05/2010

Hush-a-bye, don’t be afright

Mama will sing through all the night

Many a hour before morning sun

Don’t dream of horror yet to come

Raphael Colantonio – Brigmore Lullaby

Комната похожа на канализационные стоки: здесь темно, до зябкости влажно, пахнет сыростью и чем-то, напоминающим металл. Вонь забивается в нос, проникает в тело и заставляет ежиться сильнее, жаться в самый угол. С потолка капает вода – склизкая, густая, неправильная.

Кап-кап-кап, кап-кап-кап.

Меня трясет. Мне страшно, как не бывало еще никогда в моей короткой жизни.

Отсюда ничего не видно, но я прекрасно слышу, как из другого конца помещения доносятся стоны, и я прекрасно знаю чьи. Все повторяется изо дня в день – кажется, в одно и то же время, хотя я давно уже потеряла ему счет – и заканчивается пронзительными криками боли. И это вовсе не догадки – каждый день он заставляет меня смотреть.

Он – монстр, который привел нас с матерью в мрачный подвал черт знает где. Сначала все казалось игрой, глупой шуткой, вышедшей из-под контроля, и должно было закончиться так же быстро, как и началось. Но еще никогда я так не ошибалась.

И вот монстр вновь приближается: у него карие и непривычно яркие глаза, под которыми залегли глубокие синяки, одежда и ладони испачканы в крови, он смотрит, словно наконец дорвавшийся до беззащитной добычи хищник. Я подмечаю родинку под глазом, запоминаю прическу – волосы темные, аккуратно уложенные и длинные. Длиннее, чем я привыкла видеть у мужчин. Он кажется таким знакомым. Разве мы не виделись раньше?

Стоит ему подойти хоть на шаг ближе, и меня стошнит от страха. Или от отвращения.

– Взгляни. – Монстр протягивает руку, а я инстинктивно отодвигаюсь подальше, но спустя мгновение упираюсь лопатками во влажную стену. – Мы почти закончили с правой стороной. Прекрасно, ты так не считаешь?

На раскрытой ладони лежат два окровавленных пальца: с такого расстояния прекрасно видны кости, сухожилия и кровь, и к горлу мгновенно подступает тошнота. Меня рвет прямо на этого жуткого человека.

Монстра. Монстра. Монстра.

– Ты отвратительна, дорогая. – Он брезгливо пинает меня носком ботинка. – Изволь держать все это при себе.

Мы заперты здесь уже целую вечность, и я не понимаю, чего хочет монстр на самом деле. Не понимаю, почему до сих пор слышу жуткие крики. Не понимаю, как мать держится.

Перед глазами вновь предстает жуткая картина филигранно отрезанных конечностей. Меня выворачивает наизнанку второй раз за несколько минут. Пусть монстр сделает укол – тот, от которого изнывает кожа и путаются мысли. Мне нужно отключиться. Прямо сейчас.

Из пересохшего горла вырывается приглушенный крик.

Я больше не плачу.

05/2010

Don’t be afraid, just take my hand

Come follow me, I promise that I’ll take you there

Just you and me

Can’t even breathe

Can’t hear your scream

Kim Petras – Massacre

Моя новая картина выглядит замечательно. Глядя на идеально выстроенную композицию, на без единой ошибки очерченные края раны и дополнительно обработанные напильником, торчащие из раскрытой грудной клетки кости, я невольно улыбаюсь. Человеческое сердце – самый центр композиции – блестит в тусклом свете единственной лампы и раскрывается с точностью высеченными лепестками. Тонкие длинные пальцы, изогнутые, освежеванные, превращают орган в настоящую паучью лилию – прекрасный сам по себе ликорис.

Поодаль, в самом углу узкого прохода, раздаются хрипы и подвывания. О, я знаю, что это такое. Никогда не пытался откусить больший кусок пирога, чем способен проглотить, но эта девчонка стала катализатором при выборе жертвы. Я просто не мог не взять ее с собой.

Тогда казалось, что она сможет стать достойной частью картины. Каждый художник рано или поздно приходит к мысли, что холст стал маловат: хочется замахнуться на огромное полотно и ни в чем себя не ограничивать. И я не исключение.

Вот только девчонка до сих пор жива. Скулит в самом углу, поджав под себя ноги, смотрит дикими испуганными глазами и дергается, сдерживая рвотные позывы. Светлая блузка и длинная синяя юбка перепачканы в крови, на руках десятки следов от игл, а на спине – на спине красуются ровно четыре паучьи лилии, написанные моей рукой.

Я прикрываю глаза от удовольствия, вспоминая, как она реагировала на эти прикосновения: в охрипших пронзительных криках слышались не только боль и отчаяние, но и совсем другой звук – восторг, какого я никогда не слышал в воплях жертв. В широко открытых глазах смешались ужас, отвращение и любопытство. Зрачки то и дело сужались и расширялись, она дрожала от моего хриплого шепота, когда я говорил, насколько прекрасны ее крики.

