Эту историю я выслушал десять лет назад в Гаване от одного русского на Старый Новый год.

Накануне я посмотрел «Щелкунчика» в Большом театре Гаваны, и после премьеры, на шумном пати, меня представили великой слепой приме – Алисии Алонсо[1] и этому человеку. Сутолока премьеры, тосты, экзальтированная среда балетного мирка, брызги шампанского не дали нам поговорить. Тогда мы с ним и решили, что потолкуем обстоятельно завтра с утра.

Назначенная беседа состоялась в лоджии небоскреба на проспекте Малекон. Эмилио, хозяин квартиры, где я останавливаюсь на пути в Мексику, принес нам кубинский кофе, напоминающий эспрессо, тростниковый сахар и ром, так что атмосфера доверительности была абсолютной. Порывы океанского бриза только подыгрывали напряженному рассказу земляка. Мне передавалось его волнение, даже легкая дрожь (а там было чему удивляться). Хотя, признаюсь, было трудно поверить в замысловатый рассказ об Изменителе: то ли аппарате грез, то ли могущественном осуществителе желаний – одним словом, предмете, имеющем характер почти что магический. Мой скепсис так до конца и не был побежден. Хотя многое меня поразило и очень увлекло, так что мы проговорили с тем русским несколько часов. И когда он окончил рассказ, я долго вглядывался в панораму Атлантики, что открывалась с тринадцатого этажа: погода испортилась окончательно, океан сделался черным-черным и стал накрапывать дождь…

Теперь рассказчика нет в живых, и я решился-таки пересказать услышанное. Хотя понимаю, что в полной мере не смогу достичь его высокого градуса – он-то был и жертвой, и свидетелем, а я – всего лишь его случайный исповедник.

Я допускаю, что мой знакомец кое-что мог и додумать, приукрасить. Возможно, рассказу чуть-чуть добавил градуса и приторный ром, и пряный аромат курений, что ветер приносил с балкона соседки Эмилио, какой-то местной пианистки: в тот вечер она наигрывала в максимальном миноре, кажется, Chan chan[2].

Допускаю, что и сам я мог что-то не расслышать, недопонять и потому исказить или истолковать превратно. (Прости меня, покойник!) Но это ведь не свойство моего сердца, а следствие прогрессирующей с возрастом тугоухости.

Да, я глохну. И врачи сказали, что скоро совсем потеряю слух…

Словом, вот во что превратился монолог того русского из Гаваны.

1977 год. Москва.

Пятницкая, 25, – Плотников переулок, 12

Им всем сказали, что они вовсе не подставки для микрофонов, а советские солдаты идеологической войны в радиоэфире Московского международного радио. Что их главный жанр – это рассказ о жизни страны, а не уход в дебри искусства, где ничего не разберешь, кроме безыдейной тематики. И весь этот доспасоссизм[3] и хемингуёвщина, которые слова доброго-то не стоят, должны быть отринуты и в литературе, и в журналистике. Или другая крайность – писатели-деревенщики, почвенники, которые подают советского человека как дебила. Это вообще никому не интересно и не нужно и отвлекает от глубокого по своей сути переживания нового витка классовой борьбы. Тем более что в год шестидесятилетия Октября планетарная политическая схватка выходит на новый этап. И уже вот-вот произойдет завершающая битв а перед окончательным торжеством главного события мировой истории, которым является победа прогрессивных сил во всем мире…

Когда инструктор горкома партии товарищ Сеткин отбарабанил, на трибуне актового зала появился главный редактор радиостанции товарищ Кике и понеслось:

– «Есть хлеб – будет и песня: недаром так в народе говорится», – пишет в замечательнейшей и ценнейшей книге воспоминаний «Целина» Генеральный секретарь нашей партии, трижды Герой Советского Союза, величайший борец за дело мира, лауреат Ленинской премии мира Леонид Ильич Брежнев. Нашим хлебом, товарищи, является наш труд. Главной удачей в этом сезоне стала, как и всегда, передача «Коммунист у микрофона». Не мне вам говорить, что это подлинное чудо, и не мне вам объяснять почему. Я слушал передачу затаив дыхание, ловил каждое слово и повторял: всё бы так делать! Казалось бы – чего же проще? Микрофон, студия и сердце, полное огня. Твори всем на благо…

