что поражало, – это отношение: малышню здесь уважали, и не только слово давали, но выслушивали и воспринимали на равных.

Аня не часто бывала на субботах, но любила их. И если другие дети летали, то есть росли, во сне, то Аня воспаряла во время кипевших на субботах страстей и росла таким образом не по дням, а по субботам.

На одной из таких суббот известный поэт, участвовавший в заседании, даже удивился небольшому замечанию, которое десятилетняя Аня Зябликова сделала во время обсуждения новой поэмы девятиклассника. Герой поэмы был уверен, что обязательно встретится в мире ином со своей возлюбленной, и Аня спросила:

– А если один из них попадет в рай, а другой в ад?

Известный поэт поинтересовался, кто эта девочка. История сия, конечно, никакого продолжения не имела, но Аня запомнила реакцию поэта, и когда через шесть лет он вел у них семинар вместо долго болевшей руководительницы кружка, припомнила его слова, тем более что и еще раз заслужила его похвалу.

Поэт к тому времени, кажется, был уже не просто известен, но популярен. Поначалу занятия с юными дарованиями его увлекли. Ребята, стараясь проявить себя перед поэтом на все сто, не оставляли живого места в сочинениях друг друга. Попала под этот перекрестный огонь и Аня Зябликова, как и все остальные, стойко выдерживавшая холодный душ дружеских наставлений. Поэт подвел черту под этим критическим водопадом:

– Много дельных замечаний, но одного стихотворения вы не заметили, а оно по-настоящему лирическое.

Аня была удивлена: обычно хвалили совершенно другие ее стихи, напористые, надрывно ритмичные, с оригинальными рифмами, хорошо звучавшие со сцены на разных там смотрах школьной художественной самодеятельности. А это и написалось-то как-то быстро, невзначай, попутно с теми, другими, которые одним нравились, а другими разоблачались. Чего тут особенного – восемь ничего, кажется, не значащих строчек.

Аня, конечно, прислушалась к мнению поэта: все-таки популярен, как не прислушаться. Но недоумение по этому поводу надежно поселилось в ее сознании.

А поэт тем временем к новой своей работе заметно охладел. То ли потому, что был он натурой увлекающейся, а следовательно, и очень непостоянной, то ли юные дарования были не очень даровитыми и разочаровали его, то ли… Мало ли еще причин можно найти, чтобы объяснить его исчезновение?

Таким он и остался в памяти Ани Зябликовой: сдержанным, знающим себе цену, немного утомленным своей известностью и каким-то очень далеким от них, ждавших все же от поэта чего-то другого, а потому и несколько разочарованных. Хотя след этого впечатления исчез из памяти довольно быстро: известный поэт оказался только небольшим эпизодом в этой уже тогда большой жизни.

Но никак не покидала Аню мысль, которая зародилась в ней во время последнего обсуждения: ей почему-то казалось, что поэт, похвалив ее за такое пустячное сочинение, намекнул ей, что поэзия – не для нее, а может, что она – не для поэзии.

Еще какое-то время, наверное, по инерции, Аня Зябликова продолжала писать стихи и ездить с Васильевского на Невский, точнее, ездить до самого окончания школы, а писать нечасто, по случаю, по настроению – иногда. Все-таки, как известно, «привычка свыше нам дана». Может быть, любимые классики и не одобрили бы эту метаморфозу, а может, напротив, рады были, что их полку, не их, разумеется, потому как классики, а просто полку, не прибыло. Лучше остановиться вовремя, не смущать литературный Олимп.

Так бы и закончилась эта история, только начавшись, если бы лет так через пятнадцать Аня Зябликова, уже, правда, не Зябликова, а Соболева, не испытала нечто вроде второго пришествия – вдруг очень отчетливо проявившегося у нее желания писать. Это и был как раз тот случай, когда она поняла: не писать не может. Теперь уже не стихи, а прозу, которая вдруг полилась из-под ее пера, настойчиво пробивая себе дорогу в мир людей, желая поделиться с ними если и не самым сокровенным, то многим. Видно, муза, пробудившись после долгого сна, повзрослела и уже не собиралась рисковать, пускаясь в поэтические авантюры, а предпочла им пусть и не холодный, а так, прохладный анализ, спокойную сосредоточенность и усердие – мудрствование.

Трудно сказать, какой получилась повесть. Но поэтические опыты прошлых лет не прошли даром: писала Аня неплохо, было у нее и чувство стиля, а в последние годы проклюнулась еще и ироническая жилка (жизнь постаралась). Друзья советовали послать повесть в молодежный журнал, и Аня совету последовала.

Где-то через полгода она по случаю оказалась в Москве и решила наведаться в редакцию, чтобы узнать о судьбе своего творения.

В комнате, заставленной шкафами с рукописями, довольно-таки молодой еще человек с не очень внятной, а потому и не запоминающейся внешностью ловко отыскал папку с Аниной повестью и еще более ловко пробежал взглядом по нескольким страницам. Во время этого беглого осмотра лицо его ни на минуту не покидала маска мягкой снисходительности и бывалости.

– Что я могу сказать? Вот здесь у вас на второй странице слово «странный». Дальше можно не читать. Ничего хорошего от такого сочинения ждать не приходится.

Позже, уже дома, Аня, находясь под впечатлением этого увещевания, в словаре языка Пушкина прочитала, что в своих сочинениях тот употребил прилагательное «странный» 126 раз. Видно, Пушкину не встретился такой «румяный критик», ему хватало других.

– О чем вы пишете? О школе? Нет, это не годится: какие могут быть сложности у учителей? О школьниках надо писать. У них такие судьбы, такие проблемы. А это не пойдет.

Видимо, этому (так и хочется продолжить пушкинским – «насмешнику толстопузому», но пуза-то у визави, кажется, и не было, тогда еще не нарастил – какие его годы!) «наставнику» с наставниками не очень повезло, раз он в курсе, что «там» проблемы. Вот и писал бы сам, но его хватало, знать, только на отповеди.

Что бы с нами стало, если бы на нашем пути не возникали подобные доброхоты, всегда точно знающие, что хорошо и как надо? Неужели бы мир перевернулся?

Аня вернулась немного опустошенной, но помудревшей. Правда, писать перестала. Положила папку с рукописью на полку, подальше, чтобы не смущала. И стала ждать, когда муза снова перебежит ей дорогу.