Медленно, лениво приподнимая веки, перевожу на нее взгляд – и девчонка смотрит в ответ, словно не может иначе. Ее губы дрожат, она прижимается израненной спиной к высокой металлической полке, сверху донизу забитой инструментами, и старается не поворачиваться. Она готова заглянуть в мои глаза, которые проклинала сотню раз за прошедшие четыре дня, но не готова рассматривать шедевр, в который я превратил ее мать.

Зря.

Выражение глаз девчонки напоминает мое собственное: когда-то, много лет назад, я увидел его в зеркале и понял, что люди просто отвратительно уродливы. Неважно, как выглядят и чем занимаются: в них нет ни искры, ни красоты, ни изящества. Люди бывают прекрасны в один-единственный момент – перед смертью, когда в широко раскрытых от ужаса глазах пляшут искры, а последние крики разрывают тишину, когда тело из бесполезного мешка костей и плоти превращается в настоящий шедевр.

Понимает ли девчонка, что ей уготована та же участь? Из нее выйдет чудесный цветок. Она хватается исцарапанными руками за металлический каркас и пятится, стоит мне только подойти.

– Тебе некуда бежать, дорогая, – мрачно улыбаюсь я, а она вздрагивает.

– Монстр. – Бормотание настолько тихое, что едва могу расслышать.

Это слово она повторяет чаще прочих, в страхе открещиваясь ото всех попыток приобщить ее к искусству. А ведь ей здорово повезло оказаться моим первым – и последним – зрителем. Никому до нее не удавалось насладиться процессом моей работы, никто не видел наброски моих картин. И работа эта восхитительна в своей изящности, несмотря на то что девчонку несколько раз вывернуло наизнанку, когда я демонстрировал ей детали.

Она пока еще слаба, но на дне ее глаз виден потенциал. Желание сломать внешнюю оболочку, докопаться до сути и извратить ее личность посещает меня далеко не впервые за четыре дня. Разрушить навязанные обществом рамки, выпустить наружу ее тьму, позволить внутренним демонам поглотить то существо, каким она пытается быть.

Хочется изменить девчонку до неузнаваемости – создать прекрасного человека, смерть которого станет самым ярким и запоминающимся представлением. Она часто и испуганно дышит буквально в паре сантиметров от меня, старается сжаться в комок, будто думает, что так я перестану ее замечать.

Из-за своих глаз она даже кажется несколько красивой. Какое отвратительное чувство – его хочется задушить, едва оно зарождается.

– Не хочешь посмотреть поближе? – Я подхватываю пальцами длинные волосы и заставляю девчонку вновь поднять на меня взгляд. Слишком часто она отворачивается. – Сейчас у тебя еще есть возможность, дорогая. Боюсь, что единственная. Ты мой последний холст.

Несмело и осторожно, но она все-таки смотрит в сторону картины. Ей любопытно. Ее взгляд меняется, дрожь усиливается, и девчонка складывается пополам в рвотном позыве. Мне удается оттолкнуть ее в сторону раньше, чем под ногами расплывается уродливое пятно желчи и крови.

Какой же отвратительный холст. И какой интересный. Глаза, любопытство, странное метание между страхом и желанием приобщиться к прекрасному – только из-за этого мне хочется оставить ее себе.

Превратить в другую картину.

– Просто… – Она запинается, ловит ртом воздух, и ее тонкий голос ломается. Удивительно, что она еще в состоянии что-то говорить. – Просто хватит… Убей и меня тоже. Я… Я больше не хочу…

Девчонка не просит пощады и сразу же выбирает смерть. Я же предпочитаю называть это иначе: подарить другому смерть может каждый, я же дарю жертвам возможность измениться, своего рода минуту славы – главную роль в последнем и самом ярком представлении в жизни.

Свободу.

И я улыбаюсь, не обращая внимания на то, как девчонка неряшливо утирает рот рукавом. У нее просто отвратительные манеры. Но она все еще может стать великолепным цветком – единственной лилией, какую я выращу сам, а не извлеку из чужого сердца.

У каждого уважающего себя художника должна быть главная работа всей жизни, не так ли? Кажется, свою я уже нашел, нужно лишь столкнуть ее в пропасть и дождаться, когда выберется оттуда и придет ко мне сама.

– Раз, – считаю я, взявшись за скальпель.

Она дергается даже раньше, чем я грубо разворачиваю ее к себе спиной, задираю блузку и касаюсь лезвием кожи под свежими ранами. Четыре – идеальная цифра, но четырех лилий для нее слишком мало.

С губ девчонки не срывается ни стонов, ни криков: ее сотрясает в беззвучных рыданиях. Она вздрагивает с каждой новой линией и пару раз прогибается в спине, пытается обхватить себя руками, словно хочет успокоиться.