Потом Кике говорил о высоком долге, о поиске новых форм на информационном поле битвы и о приближающихся Октябрьских праздниках, когда коллектив радиостанции на всех языках мира будет освещать постановку оперы Вано Инцкирвели «Красный Октябрь», премьера которой должна состояться 7 ноября во Дворце съездов и где впервые в мире образ Ленина будет воплощен могучим певцом на самом высоком уровне…

И вдруг Кике ни с того ни с сего угрожающе предупредил:

– Я знаю, что есть среди нас и те, кто, как говорится, наплевательски относится к высоким истинам, что принесли нам Октябрь и лично Ильич. Они могут быть даже и в этом зале: сидят сейчас и не пикают, а потом приходится за них краснеть в ЦК партии. Мы таких горе-луковых выявим и будем с ними по-быстренькому расставаться. Для нас эти люди лишние. А в сущности, гнильца…

После «гнильцы» Кике уже никто не слушал. Сотрудники только зевали да перешептывались в ожидании завершения традиционного и заранее известного муторного монолога.

Толику все это порядком поднадоело.

То была обычная летучка с дежурными заклинаниями и поучениями, которую проводил главный редактор. Никакого смысла в политической болтовне в Радиодоме не было вовсе: просто так было заведено уже много лет, почти как обряд исцеления в племени бушменов.

Но, пока заведенным порядком мололся весь этот вздор, Толик не мог отделаться от мыслей о странном письме, что положили ему на стол перед самым началом собрания. Конверт ничем не выделялся из общего вороха корреспонденции, разве лишь тем, что был с припиской «лично». Поэтому Толик его и вскрыл. Послание было таким: «У ваших родственников или у вас есть ТО, что вам не принадлежит. Отдайте ЭТО нам, пока не начались неприятности. Хорошо?»

Толик отнесся к письму к ак к чьей-то дурацкой шутке и, порезав его на куски, швырнул в общую мусорную корзину. Однако уже на собрании, во время бессмысленного переливания из пустого в порожнее, он снова и снова вспоминал письмо. Только теперь анонимная угроза зудела в голове. Что-то в ней было особенное. Поэтому Толик совсем отключился от происходящего и стал делать предположения, кто же мог это написать.

Как только Кике разрешил расходиться, Толик поспешил к себе в редакционную комнату и хотел было изъять порезанный конверт из мусора и изучить подробнее, но обнаружил, что пластмассовая корзина пуста. Он спросил международника-испаниста Костю Барышева, находившегося тут же:

– А что, мусор уже вынесли?

Барышев бросил безразлично, что не следит за техничкой.

Получив такой ответ, Толик насторожился. «Нет, здесь положительно что-то не то», – подумал он.

Проходя мимо буфета международного «Московского радио», он заметил Зоcьку, секретаршу товарища Кике, и решил с ней посплетничать. Они стали пить кофе. И тут подвалил Лева Сосновский. Загадочный, овеянный сплетнями, пересудами, бабьими ажитациями. Он подмигнул Толику, наклонился и сказал на ухо:

–Хочешь с Зоськой покадриться, женатый мудила? Она же курва-лимитчица! Она утратила все добрые черты людей, живущих в деревне, и, приехавши в город, присосалась к товарищу Кике. Это она к тебе почему-то благоволит, а вообще-то, у нее две клички – Фашистка и Ильза Кох[4]. Она, как немецкая овчарка, бросается на всех, кто рвется на прием к Кике. Пойдем-ка лучше на одну шикарную премьеру, там толку будет побольше, чем в нашем глубоко безнравственном буфете.

Толика удивляла прозорливость Левы: он все знал точно, все мог предсказать, а при случае сводить на закрытую вечеринку или показ. И хотя у Зоси был огромный бюст и эта рыжая, белокожая, с конопатиной сука-стерва-оторва возбуждала в нем половой инстинкт, Толик, рассудив, все же решил пойти с Сосновским.

Почему?

Да потому, что по взгляду Левы он понял: вечер предвещает какую-то тайну и интригу. Разжигая свою авантюру, Сосновский сказал ему, что сегодня для своих будет показан фильм Элема Климова «Агония». ЦК, мол, не хочет выпускать картину в прокат из-за мистики, секса, православия и откровенного облизывания Григория Распутина. Рабочий класс этого не поймет и не примет. Но для элиты и богемы было сделано исключение. В кинозале режимной гостиницы ЦК КПСС «Октябрьская» в Плотниковом переулке, где селятся тусклые латиносы и арабские боевики с фальшивыми паспортами, где невзрачные кейсы с золотом партии передают ошалевшим от кокаина сыновьям иностранных вождей, – именно тут и решили прокрутить «Агонию» навстречу шестидесятилетию Октября.