Тосе жилось легко и просто. Не то чтобы она прикладывала к этому какие-то усилия – просто так получалось. Ее братья и сестра постоянно были сосредоточенны и серьезны. Один учился в институте, другой страдал от полученной на войне контузии и никак не мог разобраться с семейными проблемами, сестра работала и заканчивала техникум.

Тося была в семье последышем, и то ли до нее все приличные родительские гены были уже растрачены, то ли они повеселились, сложившись в такую замысловатую комбинацию, которую ей теперь приходилось распутывать. Но она была не в претензии, собственно, она об этом и не задумывалась. Жила себе и жила, довольно, кстати, неплохо.

Как-то незаметно промелькнула школа, и Тося начала работать кассиром в гастрономе. Особенно первое время она страшно уставала, но на этом тоже не зацикливалась, а после работы, прихватив лаковые туфельки сестры, надев ее лучшую крепдешиновую блузку, устремлялась на танцы. Сестра первое время даже не замечала этого, а хватилась только тогда, когда Тося позаимствовала (без ее, разумеется, ведома) шикарный отрез на пальто, подаренный братом. Правда, было уже поздно: Тося к этому времени справила себе туфли и несколько платьев, а сшитое в ателье пальто сестре все равно было мало.

Были, конечно, отдельные неприятности, которые иногда омрачали ее легкую жизнь. Во-первых, это ее волосы. Все вокруг хвастались перманентом, кардинально менявшим их внешность, а у Тоси, как назло, волосы были от природы вьющимися. Тогда она тоже решила сделать «химию», и на ее голове теперь красовался мелкий бес, прямо как у Анджелы Дэвис, только рыжего цвета. Тогда Тося еще не знала, что эта прическа через шесть месяцев не исчезнет, а дарована ей навсегда. Тоже, наверное, шутка генов.

Вторая неприятность случилась на работе. Два-три раз Тося брала из кассы «в долг» до зарплаты какую-то мелочь: нельзя было упустить «шпильки», придержанные в обувном знакомой продавщицей, пришло время расплатиться в ателье за пальто, что-то еще было (трудно вспомнить). Вот она и позаимствовала в кассе, а потом, наверно, забыла вернуть, а может, еще просто не успела. А тут ревизия – и недостача. В течение трех дней деньги надо было возвратить, иначе грозил суд. Вот бы здесь Тосе и задуматься. Но помог отец. Она была его любимицей, и не то чтобы он ее баловал, нет, у него на это не было времени: он был полностью поглощен своими опытами на мышах, однако здесь не выручить не мог. Вот так все просто и закончилось.

Третья неприятность была как раз с отцом связана. Он как-то уехал в свой мышиный питомник в Каннельярви и не вернулся: сердце. Тося, правда, в то время разводилась с первым мужем, поэтому как-то легко пережила и этот эпизод.

Развод неприятностью не был, потому что Тосе подвернулась более удачная партия: у ее нового избранника, Паши, была своя жилплощадь, а союз с Генкой протекал в тесном соседстве с его родителями, почему-то Тосю не очень жаловавшими. Понятно, что это добавляло проблем, к чему Тося не привыкла. В память о Генке у нее остался жизненный опыт – аборт, который обернулся бесплодием. Но это ее вовсе не волновало, напротив, делало жизнь еще проще.

Паша во многом был похож на Тосю – прежде всего тем, что тоже легко жил, не задумываясь. Это она так считала, на самом же деле забот и проблем у Паши хватало, но он умел не перекладывать их на других и решал сам, не считая их непреодолимыми. А еще Паша любил Тосю, по-настоящему, поэтому, узнав, что детей у них не будет, предпринял мыслимые и немыслимые усилия, чтобы помочь жене вылечиться. К тому же специалисты говорили, что это вполне возможно, надо только захотеть. Но Тося-то как раз и не хотела. Она, конечно, Паше об этом не говорила, чтобы не усложнять жизнь, но ничего и не предпринимала, потому как всякие там процедуры, режимы, пилюли, грязи, курорты и прочее требовали усилий и затрат, а в молодости так много других вещей, которые хочется успеть!

Поначалу Паша этого не замечал, наверное, он попросту потерял голову от любви, а однажды даже чуть не потерял ее и взаправду. Они тогда всем большим Тосиным семейством возвращались с кладбища, собравшего их на годовщину смерти отца. Немножко, конечно, выпили, поминая старика (хотя можно ли назвать его стариком, если умер он, не дожив до пятидесяти пяти), и Паша разухарился: никто глазом не успел моргнуть, как он взлетел на огромную березу. Он добрался до самой макушки, и та не выдержала атаки восторженно-влюбленного, вместе с ним обрушившись с огромной высоты на стоявших в беспомощном онемении родственников. В памяти у Паши остался только вой сирены «Скорой помощи» и огромные испуганные глаза пятилетней Тосиной племянницы.

Поправлялся он медленно, и после выписки еще долго ходил с палочкой. А тут Тосе наконец представилась возможность поехать в санаторий, чтобы лечить свои женские болячки, и он, конечно, с радостью согласился на ее отъезд. Паша очень скучал без жены, тем более что времени свободного у него было достаточно: работать ему пока не разрешали. Спасала Тосина племянница: он забирал ее из садика, гулял с ней в парке, ходил в цирк. А еще он любил смотреть, как она сосредоточенно рассматривает картинки в своих детских книжках. Читать она еще не умела, и Паша с удовольствием принимал на себя эту обязанность. Девочка слушала внимательно, сосредоточенно, как-то по-взрослому, и серьезными были даже ее тоненькие косички, уложенные сзади корзинкой.

Когда Тося вернулась и объявила, что выходит замуж за другого, Паша, конечно, был потрясен. Он уже спал и видел, что и у них с Тосей будет такая же смышленая малышка, ласковая и забавная, что она так же заботливо будет подавать ему палочку и так же смешно уплетать макароны, которые он научит ее со свистом вдувать в рот.

Да, Тося встретила в санатории человека. Да, он ее полюбил. Да, она решила выйти за него замуж. Чего же тут странного: у него отдельная квартира, а ей надоело жить в коммуналке, она заслуживает большего. Ну и что же, что он туберкулезник: если бы не его болезнь, ему не дали бы отдельную квартиру, к тому же лечение на него действует очень хорошо, и он не заразен.