– Два. – Я смазываю кровь пальцами и очерчиваю контур еще одной лилии на коже.

Вновь улыбаюсь, почти смеюсь и склоняюсь над девчонкой ниже. Рядом со мной она совсем крошечная: от роста до хрупкого, тонкого и несуразно худого тела. Но меня не волнует внешняя красота – при желании я сам способен сделать девчонку стократ прекраснее, – меня приводит в восторг ее внутреннее уродство.

Другим холстам не хватало именно этой маленькой детали.

Лилии одна за другой красными пятнами распускаются на бледной коже: яркие и блестящие, в своем совершенстве стекающие каплями крови по спине. Редко когда мне доводилось чувствовать столь навязчивое желание оставить кого-то в живых.

Девчонка хрипло стонет от боли, и в ее голосе вновь слышатся отголоски ненормального удовлетворения происходящим.

Широкая улыбка на моих губах превращается в довольную ухмылку.

– Три, – шепчу я, склоняясь к ее правому плечу. С такого расстояния отчетливо слышно, как бедняжка стучит зубами.

«Ты зря боишься, дорогая, – этих слов я не произношу вслух. Нарушать счет – моветон, да и знать ей об этом не обязательно. – Потому что тебя ждет судьба куда более яркая, чем твою мать или десятки людей до нее».

Белые виниловые перчатки давно покраснели от крови, а на светлых манжетах рубашки появились пятна, но сейчас такие мелочи меня не беспокоят. Линию, что соединяет между собой несколько лилий, я веду от плеча девчонки до поясницы.

Она судорожно всхлипывает и пытается что-то сказать, но с губ срываются лишь короткие пронзительные крики. Умница, быстро сообразила, что я терпеть не могу, когда глупцы прерывают мой счет.

– Четыре. – Я заглядываю в ее широко распахнутые, полные слепого страха и мании глаза.

– Пожалуйста… – Голос ее такой тихий и ослабевший.

В полумраке недостроенной станции метро я нависаю над ней подобно огромной летучей мыши и коротко, едва заметно касаюсь губами лба. Странный, контрастный жест, от которого девчонка наконец замирает.

И я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы понимать, что она сейчас чувствует. Хочется ей того или нет, я навсегда останусь самым ярким, запоминающимся и важным эпизодом в ее жизни.

Скальпель вонзается в ее едва-едва приподнятую ладонь, пресекая любые попытки коснуться меня. Это право нужно заслужить, дорогая, а ты пока что всего лишь мелкая букашка в моих руках.

Но ее крики – отдельный вид удовольствия. Быть может, искусства.

– Ты даже не представляешь, о чем просишь, дорогая.

09/2010

Can I do the right thing for the wrong reason?

Is it bad that I’m making friends with my demons, and

Living by a couple deadly sins

Just to make sure I finish what you began

The Fever 333 – Hellfire

В зале суда шумно. Заседание еще не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой: им не дает покоя сегодняшнее дело. Я не прислушиваюсь к их разговорам, ведь и так могу сказать, что преступник виновен, никакая болтовня для этого не нужна.

Я сижу неподалеку от адвоката со стороны обвинения – с нашей стороны – вместе с Амандой. Ее длинные волосы причесаны кое-как, глаза все такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку: в другой конец зала, откуда на нее с ухмылкой глядит убийца. Губы невольно кривятся от отвращения. Не могу понять, что здесь не так – в воздухе будто бы повисли десятки невысказанных слов. Но что может сказать взрослый и откровенно ненормальный человек пятнадцатилетней девчонке? Ничего.

– Аманда, – холодно произношу я, касаясь ее плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на меня взгляд: продолжает смотреть на убийцу, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. – Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь другое занятие, пожалуйста.

Терпеть не могу людей психически нестабильных. Видел их в жизни достаточно – от собственной бабушки, что едва не погубила отца шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил мою жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала его вменяемым, но кто в это поверит? Не может быть, чтобы поехавший психопат был в себе. Он болен.

Потому-то я с подозрением и недовольством смотрю на дочь: мне не внушают доверия ни ее испуганный, но заинтересованный взгляд, ни дрожащие руки, ни терапия длиной в несколько лет. Что из нее вырастет? Лучше бы Аманда погибла вместе с матерью в тот день, честно-то говоря. До сих пор не понимаю, как ей удалось выбраться из лап убийцы, если до этого он никого не оставлял в живых.

С ней что-то не так.

– Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? – Я прислушиваюсь к вопросам прокурора вполуха.

Заседание – сплошной фарс. У нас есть свидетель зверств этого чудовища, к чему формальности? Тот все равно не признается и станет все отрицать, лишь бы выбить возможность остаться на свободе.

– Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я все-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка. – Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее зверя, нежели человека. Выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. – И да, я признаю свою вину. Никто другой не сумел бы создать ни одну из этих картин.

Прокурор явно собирается задать еще несколько вопросов, но не успевает. Убийца сильно разговорчив, и меня в очередной раз перекашивает от отвращения.

– Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, – обращается Роудс напрямую к Аманде, смотрит на нее куда пристальнее, чем на прокурора, и улыбается. Кто бы мог подумать, что это можно делать настолько отвратительно. – Совершенство требует идеального результата, а ты живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, и твои глаза… Твои глаза, дорогая, мне уже не помешают.

– Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, – возмущается адвокат.

– Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови. У меня уже нет сил наблюдать за этим человеком: меня раздражает его уверенность в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовет себя художником и считает адекватным вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине съехавший с катушек человек.

Когда я приехал на опознание жены, меня едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка оказалась вскрыта с хирургической точностью, на руках не хватало нескольких пальцев, а сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всем ищут какой-то символизм.

Со стороны слышно, как дочь бормочет себе под нос, и я наконец обращаю на нее внимание: ее взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него большими серыми глазами и шевелит губами – слов разобрать я не могу, даже сидя неподалеку от нее, – и в этот момент выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и Роудс.

Боже, мне не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

– У нее частые вспышки гнева, она не может забыть случившееся и простить обидчика, – как-то объясняла мне психотерапевт дочери, доктор Браун. Святая женщина, которая помогла мне избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. – Но пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на нее повлияло, она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, мы сможем с этим поработать и оно не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, чтобы ничто дома не напоминало Аманде о пережитом.

Но у меня нет времени бегать за дочерью и следить, чтобы ее не беспокоили всякие мелочи. Я оплачиваю врачей, покупаю лекарства и обеспечиваю безбедное существование. Да любой подросток может только мечтать о таком отце!

И я уверен в своей правоте не меньше, чем Лоуренс Роудс – в правильности своих идей.

– Что ты там бормочешь, Аманда? – тихо спрашиваю я, и та вздрагивает и едва не бьется локтями о скамью. Какая же неуклюжая, боже мой.

– Спасибо, – произносит Аманда.

– Кого и за что ты благодаришь?

– Монстра. – Она с силой сжимает пальцами плотную ткань толстовки. – Если он не получит смертного приговора, то убьет меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.

Мне противны подобные слова. Сейчас дочь звучит почти как сумасшедшая, да и выглядит соответствующе: волосы растрепаны, под заплаканными глазами залегли глубокие синяки, еще и дрожит с ног до головы. И глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.

Мне претит знать, что такие люди вновь становятся частью нашей семьи. Я-то надеялся, что со смертью бабки род Гласс наконец-то станет идеальным – таким, каким и должен быть.

Аманда все испортила.

Но под конец заседания справедливость все-таки торжествует: Лоуренсу Роудсу выносят смертный приговор. Ненормального не спасло признание вины перед присяжными, не спасли долгие взгляды в сторону Аманды. Наблюдая за тем, как его выводят из зала, я жалею лишь о том, что приговор в исполнение приведут ой как не скоро. Может, он от старости умрет раньше, чем его наконец казнят[1]. Даже сейчас убийца улыбается, словно чувствует себя победителем, и, что гораздо хуже, – ухмыляется моей дочери, когда оказывается рядом.

– Обещай меня навещать, дорогая, – на ходу бросает он.

– Катись в ад, монстр, – шипит Аманда в ответ, но смотрит на него не только со злостью. Есть в ее взгляде что-то еще: ей будто нравятся их короткие перепалки.

– Не смей с ним разговаривать, Аманда. Пойдем, у нас еще много дел.

Я не беру дочь за руку и больше не смотрю в ее сторону. Не проверяю даже, шагает она за мной или нет, – одного указания достаточно. Она ведь должна подчиняться, как иначе? Я ее отец.

Однако Аманда до последнего смотрит вовсе не на меня.

04/2012

Every time I go to sleep

I dream of death and pain

Silver bullets that I keep

Will cure my damaged brain

Tardigrade Inferno – How Nightmares Die

Раз.

Шелестящий голос разрывает тишину, но кто это считает? В опустившейся на комнату тьме не видно ничего, кроме чьих-то прищуренных глаз. Здесь не слышно звуков, не ощущаются запахи: я словно застряла в бесконечной пустоте наедине с этим пронзительным, проникающим прямо под кожу взглядом.

Внутри просыпается страх, короткими всполохами заполняет сознание, и мне сразу же хочется сбежать, забиться в дальний угол и сделать вид, что меня не существует. Запястья прошивает болью, словно их касаются раскаленным металлом.