В «Октябрьской» вообще любили показывать не какую-нибудь «Волгу-Волгу», а «Вампирш-лесбиянок» с Соледад Мирандой[5] или «Гологрудую графиню» с Линой Ромей[6], «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини[7] и, конечно, любимую брежневскую «Эммануэль», с которой, как уверял всезнающий Сосновский, генсек пытался вступить в переписку.

В кинозале «Октябрьской» всегда можно было найти лишнее местечко, с невыкупленной бронью компартии Испании, Управления делами ЦК КПСС или Центрального аппарата КГБ. Но дикий аншлаг случился только однажды – на фильме «Изнасилование вампира» Жана Роллена[8], который, по слухам, тайно прилетал в Москву и на премьере в «Октябрьской» дарил зрителям афродизиаки.

Откуда про все эти слухи и показы знал Сосновский, Толик догадывался. Да и его ушлый тесть дон Балтасар намекал, что Лева парень непростой: он его однажды увидел в гостинице МИДа на набережной Тараса Шевченко, там, мол, простые люди не появляются. Про Сосновского ему твердил и неудачник Борька, который, окончив факультет научного коммунизма МГУ, устроился работать дворником в Министерство иностранных дел.

– Этот твой Сосновский – совсем не тот, кем он тут себя выставляет, – говорил он. – Держись от него подальше. Я его в таких местах видел, что не приведи господь!

Все они Леву где-то видели и что-то о нем знали, а Толик считал: если Сосновский может устроить проход на закрытый просмотр, да будь он хоть сам Мефистофель, надо пойти в эту гостиницу.

По правде сказать, половина контингента «Московского радио», где Толик работал, принадлежала к пенсионерам клана рыцарей плаща и кинжала, истории о которых вся страна лицезрела в «Семнадцати мгновениях весны».

Особая таинственность порождала и особую гордость сотрудников Дома на Пятницкой. Тут существовало общество викторианских джентльменов, которых почему-то принуждали слушать бредовые политинформации, хотя со многими героями международных новостей они были лично знакомы в своих прошлых личинах. Масок они не снимали даже на работе.

Толик, правда, к ним не относился. Его туда пропихнули по блату испанские родственники жены. Но вместе с лихими ребятами на радио он был частью низовой советской номенклатуры, получал свои маленькие и, как говаривал Толик по пьяни, унизительные блага от «кроваво-красного дьявола».

Дьявол когда-то сожрал его отца, крупного советского номенклатурщика, и закусил его матерью, но, слава богу, ее не проглотил, а, поперхнувшись, выплюнул.

«Так чего уж тут, – рассуждал Толик, отгоняя от себя все страхи, – с волками жить – по-волчьи выть!» Волки тоже были с этим согласны, когда внимательно слушали его в эфире радиостанции.

В тот вечер портье цековского отеля «Октябрьский», отличавшийся военной выправкой, проверив пропуск Сосновского и паспорт Толика, занес их данные в свой блокнот.

Но с фильмом не повезло. В самый последний момент «Агонию» Климова заменили итальянским фильмом ужасов «Кровавая церемония» с Лючией Бозе[9] в роли графини Батори[10]. Заменили безо всяких извинений, сообщив лишь, что эта картина ничуть не хуже и к тому же воочию показывает уровень морального разложения западной поп-культуры.

Увидев на экране обнаженную Бозе, принимающую ванну из крови девственниц, Толик нервно пробормотал:

– Боже, какая сила в этой красавице! Она умеет выставить себя. Ух, какая чертовка!

– Еще бы! Ты, наверное, старик-сексуалыч, немало таких в жизни встречал? – подколол Сосновский.

–Эта бестия еще и жена тореадора Домингина![11] – восхитился Толик.

Сосновский как будто не придал этому факту значения, хотя оценил стать и сексуальность мрачноватой дивы.

Просмотрев фильм, друзья решили обсудить его в местном баре.

Перед входом в цековский шалман стоял новый цербер, и процедура с пропусками и паспортами повторилась.

– Эта гостиница – какой-то лабиринт, – раздраженно выпалил Толик, – за каждым поворотом тут тебя ждет новый охранник!

– Да не кипятись ты, – сказал примирительно Сосновский. – Охранники – это элементы статуса исключительности и привилегированности. Чем выше уровень, тем больше охранников у дверей.