Тосе были безразличны чужие страдания, она просто не знала, что это такое, поэтому и сочувствовать им не могла. Перебралась к новому мужу, блаженно радовалась отдельной квартире, внимательности и заботливости Аркадия и тому, что он не доставал ее просьбами о детях. Туберкулезнику о них лучше не мечтать, считала она. Аркадий с ней соглашался, но детей все-таки любил, и все свои нерастраченные отцовские чувства тоже обратил на Тосину племянницу, которая к этому времени уже подросла и начала ходить в школу.

Уже традицией стало, что Аркадий утром первого сентября приносил девочке огромный букет цветов, с которым она, важная и счастливая, уходила в школу. Ее букет всегда был самым красивым. У Аркадия был прекрасный вкус, и вообще он любил дарить цветы, но делал это очень редко: Тося не понимала, что в цветах такого особенного, что все тетки от них тащатся, по ней так лучше что-нибудь более материальное.

А однажды Аркадий не пришел. Случилось несчастье: он заснул в кровати, и непотушенная сигарета обернулась страшной бедой. Тосю, правда, это не очень взволновало: у нее была очередная история и планы на нового мужа. Правда, жить с ним было негде: не приводить же его к Аркадию, в квартире которого она была прописана. Так что несчастный случай оказался Тосе очень на руку. Теперь она становилась обладательницей отдельной квартиры. Правда, в милиции пришлось доказывать, что к пожару она не имеет никакого отношения, хотя у соседей (вечно им больше всех надо, нашлись борцы за справедливость, не коммуналка ведь, все равно квартира им не достанется!)

была другая точка зрения: они, якобы, видели ее в тот день на площадке. А Тося и не скрывала: да, она заходила в тот день за вещами, но к тому, что муж напился и заснул с сигаретой на диване, она отношения не имеет.

Тосины оправдания ничего не меняли в ее отношениях с окружающими: и братья, и сестра уже давно отвернулись от нее, а мать как-то незаметно скончалась, Тося даже не помнила как. Все это тоже ее не задевало, она привыкла ничему не придавать значения. Важно было только то, что сожитель оказался пройдохой, вытащил из нее все деньги, доведя до новой растраты, и исчез, предоставив ей возможность самой разгребать свои авгиевы конюшни. (Где-то она слышала это выражение, и ей показалось, что оно как нельзя лучше подходит к этой ситуации.)

Видимо, ее удача отвернулась от нее. Родственники не смогли (или не захотели!) собрать нужную на покрытие растраты сумму, даже старший брат, занимавший какую-то важную должность и не вылезавший из-за границы, одолжил ей только половину от необходимого. Впрочем, она и не собиралась ему эти деньги возвращать, как-нибудь перебьется! Очевидно, что-то такое он и предполагал, поэтому не очень-то и постарался. Процесс был недолгим, и с учетом долголетней и безупречной Тосиной работы ей присудили только возмещение материального ущерба, сумму которого теперь в течение трех лет должны были вычитать из зарплаты.

Жизнь продолжалась, может быть, уже не так легко и просто, как прежде, но в отдельной квартире, без особых забот, без мозолившей глаза племянницы, делавшей там какие-то успехи в науке (Тося узнавала об этом от дальних родственников, потому как с близкими не зналась), а главное – по собственному сценарию, который предстояло еще пройти до конца, до той точки, когда она легко и просто сможет закончить этот путь. То, что не останется после нее ни следа, ее совершенно не беспокоило. Она просто об этом никогда не задумывалась. Задумываться – это удел тех, кто живет по-другому.

Интуиция у детей просто потрясающая, почти как у собак и котов. То закатывающееся в плаче дитя вдруг мгновенно замолкает на руках совершенно чужого человека, то в ответ на сюсюканье и улюлюканье какой-нибудь добродушной на первый взгляд тетки начинает реветь белугой. А нелюбовь к кому-нибудь порой становится пророческой.

Маленькая Даша не любила тётю Полину. Может быть, причиной этого была не только интуиция. Эту тетю Полину не любила ее мама, и Даша, конечно, не раз слышала, как она с кем-нибудь из соседей обсуждала свою невестку. Тетя Полина была женой старшего маминого брата. А еще Даша очень любила свою бабушку, которая теперь жила вместе со старшим сыном и его женой. Те, как рассказывала мама своей подруге, уговорили ее съехаться с ними. Две комнаты в центре Ленинграда они сумели обменять на двухкомнатную квартиру в Пушкине. Комната, в которой жили молодые, была проходной, а бабушку поселили «как госпожу» (это так тетя Полина говорила) – в дальней, непроходной комнате, но довольно тесной, особенно относительно ее ленинградской двадцатиметровой, а главное – темноватой.

Теперь Даша перестала бывать у бабушки, а раньше очень любила оставаться с ней: бабушка была замечательная рукодельница, шила, вязала, вышивала, и из многочисленных лоскутков, которые оставались у бабушки после кройки, они вместе придумывали всякие наряды для Дашиных куколок.

В один из таких дней Даша и увидела впервые тетю Полину. И она сразу ей не понравилась. Девочка заметила, как та по-хозяйски осматривает бабушкину комнату, щупает ажурную скатерть на бабушкином столе, переставляет мраморных слоников на высоком комоде, с которого свешивались многочисленные кисточки, которыми бабушка украсила связанную ею салфетку, укрывавшую комод. Даша помогала ей, подавая аккуратно нарезанные плотные нити, которыми бабушка перевязывала кистяные горлышки, а потому особо ревниво наблюдала за тем, как теребит тетя Полина их с бабушкой рукоделие. А вообще эта тетя Полина напоминала Даше Бастинду из ее любимой сказки. Эту сказку бабушка не раз читала Даше и даже вышила для нее коврик с Тотошкой, который висел около Дашиной кроватки.

Даша слышала, как мама отговаривала бабушку менять комнату. Но бабушка жалела своего первенца, получившего на войне контузию. А еще она переживала, что первая семья у него не сложилась, и старший внук (получается, двоюродный Дашин брат, а она его никогда даже не видела) растет без отца.