С губ же не срывается ни звука, хотя горло неприятно саднит от попыток кричать. Во рту стоит противный привкус крови и лекарств. Все это кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. Я никак не могу вспомнить.

Или все-таки не могу забыть?

Два.

Хриплый шелестящий голос продолжает. И я не знаю, что произойдет, когда счет подойдет к концу.

Знаю, знаю, знаю.

Боль поднимается выше, и правое плечо выворачивает наизнанку. От этих ощущений я пытаюсь согнуться пополам, только тело не слушается. Я пробую кричать, но ничего не выходит. Шею неприятно сдавливает – все сильнее и сильнее, еще немного, и я задохнусь.

Привкус крови во рту становится ярче. Чужой взгляд – внимательнее. Он ждет. Меня тошнит от боли, от отвратительного привкуса и ощущения прикосновения иглы к локтевому сгибу.

Какая же я беспомощная и бесполезная: не могу ровным счетом ничего. Голос называет меня пустым местом. Нет. Холстом, он называет меня холстом. Снова и снова пытаюсь сплюнуть кровь, но безуспешно, металлический привкус во рту лишь усиливается.

Три.

Тонкое изящное лезвие – откуда я узнала? – холодным градом проходится вдоль спины: длинная косая линия изгибается, напоминая зигзаг. На этот раз чувствуется еще и запах крови: перемешанный с отвратительной вонью чего-то химического, он забивается в ноздри и оседает там. Кажется, навсегда.

Вопли застревают в глотке, но голос шепчет, что мои крики звучат просто замечательно. Спина горит, а по пояснице и по ногам стекает теплая противно-липкая кровь. Я не вижу, но точно знаю, что ее непозволительно много: кровью заляпан пыльный пол и покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.

Хочется молить о пощаде, когда вены неприятно напрягаются от укола, под кожей – от кончиков пальцев до основания шеи – жжет огнем. Так будет лучше. Неважно, откуда в голове взялась эта мысль, но я точно знаю. Иначе быть не может.

Я захлебываюсь в слезах, но не чувствую их. Однако где-то там, в темном влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, я действительно плачу, ведь я – последний холст.

Четыре.

03/2013

I don’t know why you can’t just die

And make this game be over

Time always flies, but now it’s stuck

And everything lasts longer

Scraton – Security Breach (Astray)

– Ты видела, Гласс? – Столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают передо мной последним выпуском «Лос-Анджелес Таймс». Громкий заголовок на первой странице гласит, что в пригороде появился серийный убийца, и я не понимаю, чего от меня хотят. Порадоваться мне за него или что? – Это не за тобой?

Иногда кажется, будто мои проблемы веселят не только класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду я ловлю на себе насмешливые издевательские взгляды и выслушиваю глупые неуместные шутки. Первое время кто-то еще пытался сочувствовать, выражал соболезнования – например, преподаватели, – а потом надоело и им тоже.

Я всего лишь забавное пугало, которое с каждым годом становится все страшнее. Уже несколько лет как серебристые, практически полностью седые волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут тусклый взгляд от окружающего мира. Я стараюсь не смотреть в глаза другим ребятам и больше не разговариваю вслух.

Не с ними, конечно, – сама с собой или с тем хриплым, шелестящим голосом, что живет у меня в голове.

– Нет, – без намека на эмоции отвечаю я. Прячусь за объемным воротником черной толстовки, натягиваю рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. – Смотрите, как бы за вами кто не пришел.

Время от времени меня посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать мне больно, когда я сплевываю кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытаюсь привести себя в порядок после драки, когда уверенный и всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно, ведь нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому я стараюсь бить в ответ, но не всегда справляюсь.

И лишь глубоко в смелых фантазиях я медленно заставляю их всех, одного за другим, вопить от ужаса. Всех, кто много лет не давал мне спокойно жить. И даже отец – урод, который не в силах ни проявить участие, ни просто поговорить со мной по-человечески, – там получает свое.

Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Я устало прикрываю глаза. Книги-то в чем виноваты? Папаша без проблем оплатит новые, но неужели кто-то из идиотов-одноклассников и правда думает, будто меня расстроит испорченный учебник?

– Поогрызайся еще, – возмущенно тянет Майкл Милли – главный заводила класса в тех самых грязных кроссовках. Меня от него подташнивает, но по застывшему в груди безразличию так и не скажешь. С годами просто осточертело выражать эмоции – и это раздражает придурков вроде Майкла еще сильнее. – Таким, как ты, положено знать свое место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят нормальные люди, – тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.

Он самодовольно и некрасиво смеется, а из-под изуродованных герпесом губ выглядывают неровные зубы с брекетами. И кто же эти «такие, как я», Майк? Чем я так сильно отличаюсь от девчонок вокруг? Да, у меня не получилось завести друзей, мне так и не удалось вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном я точно такой же подросток, как и все, – со своими проблемами и переживаниями. Хожу в школу, корплю над домашними заданиями и провожу свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.