В этот момент из-за колонны вынырнул однорукий Эухенио. Он был испанским эмигрантом и приятелем тестя Толика. Пожилой, одевавшийся как попугай, он частенько раздражал всякими вопросами, назойливостью, поучениями.

– Вот не ожидал тебя увидеть на такой откровенной картине, – сказал испанец. – Ведь она настолько порочна!

– Мне уже давно исполнилось шестнадцать, Эухенио. Или вам это неизвестно? – вспылил Толик.

– Я просто спросил тебя, увидев, что ты без жены, – продолжал испанец.

– Поверьте мне, а еще лучше зарубите на носу – я живу в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма! И еще, пожалуйста, держитесь от меня подальше! – выпалил раздраженный Толик. – А то, знаете, хотя мои русские гены меня сдерживают, но кавказские подбивают немного вас помять.

Эухенио, кисло улыбаясь, поплелся из бара, а Толик проводил его взглядом, полным презрения.

Только удобно примостившись за барной стойкой, он смог успокоиться. Выпив, Толик принялся раскладывать «Кровавую церемонию» по полкам, разглядев в ней то, чего и быть там не могло. Но Сосновский, хоть и был благодарным слушателем, оборвал Толика, обозвав испанский фильм «сусальной мистикой», сварганенной еще при фашисте Франко. Нашел, что там чрезмерно много крестов, монахов, голых баб и мужиков, ну а напитки из якобы человеческой крови цвета клюквы ему показались откровенной лажей.

Однако, отхлебнув «Кровавой Мери», Сосновский сдул свой критический пафос. Он перестал замечать приятеля и принялся строить глазки смазливой аргентинке, примостившейся за соседним столом. Он стал нахваливать ей Толика и нагло заявил, что у них обоих есть для нее эмоциональный план, который сделает поездку в красную Москву просто незабываемой.

Но аргентинка у Левы не клеилась. А когда Сосновский назвал ее chica, то есть девочка, она строптиво поправила: «Я тебе не чика, а сеньорита». И показала ему средний палец правой руки.

Вот в тот момент Толик почуял тревогу, да так сильно, что у него аж заныло плечо. Он обернулся и заметил глаза, которые смотрели на него из-за стола в дальнем темном углу барного зала. Они жили сами по себе, то мерцая по-кошачьи, то затухая, словно их и нет. Но Толик чуял этот взгляд, даже не оборачиваясь. А Сосновский настырно клеил аргентинку, видимо считая это делом престижа.

Но вдруг Лева оглянулся именно на «кошачьи глаза» и сделал какой-то знак. Ну то есть даже не знак, а легкое движение рукой, которое можно было бы счесть случайностью. Но Толик сказал себе: «Э… что-то здесь не так». Аргентинка на ухаживания не велась, и, тогда бросив гиблое дело, Сосновский обернулся и спросил приятеля:

– А что у тебя-то новенького?

–Новенького? Веду целый цикл передач о советской опере на языке индейцев кечуа. Сегодня пересказывал им душераздирающие либретто опер «Аршин Мал Алан» Узеира Гаджибекова[12] и «Абесалом и Этери» Захарии Палиашвили[13]. Говорил, говорил, а сам представлял, как где-то в Андах у жерла вулкана сидят эти пастухи в окружении лохматых лам и слушают мои байки, наблюдая опасное извержение.

– Толь, эти твои индейцы Европе сифилис подарили, – печально произнес Сосновский, – они ведь спали со своим скотом и заразились от него этой дрянью. Вот что принесло нам всем открытие Америки. А мы теперь все это давай расхлебывай…

– Так-то оно так, но ведь эти индейцы – они создали великую культуру… Они ведь такие там пирамиды и города построили… – стал защищать аборигенов Толик и вдруг спросил в лоб: – Скажи мне, Лева, а что за человек сейчас за нами наблюдает?

Сосновский, не поворачиваясь, ответил:

– Да из Шестого управления КГБ, наверное. Сейчас мы с тобой под микроскопом. И все про нас известно. Как будто бы.

Сосновский ухмыльнулся, а Толик демонстративно обернулся на смотревшего: тот продолжал буровить их глазами. Ему явно что-то не нравилось. Но что?