В той квартире, в которую теперь переехала бабушка, Даша была на ее именины – в Татьянин день. Девочка хорошо помнила, как они ехали на электричке, потом шли пешком по заснеженным улицам тихого городка, стараясь побыстрей попасть в тепло. Но лучше всего Даша запомнила этот дом, в котором теперь жила ее бабушка. Она и была-то там всего один раз, а помнила так отчетливо! Длинная вытянутая квартира. В ней не было даже намека на то тепло и уют, которым всегда отличался бабушкин дом. Даша почувствовала это, как только переступила порог.

Тетя Полина подозрительно покосилась на туфельки, которые Даша надела, сняв валенки, а потом сказала, обращаясь к ее маме:

– Смотри, чтобы твоя Дашка полы здесь не поцарапала! Паркет только что лаком покрыли.

Даша, конечно, на это внимания не обратила, но сидела смирно и была непривычно молчалива. Она даже ни разу ничего не попросила, сидя за столом, и ела только то, что ей положили на тарелку. А потом тихонько выползла из-за стола и, забравшись на табуретку, прильнула к окну. Даше было совершенно безразлично, что тетя Полина что-то говорит маме о Дашиной невоспитанности, наверное беспокоясь за свое окно, тоже, видно, чем-то там покрытое и не рассчитанное на присутствие в доме детей.

А Даша просто старалась не смотреть на бабушку, которая показалась ей такой же печальной, как картинка за окном: заснеженный двор, одиноко стоящее посреди него невысокое деревце, на котором сидело несколько нахохлившихся воробьев, наверное уныло ожидавших сердобольных старушек, которые что-то не торопились выносить им пшена или хлебных корок…

А через какое-то время Даша снова стала бывать у бабушки, потому что та опять стала жить одна. Правда, вернуться в Ленинград у нее уже не получилось, и она смогла при обмене получить только комнату в Колпине. Но была этому очень рада.

И опять из маминых рассказов Даша узнала, что произошло. Оказывается, тетя Полина (вот уж действительно Бастинда!) сначала вывернула из бабушкиной люстры все лампы, кроме одной, потому как была, видно, очень экономной. Потом она стала каждый раз выговаривать бабушке, проходившей через их комнату, что та мешает ей отдыхать. А закончилось все и того хлеще! Бабушка, которая готовила себе еду сама, вдруг стала обнаруживать в ней какие-то посторонние предметы. И однажды нашла в супе иголку!

Самым чудовищным было то, что тетя Полина даже не скрывала своих намерений сжить со свету путающуюся под ногами старуху! Несколько раз бабушка слышала эти слова собственными ушами. Более того, та, не стесняясь, заявляла ей, что, если бабушка попробует заикнуться об обмене, она не проживет и дня. И вообще она не имеет никакого права на эту площадь.

В том-то и дело, что право было. Но отстаивать его бабушке пришлось через суд. Потому что обмен по закону происходит по согласию сторон. А какое же согласие могло быть с той стороны! Вот и разменивались через суд, в который ответчики не являлись, открыто издеваясь над бабушкой. Они, видимо, надеялись, что это ее доконает. Но они ошиблись: бабушка все же сумела выстоять в этом неравном сражении и какое-то время еще пожить своим домом.

А Даша взрослела и уже понимала, что стремительно развивавшаяся у бабушки смертельная болезнь была не чем иным, как результатом этого немыслимого противостояния.

На бабушкиных похоронах не было ни старшего сына, ни его Бастинды. И Даше казалось, что они оба растаяли, как в детской сказке, в темноте неизвестности. А потому что как же может быть иначе?

Мальчики были воспитанные и послушные. Они прекрасно знали, что хорошо, а что плохо. Знали, что можно делать, а чего нельзя. Но ведь они были мальчики. А потому периодически доставляли своему строгому папе и не менее строгой маме маленькие неприятности. Периодичность бывала разной. То чаще, то реже. И неприятности тоже бывали то маленькие, то чуть больше.

На этой неделе мальчики как сговорились, и неприятности посыпались одна за другой. Заводилой выступал Степка. Он был старше двойняшек Леши и Вовы на два года, а потому и сообразительнее, и хитрее. Братья смотрели ему в рот, слушались во всем и безропотно брали на себя вину. В общем, вели себя по-мужски.

Началось все во вторник вечером. Мальчиков уложили спать, и они, набегавшись за день, уснули моментально, давая маме и папе возможность чуть-чуть перевести дух – до следующего утра.

Когда все дела по дому были закончены, мама и папа решили немножко погулять, совсем чуть-чуть, по вечернему городу, и город поделился с ними своей прохладой и умиротворенностью. Совсем недавно свежий воздух медленно вытеснял с разгоряченных за день улиц обессилевшее от тяжести марево, цепляющееся за щиколотки домов и деревьев и не желающее расставаться с обжитыми за длинный день площадями и проспектами. А теперь он так же неторопливо, но уверенно заполнял и все запыленные заботами и тревогами уголки папы-маминых душ и тел.

Они возвращались домой окрыленными и помолодевшими. В квартире стояла привычная ночная тишина. Мальчики мирно сопели в своих кроватках, как крошечные голубки, по-ангельски кроткие и трогательные.

Но окутавшая дом блаженная тишина дополнялась чем-то до боли знакомым, чем-то тревожно щекочущим мамино обоняние.

Когда мама поняла, в чем дело, она устремилась к трюмо, уже предугадывая то, что ей предстоит там увидеть. На своем месте мирно стояла хрустальная склянка, еще недавно почти доверху наполненная бледно-желтой, слегка тягучей жидкостью – мамиными французскими духами. Около полугода назад папа привез этот вожделенный флакон из самого Парижа, где был по служебным делам. Все свои командировочные он вбухал в эту склянку. Мама была на седьмом небе и лишь изредка баловала окружающих слегка томным и сладким запахом, который перекочевывал из-под плотно притирающей его пробки за мамино ушко.

Мальчики любили наблюдать за этим ритуалом, и их курносики дружно сопели, улавливая вырывающийся на свободу чудный аромат. Наверное, они мечтали когда-нибудь наполнить этим соблазнительным запахом весь окружающий их мир. И вот теперь их мечта сбылась. Французский аромат надолго поселился в их большой квартире, несколько смягчая мамино отчаяние, папин суровый взор и не совсем понятное мальчикам наказание. Непонятное, потому и обидное.