Вот здесь-то и начинаются проблемы, да? Я не дура, сама все понимаю. О том, сколько лет я хожу к психиатру, не знает только ленивый, да и о том, что я не могу отпустить своего монстра, – тоже. Говорят, я должна забыть его, должна ненавидеть. И я ненавижу – кто бы знал, как сильно! – только что толку, если это не помогает?

Никто, кроме него – неважно, говорим мы в тюрьме или у меня в голове, – не желает ко мне прислушиваться. Никто, кроме него, не смотрит на меня как на человека, а не как на сломанную игрушку, которую попросту жалко выкинуть, ведь в нее вложено много денег. Иногда кажется, будто я мешаю и отцу, и одноклассникам, и даже доктору Браун. А ведь ей вообще-то платят за то, чтобы она слушала меня несколько раз в неделю.

«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», – знакомый голос отзывается мгновенно. Я и не ждала, что он будет молчать, но как же раздражает. Он меняется, становится совсем другим против моей воли, и я уже не знаю, с кем из раза в раз разговариваю.

Вранье, все я знаю. Лоуренс Роудс поселился у меня в голове и чувствует себя там как дома. До сих пор смешно думать, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства Ларри. Он был моим лучшим другом, пусть и воображаемым.

Я криво ухмыляюсь собственным мыслям.

– Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься. – Я успела забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет передо мной газету, словно действительно верит, что я буду ее читать.

Мне не интересны серийные убийцы.

«Врешь», – смеется монстр, а я недовольно поджимаю губы. Точно же знаю, что не вру.

– Посмотрим, – соглашаюсь я вслух, наклоняясь, чтобы поднять истоптанные грязные учебники. – А пока смотреть не на что, можешь сходить на хуй и дружков своих захватить не забудь. Блевать тянет от ваших тупых шуток.

Когда я начала ругаться так часто? Раньше ведь не позволяла себе материться по поводу и без. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после ее смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детишек богатеньких родителей. Подумать только, я ведь одна из них, а общего у нас примерно ноль целых хрен десятых. Так что, когда я осталась одна, мне быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где я частенько пряталась вместе с пачкой сигарет, не ругался разве что асфальт.

Говорить иначе меня заставляет только монстр. Издевается надо мной и утверждает, будто мне стоит поработать над разнообразием лексикона. Сам он разговаривает так, словно сошел со страниц учебника по этикету, умничает и душнит, а я каждый раз посылаю его все дальше и дальше, запоминаю новые особенно сложные конструкции лишь ради того, чтобы его позлить.

Он ведь единственный, кто обратил внимание на перемены. Чувство неприязни внутри медленно перетекает в липкую, скользкую обиду. Почему только он? Есть ли в моей жизни кто-то еще, кроме жуткого серийного убийцы? Умом-то я понимаю – нет.

И не будет.

– За языком следи, – сквозь зубы цедит Майкл. Краем глаза я замечаю, как он замахивается, но не успевает ударить – мистер Паркер входит в класс как раз вовремя, чтобы поумерить его пыл. – Мы с тобой после уроков разберемся, Гласс, не думай, что дерзость сойдет тебе с рук.

Удачи тебе, придурок. Я лениво откидываюсь на спинку неудобного жесткого стула. После уроков я готова разобраться с чем угодно, даже с Майклом и его дружками, но не сегодня – сегодня у меня совсем другие планы, так что свалю уже после этого занятия.

Сегодня день свиданий, а дни свиданий я никогда не пропускаю.

03/2013

Get the fuck outta my head, so long, sucker

I don’t wanna see you, I hate this life, whoa

Get your fingers out of my hair, you’re gone, sucker

Good luck killing me ‘cause I’m already

Already dead inside

Marcus King – Sucker

В тюрьме «Сан-Квентин» народу меньше обычного. Проходя мимо абсолютно одинаковых деревянных столешниц с прозрачными перегородками, я не вижу других заключенных. Значит, кроме меня сегодня никто не пришел.

Странно.

– Здравствуй, Аманда. – Крупный охранник у стойки кивает мне, поправляя пристегнутый к нагрудному карману формы бейдж. За почти три года меня запомнили очень многие. – Снова по доверенности? И как тебе не надоедает к нему ходить?

Будто я сама не задавалась этим вопросом гребаный миллион раз. Только вот ответа на него нет. Каждый месяц я с трепетом поглядываю на календарь и не могу объяснить себе, чего именно так жду, – в наших с монстром встречах нет ничего особенного. Мы всего лишь разговариваем, пытаемся задеть друг друга, а потом я слышу его голос в своей голове вплоть до следующего свидания.

А еще я вижу сны.