– Толь, да не обращай внимания. Работа у него такая, – продолжал Сосновский. – Ты мне лучше вот что скажи – у тебя никто из знакомых там адвокатов, или врачей, или просто евреев или армян не собирает индейские безделушки из Мексики, приличные вещи из золота и даже платины? Ведь такие же встречаются в Москве? Правда? Твоя жена Кармен общается с актрисой Павловой, а она имеет большой авторитет среди антикварных дельцов. Я эту бабусю пару раз видел с такими додиками! Может быть, она что-то знает? Про мексиканские фетиши ходит много легенд по Москве. Их, кажется, привезли сюда испанские эмигранты? Есть люди, которые могли бы их купить. Серьезные, влиятельные, с большими возможностями и на условии полной анонимности.

Толик смерил взглядом Сосновского. Тот натянуто улыбнулся. До того неестественно, что казалось, у него на лице пластмассовая маска.

– Знаешь, Лева, – ответил Толик, – у масонов есть такая мистическая фигура – «лев в молчании». Помолчу-ка и я лучше. Хотя нет, постой… А сколько стоит то, что мы здесь выпили?

Толик потянулся в карман за деньгами.

– Брось, – дружески ударил его по плечу Сосновский. – Это ничего не стоит. Бар входит в систему управления делами ЦК партии, за его счет мы и выпили. Ведь мы же с тобой бойцы идеологического фронта.

– Мы с тобой оба иезуиты, но каждый по-своему, – посетовал Толик.

Сосновский добродушно рассмеялся.

– У лжи есть такая сладость, которая мозг затуманивает, она называется надеждой. А ясность-то всегда негативна. Я, конечно, про себя говорю, – пояснил Толик.

– Какой же ты бука, честное слово! – Лева обернулся к тому самому типу и нагло подмигнул ему, чем, кажется, смутил наблюдателя.

Распрощавшись на крыльце гостиницы, каждый пошел своим путем: Лева на метро, а Толик по Плотникову переулку к Арбату. Проходя мимо гастронома «Диета», он взглянул на горящее окно на втором этаже прямо над магазином. Там, за шторой темнела тень его тестя дона Балтасара.

«А может, к нему имели отношение вопросы Левки об индейских безделушках? – размышлял Толик. – Ведь тот в последние дни нет-нет да и спрашивал о тесте».

Дон Балтасар был человеком тяжелым. И кроме того, часть своей жизни усердно скрывал, не допуская туда ни дочь, ни уж тем более зятя.

Однажды после любовных утех в спальне Кармен призналась Толику, что у отца есть какая-то неприятная тайна. В нее, кажется, посвящена и мать. Но при Кармен родители не обсуждали этого. Она слышала лишь обмолвки или обрывки фраз, ловила намеки, ясные только им, или понимала, что там, где те замолкали, начиналась большая семейная тайна. Полной уверенности в подозрениях у нее, конечно, не было, до тех пор пока она не услышала, как отец сказал: «Только не при Кармен. Ей все это знать не надо. Ты поняла?»

Тайн Кармен боялась. Впечатлительная и суеверная, она подозревала, что это не просто родительский секрет, а нечто похожее на родовое проклятие. Ее подозрения касались давних времен Гражданской войны в Испании, но она лишь строила предположения. Страхи Кармен, в которых она искренне призналась мужу, развеселили Толика. Он в шутку поклялся ей, что раскроет семейную тайну и снимет родовое проклятие.

– Тебя никто за язык не тянул. Теперь ты просто обязан найти эту тайну, иначе ты не мужчина. Ведь ты дал слово своей женщине. Это все равно что присягнуть, – сказала тогда Кармен.

Хотя их беседа была короткой, Толик почему-то запомнил ее. А тем вечером, возвращаясь после кино, он долго разглядывал в окне тень тестя – дона Балтасара.

1977 год. Москва.

Арбат, 43

Проблемы начались, когда дон Балтасар решил уехать на Кубу. Он принял для себя решение проститься с арбатской квартирой для того, чтобы окончить век на теплых Карибах. Это было лучшее место, чтобы скоротать финал жизни, полной тревог: не в больничной палате и не на морозном ветру в Москве, а погружаясь в сладкие сны на нежном песке южного побережья у Плайя-Хирон[15] или в прогулках вдоль изумрудных лагун Хардинесдель-Рей[16].

Приятное раздражение наступало у него всякий раз, когда он нервно начинал твердить себе:

«Давно нужно было послать все к черту и улететь на остров».

Как там было здорово, когда в юности он гостил у брата в Гаване, пил с ним ром, а потом ездил ловить омаров на побережье в Пинардель-Рио! Братишка перебрался туда из Испании в поисках счастья и дармовой жизни.