Степка обиделся так, что решил уйти из дома. Он положил в свой маленький парусиновый рюкзачок любимого плюшевого мишку, бабушкин подарок, и яблоко, которое сумел незаметно вытащить из длинноногой вазы для фруктов. Степка собирался уйти незаметно, потому что уже давно научился открывать входной замок. Но как-то так получилось, что двойняшки узнали о его затее. Может, Степка случайно проболтался, а может, братья залезли в его рюкзачок и раскусили Степку: они ведь знали его как облупленного. В любом случае они ни на шаг не отходили от старшего брата, а это нарушало его планы. Степка хотел уйти тихо, и проводы были ему совершенно ни к чему. Он представлял, как наливаются ужасом глаза двойняшек в тот момент, когда он дотягивается до дверного запора, а потом эти же самые глаза дружно начинают извергать соленые потоки, сопровождаемые ужасным ревом, ничуть не уступающим реву Ниагарского водопада (папа любил так выражаться). На этот оглушающий рокот обязательно должна будет выбежать мама. И, поняв, в чем дело, она, конечно, не будет уговаривать Степку остаться, а, наоборот, скажет: «Собрался, так уходи». И братья начнут реветь еще громче, и Степкино сердечко не выдержит, он тоже разревется – и останется.

Вот это-то и удержало. Степка даже рассердился на двойняшек. Неосуществленные планы уже в детстве оставляют какой-то неприятный осадок. И Степка решил двойняшек проучить. Мысль эта возникла у него прямо скажем спонтанно, скажем даже больше – в тот момент, когда она возникла, Степка и думать забыл о том, что Лешка и Вовка перед ним страшно виноваты.

К этому времени он был уже обычным Степкой, любопытным, чуть-чуть шкодливым, настолько же задиристым и непоседливым.

Произошло это в субботу, когда мальчики, наряженные в белые рубашечки с синими галстучками и в такого же цвета жилетики, важно взошли на первый ярус блистательной ленинградской Мариинки. Они здесь бывали с завидным для многих постоянством: мама страстно любила оперу и балет и мечтала передать это чувство по наследству.

Мальчики ходили на спектакли в сопровождении еще и маминой родственницы – тети Ады, сухонькой чопорной старой девы, похожей на старуху Шапокляк. Шляпка у нее, правда, была с вуалькой, а спина прямая, как будто в нее вставили спицу. Длинная шея тети Ады была укутана пушистой горжеткой, и уютно пристроившаяся на ее груди лисья мордочка хитро подмигивала мальчикам во время спектакля.

Когда мальчики отвлекались от чернобурки, им нравилось наблюдать за тем, как смешно прыгают на сцене дяденьки и тетеньки, иногда к их радости наряженные крысами, или жар-птицами, или петушками. Эти ряженые смотрелись ничуть не хуже, чем облаченные в сказочные костюмы воспитательницы из их детского сада во время новогодних утренников.

На сей раз по сцене ходил какой-то важный дядька с длинным копьем. Степка все ждал, когда же он станет прыгать, как это обычно делали все остальные. И было страшно интересно: что он будет делать со своим копьем. Дядька прыгать не стал, и это Степку разочаровало. Тогда он сосредоточил все свое внимание на сидящих в ложе прямо под ними. Немного, конечно, мешала сетка, но Степка все же умудрился разглядеть, что там находилась толстая тетя с огромной копной на голове, напоминавшей птичье гнездо. Рядом с тетей сидела маленькая девочка, на вид очень несчастная, во всяком случае – грустная. Она тоже явно искала себе развлечения и пока просто ковыряла в носу. Когда тетка с копной наконец заметила это, она сжала руку печальной малютки так, что Степка даже почувствовал, как той стало больно. Девочка съежилась, но промолчала. И Степке захотелось эту тетку наказать.

В антракте, пока тетя Ада и мама оживленно обсуждали последние балетные новости, Степка подговорил Лешку плюнуть на вредную тетку, и тот с нескрываемой радостью так и сделал, причем очень ловко, попав в самую середину гнезда, что повергло маму, краем глаза все же наблюдавшую за мальчиками, в ужас, а тетю Аду выпрямило так, что вставленная в ее спину спица, казалось, вот-вот должна была лопнуть от напряжения. И только лисичка на ее шее миролюбиво и вроде даже одобрительно смотрела на провинившихся мальчуганов.

Кто знает, что в этот момент пронеслось в голове старой девы. Наверное, в первую очередь радость оттого, что, слава Богу, у нее нет детей, за которых приходится так белеть, и где!

А Степку опять дома выпороли. Но поскольку он знал, за что, ему не было обидно. Обидно было другое: теперь, когда у него наконец проявился интерес к театру, тетя Ада наотрез отказалась использовать свои связи в театральной кассе, и походы в театр хотя и продолжались, но уже гораздо реже, и, к несчастью, грустная дюймовочка больше Степке не встретилась. Но зато мамино желание привить мальчикам любовь к музыке исполнилось, во всяком случае в отношении Степки.

Желания, чтобы не наполнять мир разочарованиями, должны сбываться.

Все так и называли ее – просто «сумасшедшая Маша». Жившим с ней в одной квартире очень не повезло: говорили, что им приходится ходить по коридору в тапочках, подбитых двойным войлоком, потому что Маша была помешана на тишине. И обитатели этой большой ленинградской коммуналки, некоторые из которых пережили блокаду, не могли дождаться дня, когда они доживут до расставания со своей неуемной сожительницей.

Аленка, конечно, об этом даже не догадывалась, потому что жила в квартире напротив. Но расселяли их одновременно, в один дом, и теперь не повезло тем, кто жил с сумасшедшей Машей стенка в стенку. А больше всего Аленкиной семье, потому что Маша поселилась под ними.

Создавалось впечатление, что Маша весь день проводила около отопительной батареи, держа наготове молоток. Стоило Аленке пробежать по комнате, или уронить что-нибудь на пол, или стул подвинуть – моментально раздавался резкий, неприятный металлический стук, заполнявший собой всю квартиру и еще долго потом отзывавшийся головной болью: сумасшедшая Маша решительно заявляла о себе и о своих правах на тишину. После этого почему-то больше не хотелось ни бегать, ни ронять, ни двигать.