Монстр мучает меня, пытает, заставляет с пронзительным криком просыпаться в холодном поту с сердцем, бьющимся так быстро, словно в любое мгновение оно может выскочить из груди. Но иногда монстр откладывает в сторону жуткие инструменты и целует меня, только совсем не так, как несколько лет назад в сыром подвале. Целует по-настоящему, вызывая волну дрожи по всему телу, прикасается ко мне и вынуждает задыхаться от жара. После таких снов сердце тоже грозится пробить грудную клетку, но уже совсем по другим причинам.

И они меня пугают.

– Сама не знаю, мистер Фокс. – Я пожимаю плечами и забираю у него простенький бумажный пропуск. Такой же, как и каждый раз. И лучше мистеру Фоксу не знать, как я обманом заставила отца подписать доверенность. Он даже не спросил, какой «документ для школы» мы с семейным адвокатом готовили, а ведь без этой бумажки меня бы на пушечный выстрел к «Сан-Квентину» не подпустили. – Привычка, наверное.

Вредная привычка похуже табака и грязной ругани. Уж лучше выкурить столько сигарет, чтобы начало выворачивать наизнанку от удушливого дыма, чем из месяца в месяц заявляться в тюрьму. Может, и лучше, но хочется-то мне совсем не этого.

Монстр уже ждет, как всегда: смотрит из-под художественно растрепанных темных волос, сверкает глазами и даже в одинаковой для всех заключенных оранжевой робе умудряется выглядеть изящно. Интересно, у него наши встречи тоже вошли в привычку? Или он удивляется каждый раз, когда ему сообщают, что к нему пришли? Может, вообще кого-то другого ждет? А прихожу всегда я.

Терпи. Ты заслуживаешь худшего.

– Не утруждай себя неизменным приветствием, дорогая. – Его голос я слышу даже раньше, чем успеваю открыть рот, взявшись за трубку. Он ухмыляется. – Я все еще не умер.

– Я вижу, монстр, – ухмыляюсь в ответ я, и в груди расцветает противное чувство горечи. Некоторые его повадки я переняла против воли. – Жаль. Я надеялась, что хоть в этом месяце тебя наконец казнят.

– Сойдемся на том, что мне повезло. А тебе, дорогая, не очень – судя по блеску в твоих восхитительных глазах, ты умираешь вместо меня. Я так сильно тревожу твое прекрасное сознание?

Замерев, я вглядываюсь в его самодовольное выражение и крепко стискиваю столешницу свободной рукой. Монстр в курсе, что творится у меня в голове? Догадывается, что иногда приходит ко мне во сне? К горлу подступает ком отвращения, и на мгновение кажется, будто еще немного, и меня стошнит от себя самой.

В душе с новой силой разгорается всепоглощающая жгучая ненависть и что-то другое. И это «другое» монстр провоцирует взглядами, двусмысленными намеками и своим существованием. Почему он не может просто умереть? А я? Почему я не могу?

– Извращенец ненормальный. – Вот и все, что я произношу, нахмурив брови.

– Я говорил о твоем желании меня прикончить. – Паскудная ухмылка монстра становится шире. Как жаль, что нас разделяет перегородка – только она и удерживает меня от попытки приложить его головой о стену. – Но тебе, конечно, виднее. Тебе хотя бы нравится то, что ты представляешь?

«Нравится», – вторит настоящему Лоуренсу голос в голове. Живущий внутри, он точно знает, что я представляю губы монстра горячими, руки – сильными, а пальцы – длинными и ловкими. Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Ненависть. Это ненависть. Все пройдет, когда я наконец-то с ним покончу: всажу нож в сердце, сломаю сильные руки и отсеку длинные и ловкие пальцы. Тогда все закончится.

– Да, – выпаливаю я, не подумав, и тут же чертыхаюсь про себя. Но это ничего не меняет. – Нравится представлять, как я разрываю тебя на части собственными руками или заживо сдираю кожу.

– Мне льстят твои фантазии, дорогая. – Монстр смотрит мне в глаза, и я не могу отвести взгляд. Чувствую себя попавшей под гипноз змеей, таких еще в цирке показывают – и в цирке мне самое место. Или на кладбище. – Быть может, когда-нибудь тебе повезет воплотить их в жизнь.

Кажется, мы оба прекрасно понимаем, о чем на самом деле говорим. Уверена, монстр видит меня насквозь и легко считывает каждую мысль, каждое, даже самое мелкое, намерение. Что он такое? А я? Для чего прихожу сюда каждый месяц и веду с ним эти беседы ни о чем?

Потому что мне нравится. Нравятся наши разговоры, его жуткие отвратительные глаза, неприятные намеки и возможность вслух сказать о своей ненависти. Наверняка и он хочет меня прикончить, правда же? Тогда, в суде, он обещал исправить ошибку, а единственная ошибка монстра в том, что он позволил мне сбежать.