Аленкин папа однажды не выдержал. Это было в ночь на Новый год. Так получилось, что праздник они не отмечали: в кроватке сопела крошечная Аленкина сестренка, родившаяся всего пару недель назад и установившая, разумеется, свои правила в ставшей вдруг маленькой квартирке. Она одна и не проснулась, когда комнату накрыл оглушительный набатный призыв из квартиры снизу. Папа впрыгнул в свой махровый халат, схватил топор и с криком «Я ее убью!» рванул к входной двери. Одного мгновения ему хватило, чтобы оказаться площадкой ниже (мама спросонья даже не успела испугаться). Но дверь ломать он все же не решился, а на его сумасшедший звонок сумасшедшая соседка ответила ледяным, под стать времени года, молчанием. Она явно обладала сверхчутьем на всякого рода аномальные человеческие порывы – этаким чипом самосохранения.

На следующий день сын сумасшедшей Маши пришел с извинениями: шумно праздновали, оказывается, в соседней квартире, так что досталось от его матушки не тем. Почему нельзя шуметь в новогоднюю ночь, до Аленкиного сознания не доходило, но зато она поняла, отчего все праздники ее родители проводили у кого-нибудь в гостях. Аленка тоже иногда ездила с ними и видела, как взрослые в других домах веселятся и даже танцуют, чего в их квартире никто и никогда себе позволить не мог.

Понятно, что Аленка тихо ненавидела нижнюю соседку и детскую свою неприязнь выражала тоже очень по-детски: возвращаясь с улицы домой, вытирала о ее коврик ноги, а в присутствии подружек делала это вдвойне тщательно.

Сумасшедшая Маша об этом, разумеется, даже не догадывалась: дырки в дверях, в смысле «глазки», в ту пору в моду еще не вошли, да и специализация у Маши была не подглядывать, а подслушивать.

До поры до времени отношения у Аленки с соседкой развивались ни шатко ни валко – никак, если их вообще можно назвать отношениями. Дети, как известно, имеют удивительную способность моментально забывать о мелких неприятностях, а сумасшедшая Маша к крупным неприятностям Аленки, конечно, не относилась. Однако сама Маша, как видно, так не считала. И сумела-таки убедить в этом окружающих.

Аленка училась тогда в четвертом классе, с гордостью носила пионерский галстук и любила читать повести Аркадия Гайдара. Был у нее такой четырехтомничек, который здорово поистрепался из-за постоянного перечитывания. Особенно нравились Аленке графские развалины, барабанщик и Тимур со своей командой.

И вот на очередном собрании, обычно проходившем у них по четвергам, Кира Петровна, любимая первая учительница, которую все девочки просто обожали (мальчики, наверное, тоже, но Аленка об этом не знала, потому что девочки особо не интересовались симпатиями противоположного пола), поправив очки и глубоко вздохнув сказала:

– У нас, ребята, большая неприятность. Тимуровцы по всей стране помогают пожилым людям, а в нашем отряде есть девочка, которая поступает прямо противоположно: она ведет себя так, что делает жизнь своей пожилой соседки невыносимой. Вот письмо, которое пришло на адрес нашей школы, а вот и та самая девочка.

И Кира Петровна указала на Аленку, а затем потребовала от неё объяснений. Если сказать, что для Аленки прогремел гром среди ясного неба, то это значило бы ничего не сказать. К ее состоянию не подошло бы ни одно определение из мудрой народной сокровищницы, потому что сокровищница эта пополняется людьми взрослыми, и это им, опытом умудренным, известно, что там происходит, когда выливают ушат холодной воды, или когда снег падает на голову, или когда бьют обухом по голове.

Аленка же просто потеряла дар речи, и пока шел процесс его восстановления, пыталась привести в порядок свои мысли. Она никак не могла взять в толк, чем вызван этот неожиданный ход сумасшедшей Маши. Если бы Аленка могла, она бы подумала, что та поменяла тактику, но таких выражений Аленка еще не знала. Самое же главное, она не могла понять, за что ее так наказывают.

И тут свое весомое слово вставила Зойка, та самая, которая иногда после прогулок забегала к Аленке и очень любила угощаться мамиными пирожками с капустой. Таких пирожков, по ее словам, она больше нигде не пробовала.

– Кира Петровна, а Аленка не только прыгает по комнате, она еще вытирает ботинки о чужой коврик.

Коврик, конечно, и догадываться не мог, какую роль сыграл в судьбе Аленки. Самое большее, на что он мог рассчитывать в своей жизни, это быть вовремя помытым, ибо ему даже ключи не доверяли, которые, как известно, иным коврикам иногда выпадало счастье укрывать в своих тенетах. И надо же, такое везение! Несчастный коврик из пешек прошел в короли, причем не прилагая к этому никаких усилий. Коврик поставил Аленке мат!

Как она дошла до дома, Аленка не помнила, помнила только, что долго бродила по улицам, прежде чем решиться пройти мимо проклятого коврика. Мама уже начала волноваться, когда дочь все-таки вернулась и прямо с порога заявила, что в школу она больше не пойдет. Как поступить иначе, Аленка придумать не могла, знала только, что поступить как-нибудь надо.

Мама решительностью дочери не уступала, поэтому, моментально оценив ситуацию и поручив Аленке следить за сестрой, прямиком направилась в школу, к завучу. В голове у мамы никак не могло уложиться не то, что сумасшедшая Маша еще, оказывается, и кляузы строчит, а то, как, не разобравшись ни в чем, любимая учительница вынесла эти каракули на публичное обсуждение.

Завучем начальной школы оказалась женщина славная, сердечная и внимательная и, очевидно, искушенная в делах всякого рода, даже таких, мягко скажем, странных. То ли она придумала, то ли так и было на самом деле, только маме она сказала, что ее соседка ничем не лучше сумасшедшей Маши, так что она прекрасно понимает ситуацию, а с учительницей обязательно поговорит.

Аленка внимательно выслушала маму и поверила и ей, и завучу и на следующее утро пошла в школу, забыв вчерашнее, как забывают страшный сон. Любимая учительница не перестала быть любимой, потому что дети наделены еще одной удивительной способностью – любить несмотря ни на что. А вот Зойки, вместе с которой Аленка обычно ходила в школу и обратно, она поначалу сторонилась. Та же пребывала в совершенном недоумении, почему Аленка не желает с ней водиться. Одной ведь тащиться домой так скучно!

В школе больше Аленке про этот случай не напоминали, видно, завуч действительно поговорила с учительницей. Ждала ли сумасшедшая Маша ответа из школы, нет ли, история об этом умалчивает, поскольку никто, разумеется, спрашивать Машу о ее ожиданиях и не собирался. Да, скорее всего, она и сама забыла об этом, довольствуясь теми маленькими радостями, которые доставляли всем её сольные концерты.

Была, правда, пара случаев, когда Маша находилась в «творческом отпуске», давая передышку соседям. В первый раз в этот отпуск отправила ее одна мамина родственница, на которую умудрилась напороться со своими претензиями сумасшедшая Маша. В квартире были поминки: умерла бабушка, потому, конечно, было многолюдно и шумно. На Машины настойчивые требования почему-то не обращали внимания, и она решила лично излить свое возмущение. Вот тут-то и подвернулась тетя Тоня. Она встретила сумасшедшую Машу таким хорошим, добротным русским словом, что та просто онемела, и онемение это, к всеобщей радости, продолжалась ни много ни мало года три.

Аленкины родители были просто счастливы, и в это время у них в доме наконец стали бывать их друзья. А однажды они так «растопались», что Маша снова подала голос. На него откликнулся дядя Вадим, спустившийся наладить отношения с сумасшедшей Машей, и сделал это, как ни странно, очень легко: увидев его, Маша засияла от счастья и извинилась за свой шум (она ведь не знала, кто в гостях у соседей!).

Вадим, конечно, был мужчиной видным и обаятельным, но не это сыграло решающую роль в данном случае. Оказывается, Маша уже давно неровно к нему дышала: однажды он вспугнул каких-то хулиганов, пытавшихся отнять у нее кошелек прямо на площадке около ее двери.

И опять Маша пропала надолго. Как видно, какое-то время соседей своих за таких друзей уважала. А в последний раз она проявилась на Аленкином горизонте, когда та уже стала студенткой. В гостях у девушки в этот день были друзья, ну и немного пошумели. Появившаяся неожиданно для всех Маша быстро навела порядок, наорав на бессовестных обормотов и пригрозив Аленке написать в школу письмо с рассказом обо всех ее безобразиях. И Аленка с удовольствием разочаровала сумасшедшую Машу, сказав, что школу уже закончила, а вопрос, куда тогда писать, она, разумеется, проигнорировала. Маша не была готова к такому повороту событий, поэтому и общение оказалось до обидного скомканным.

Наверное, сценарий этот мог бы быть бесконечным, если бы Аленкина семья не переехала в другую квартиру в другом районе. Как пережила такое расставание сумасшедшая Маша, остается тайной, но как-то, видимо, все-таки пережила. Да это, собственно, никому и неинтересно, кроме, пожалуй, тех, кто занял освободившуюся над ней «нехорошую» квартиру.

Девочка совершенно не умела рисовать. Наверное, не было таланта, а может быть, таланта не было у тех, кто пытался ее учить. У всех ее подружек были пятерки по рисованию, а ей учительница натягивала четверку, и то за старание. Да шут с ними, пятерками. Она завидовала не этому. Подружки рисовали чудесных куколок, вырезали их и одевали в самые разные платьица, пижамки, шубки, ботиночки. У нее же не получалось даже раскрасить более-менее прилично те костюмчики, которые перепадали ей с барских подружкиных плеч – Лидочки большой и Лидочки маленькой.

Мама купила ей красивую картонную куклу Машу, к которой прилагался десяток разнообразных нарядов, но это было не то. Куколки Лидочек были миниатюрными и могли похвалиться не одним, а несколькими десятками нарядов, постоянно обновлявшими кукольный гардероб. К тому же с ними удобно было играть прямо на переменках, а ее круглоглазую Машу в портфеле носить было неудобно и жалко. Девочка была обречена на вечную зависть.

А тут Анна Андреевна объявила конкурс на лучший рисунок. Девочке даже и думать не стоило бы об участии в нем. Но, во‐первых, учительница ненавязчиво дала понять, что участвовать должны все, во‐вторых, девочка была очень исполнительна, что во втором классе явление обыкновенное, а, кроме того, она очень любила участвовать во всяких конкурсах, поэтому всегда с нетерпением ждала новогодних каникул, когда можно было почти каждый день ходить на ёлки и приносить оттуда всякие приятные сюрпризы – книжки, ёлочные игрушки, карандаши, честно заработанные в многочисленных соревнованиях. А потом этими игрушками украшать ёлку, книжки с удовольствием читать и перечитывать, ну а карандашами готовить рисунок к новому конкурсу.

Шла эпоха освоения космоса, и большинство рисунков второклассников было обращено во внеземное пространство. Темно-синий фон, яркие желтые звезды, маленький светящийся спутник – такие сюжеты заполнили почти всю доску, и выбрать среди них победителя было очень трудно, потому что они словно бы рисовались одним и тем же маленьким человеком. То, что и первое, и второе место должен был занять именно этот сюжет, сомнения не вызывало, кажется, даже у второклассников.

А вот третье место совсем неожиданно было присуждено самому простому детскому сюжету – белочке, грызущей орешек на фоне густого кедровника. Картинка действительно была мила, яркие краски заметно выделяли рисунок среди однообразных космических этюдов, а главное, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: автор очень старался, изо всех сил.

Наша девочка рисовала эту картинку почти две недели, все свободное время просиживая за письменным столом, поджав под себя коленки. Точнее сказать, срисовывала с обложки «Веселых картинок», любимого своего журнала, который мама выписывала для нее вот уже несколько лет. Журнал стоял перед ней, прикорнув к бутылке из-под кефира, и время от времени, устав от неподвижности и неестественного положения, лениво сползал отдохнуть и принимал горизонтальное положение.

Лидочка большая раза три напрасно приходила за девочкой, чтобы позвать на улицу, усаживалась рядом и наблюдала, как старательно, прикусив высунутый язычок, подружка готовится к конкурсу. Потом перестала приходить, потому как бесполезно – все равно гулять не пойдет, а наблюдать за тем, как человек мучается, вторую неделю рисуя картинку, которую Лидочка набросает самое большее минут за сорок, вообще радости не доставляло.