До сих пор меня мучает лишь один вопрос: «Почему?» Все остальные его жертвы превратились в отвратительные цветы, брошенные посреди парков Лос-Анджелеса в вечерних платьях, всегда красных от крови.

Шрамы на спине обжигает знакомой фантомной болью, а следом и свежие шрамы на запястьях – очередное доказательство, что я ни на что не способна, даже покончить с собой как следует не могу.

– Как поживает Ларри?

Черт бы его побрал. Я отвожу взгляд и едва заметно мотаю головой в попытках прийти в себя и сбросить непонятный и неприятный морок наваждения. Ларри. Прошло столько лет, а мне до сих пор не по себе от того, что тогда, столкнувшись с монстром в переулке у дома, я случайно назвала его по имени. Интересно, о чем он думал в тот момент? Все эти годы я опасаюсь задать этот вопрос вслух.

Лучше оставаться в неведении.

– Нет больше никакого Ларри, – огрызаюсь я. – А если бы и был, тебе я бы об этом говорить не стала.

– Теперь ты зовешь его полным именем, дорогая? – Он опирается локтем на стол, наклоняется ближе к перегородке и коротко облизывает губы, прежде чем растянуть их в противной ухмылке.

Проницательность монстра переходит всякие границы. Неужели он не врал, когда утверждал, будто меня легко прочесть? Даже доктор Браун до сих пор не догадывается, о чем я думаю на самом деле, а ведь копаться в головах других – это ее работа. Но разве монстр занимался не тем же самым? Он ведь принимал в клинике, пока полиция не пришла за ним и не упрятала за решетку.

Нет. Нет, не может быть.

Мысль о том, что Лоуренс в моей голове ничем не отличается от настоящего, уже не кажется такой сумасшедшей.

– Да чтоб ты сдох, ублюдок поганый. – Я с грохотом вешаю трубку на место, так и не дав монстру ответ. Он наверняка догадается сам.

А мне вовсе не хочется знать, угадала ли я.

Так что просто поднимаюсь с места и возвращаюсь к мистеру Фоксу. Руки мелко подрагивают, когда я сдаю пропуск. Почему? Почему монстр занимает так много места в моей маленькой жизни?

Выбравшись за пределы тюрьмы и вдохнув солоноватый морской воздух, я буквально задыхаюсь от неприязни к самой себе и задумываюсь, не стоит ли попробовать еще раз. Если и сейчас монетка ляжет ребром и вселенная не заберет ни мою, ни его жизнь, значит, я попытаюсь смириться со своими тошнотворными ощущениями.

Отец все равно ничего не заметит.

05/2013

This world is a wasteland where nothing can grow

I used to have strength, but I ran out of hope

I know it’s my fault that I’m here all alone

This world is a wasteland

Please let me go

Royal & The Serpent – Wasteland

Руки сегодня просто ужасно ноют. Очередная тугая повязка на запястье напоминает удавку, наложенные медсестрой лекарства неприятно жгут кожу, а синеющие выше локтя синяки отзываются болью каждый раз, когда я накидываю на плечи рюкзак. Жаль, так и не смогла дать Майклу сдачи, когда тот в очередной раз прицепился ко мне и отлупил. Да и в прошлый раз вышло тоже так себе. Какая разница? Я привыкла к издевкам в школе, кажется, даже научилась ими наслаждаться. Еблан Майкл понятия не имеет, что меня не волнуют его глупые придирки.

На этой неделе поседела последняя прядь волос, и ему это сильно не понравилось. Доктор Браун говорила, что это связано с пережитым стрессом, только мне седина тоже не по душе, с пшеничными волосами я нравлюсь себе гораздо больше. Или нравилась? Ведь та Аманда – совсем другой человек.

Хрен бы с ними, с Майклом и его дружками. Они не сумеют мне навредить, не смогут сделать ничего, чего не делала я сама или мой жуткий монстр. От одной мысли о нем вдоль позвоночника спускается табун мурашек. Мне до сих пор противно и страшно, и все-таки я хожу к нему раз в месяц, когда никто другой понять меня уже не в состоянии. Жду, что рано или поздно он наконец получит смертельную инъекцию, вот только вопрос, кому из нас двоих удастся отправиться на тот свет раньше, так и остается без ответа.

Монетка-то снова легла ребром.

– Я дома, – сообщаю я пустой квартире и бросаю вещи в прихожей. Отца еще пару часов не будет дома, но когда он вернется, ничего не изменится – едва ли он обратит на меня внимание. Я ведь не выгодный контракт и даже не проект с работы.

Сколько бы ни старалась, как бы ни пыталась быть правильной – ему не было и нет до этого дела. Он каждый раз говорит, что разбираться с моими проблемами должна доктор Браун, а у него нет на это времени. Он всегда чем-то занят.