Наверное, в Лидочкиной голове не могло уложиться, как же можно присудить победу, даже пусть и третье место, человеку, который рисовать вообще не умеет (опять же обидно, что её, Лидочку, наградой обошли), и потому, как только Анна Андреевна объявила о решении жюри, она встала и громким, хорошо поставленным голосом, убедительно и лаконично произнесла, нет, провозгласила:

– Я сама видела, как она через копирку рисовала!

В ответ на вопросительное движение учительницы девочка смогла только подняться, густо покраснев, а вот сказать что-нибудь в свою защиту у нее не хватило ни сил, ни слов, потому что их, слов, в это мгновение и быть не могло – от неожиданности, от несправедливости, от подозрения, от отчаяния.

Поле битвы осталось за Лидочкой. Впрочем, это было, наверное, не первое ее предательство, и не последнее уж точно. Хотя это уже другая история, гораздо более драматичная, потому что взрослая. И она разворачивалась уже без участия девочки, которая не умела рисовать.

А нелады с рисованием странным образом передались ее детям, у которых тоже никак не получалось вывести нужные линии, перспективы и полутени. Она помогала им, часами просиживая над альбомными листами, хотя хорошо выполнить задание ей удавалось нечасто. Но это, наверное, и неважно.

Старательных трудолюбивых девочек и серьезных мальчиковотличников Евгеша недолюбливала, лучше сказать, была к ним равнодушна. Ей было с ними попросту неинтересно. Надо учить их английскому – она и учила, но ей было от этого ни тепло ни холодно. Правда, иногда доставляло удовольствие наблюдать, как реагировали эти паиньки на ее невинные выходки.

Именно от Евгеши еще пятиклашками они узнали, что нижнее женское белье может быть черного цвета. Она надевала его под белые нейлоновые рубашки, которые составляли ее непременный гардероб вместе с дорогим классическим костюмом-джерси. Во время урока пиджак нередко снимался, и тогда внимание всего класса обращалось не на развешанные на доске красочные плакаты со сценками из жизни их ровесников, по которым они должны были познавать особенности английского быта, а на просвечивающие сквозь нейлон кружева Евгешиного бюстгальтера. Девочки к тому же с удивлением обнаруживали, что она не носила комбинаций, которые были обязательным атрибутом одежды их мам.

Костюм Евгеши только с виду был строгим: из карманов пиджака игриво выглядывали сигаретки, которые с радостью покидали свое убежище при резких движениях хозяйки и доставались сидящим на первых партах мальчишкам, тем самым, которым Евгеша покровительствовала. Она называла их «колышниками» и если и не любила нежно, то во всяком случае предпочитала остальным.

Колышники носили из школы ее сумки с купленными по пути продуктами: надо было как-то отрабатывать колы, дружными рядами выстраивавшиеся в журнале. К концу очередной четверти эти палочки росчерком Евгешиного пера легко превращались в четверки. Это испытанное временем превращение корнями восходило еще к дореволюционной практике, когда к единице подрисовывался ноль (при тогдашней двенадцатибалльной системе это равнялось четверке с плюсом), а поставленный гимназисту ноль, то есть аналог современной единицы, мог превратиться в шестерку, сами понимаете как.

А еще колышники допускались в святая святых – дом Евгеши. Там царил хаос, который та, правда, называла художественным беспорядком, а мама Славки Ромашкина, с восторгом рассказывавшего своей строгой родительнице о посещениях дома англичанки, просто бардаком.

Славка с мамой не спорил, но его «колышной» натуре этот бардак был по нутру. Пару раз ему даже довелось заглянуть в ванную Евгеши, про которую она упоминала на уроках. Он подтвердил ребятам, что действительно в ванне лежали матрас, подушка и одеяло, а значит, шутка, как всем показалось, насчет того, что Евгеше приходится в ней спать из-за ремонта в квартире, была не шуткой.

Детей у Евгеши не было. А муж был, причем не простой, а такой, которому школьницы, наверное, могли бы и позавидовать. Но в ту пору девочки их возраста не задумывались о мужьях и не умели судить, какой муж престижнее. Они и слова-то «престижный» не знали.

Муж у Евгеши был художником. Кто из ребят мог бы похвастаться тем, что его папа художник? Или писатель? Или музыкант? Их папы в лучшем случае были инженерами, если вообще были. Неважно, что никто не видел картин Евгешиного мужа и даже не знал его фамилии, потому что англичанка жила под своей. Художник ведь картины свои создавал не для всей этой мелюзги, с которой общалась его жена – он творил для вечности, видимо считая, что для мелюзги места в этой вечности не найдется.

А Евгеша, покидая художественный кавардак своего дома, сразу перестроиться не могла и невольно устраивала какую-нибудь выходку на уроках английского. Эти выходки только поначалу, в пятом классе, вводили класс в ступор, а потом к большинству из них ребята привыкли. Но в пятом классе все застывали, когда Евгеша вдруг, велев сдвинуться сидевших за первой партой к краю, садилась на нее лицом к ученикам. Ее острые коленки, обтянутые дедероном, возвышались над мальчишечьими чубами, и не один взгляд устремлялся туда, где ожидал увидеть штанишки.

Славка Ромашкин, как и его одноклассники, постепенно привык и к коленкам, и к черному белью, и к сигаретам, и к хриплому, прокуренному голосу, и даже к грубым и обидным окрикам. Не мог он привыкнуть только к одному – когда Евгеша, рассердившись на его «тупость» и «лень», предупреждала девочек не вздумать связать свою судьбу с Ромашкиным, потому что папа у него алкаш, а сам он будет обязательно бить свою жену. С чего она взяла, что папа у него алкаш? Конечно, он работяга, но уж не алкаш точно. Девчонки хихикали – они на двоечников вообще не обращали внимания.

У Славки еще не было мужской гордости, но и подросткового цинизма он пока не набрался, поэтому с глубокой обидой переживал все те многочисленные унижения, которые потоком лились на его голову. Он не мог и подумать о том, что, скорее всего, Евгеша просто срывает свое плохое настроение на «колышнике», ведь не может же она накричать на отличника или пялящихся на нее в испуге старательных девочек, у которых всегда глаза на мокром месте, только тронь их, даже по делу.

Он продолжал носить ее сумки, но постепенно перестал заходить в квартиру, как будто закладывая первый камень в стену своей независимости. А в восьмом классе трагически погибли Славкины родители, и он ушел из школы, переехав к бабушке и поступив в училище, которое дед по старинке называл ремесленным.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.