В первый раз они ступили на карибский пляж в грозу. Но едва буря улеглась, братья босыми вышли на берег, забросанный водорослями. Они молчали и смотрели на запад, где черные тучи тушили пылающее солнце. Из облачных прорех молниями вылетали длиннокрылые птицы-фрегаты и неслись над волнами, как ангелы рискованной свободы.

Пряный бриз дул с бурого кипящего океана на запад, куда уходил тайфун, накрывая крошечный кораблик, клевавший горизонт. Он мог утонуть в любой момент, свернув в жерло гигантского водоворота, но рука судьбы заставляла его продолжать мучительную жизнь, бороться до конца, покуда стучит мотор.

А на берегу царила божественная тишина.

Какое это было счастье, какое чувство свободы! Даже погружаясь в сон, он мечтал о золотых от щедрого солнца пляжах, о благоухающих пряным табаком полях, вдоль которых на двуколках ездят местные крестьяне в ковбойских шляпах.

Там в туфовых долинах на горячих камнях дремлют угрюмые игуаны, а ветер шепчет всем опьяняющую тайну: «Космос всегда с тобой. Звезды светят всем. Луна обнадеживает сбившихся с пути. Ты будешь счастлив наконец!»

– А далеко ли отсюда до Мексики? – помнится, спросил он тогда брата.

– Представь, Юкатан всего в ста километрах, – отвечал тот. – Я был там и видел пирамиды индейцев. И даже познакомился с одним колдуном, который за де – сять мексиканских баксов предсказал мне будущее и подарил обрубок волчьей лапы как амулет от несчастий.

Так говорил брат Балтасара, романтик и фантазер.

Какой же сильной была мечта вернуться на тот берег, а может быть, и к тому давнишнему разговору о судьбе! Забыть это было нельзя.

«Давно нужно было уехать на Кубу»,– убеждал он себя много раз на дню и вспоминал Гавану, где вечерком на задумчивый Малекон[17] высыпает толпа. Зеваки в романтическом безделье фланируют вдоль парапетов, что-то втирают своим женщинам, кичатся дурацкими выходками.

Он думал, как было бы здорово присесть там в маленьком кафе, прямо на набережной и опрокинуть чуть-чуть «Куба либре», а может, и не чуть-чуть, а набраться до зеленых чертей, потому что без aguardiente y la cerveza, то есть без пива и водки, эту жизнь никогда не понять.

И когда на узких приемах в Кремле появились молодые хозяева Гаваны в военной форме, он полюбил их за патетический гонор и за желание блеснуть. Ну и за страсть к жизни, конечно.

Тогда он подумал о Кубе всерьез.

Случай представился 26 июля, в день штурма казарм Монкада[18], когда его пригласили в кубинское посольство. Там дон Балтасар разоткровенничался с приехавшим в Москву comandante primo о том, как было бы чудесно, если бы его старые кости приютили в Гаване, ведь бытие не бесконечно.

Прихлебывая «Столичную» и помахивая сигарой, Фидель сказал: «Конечно, приезжай. Поселим тебя в буржуйских апартаментах в Мирамаре. Раньше там жил один жирный гринго из мафии. Там есть патио с фонтаном и сад, где круглый год пахнет можжевельником и самшитом. Будешь сидеть себе на балконе, курить вечерами ароматные cohiba[19] и вспоминать свою славную жизнь. Ведь ты же, Балтасар, коммунист старой гвардии. А если тебе что-то потребуется еще – скажи это старине Луису Бланко. А Луис передаст мне. Я знаю: красные испанцы – особое братство».

Луис Бланко был старинным другом Балтасара, испанским пилотом, когда-то летавшим со Сталиным в Тегеран. Грузный и грозный, он был воплощением силы, не желавшей считаться с обстоятельствами, предпочитал лишь путь напролом. Но самое важное – Луис знал все темные аллеи в Кремле, хотя и жил в Гаване. Он по собственной воле уехал когда-то из СССР на Кубу, нашел там в горах партизанскую армию Фиделя и стал ее военным инструктором. По крайней мере Луис хотел, чтобы все думали, что все было так просто. Настоящие подробности он оставлял за скобками.

В тот вечер Бланко тоже был на приеме и вспоминал с доном Балтасаром молодость, Испанию и Гражданскую войну. Тогда, озирая Мосфильмовскую с посольской крыши, затянутой тентом, они считали, что все мечты будут теперь осуществлены, и поднимали ледяной «дайкири» за это и по традиции их юности за русских танкистов.

Потягивая коктейль, Луис Бланко сказал:

– Волки прорываются стаями, а шакалы по-оди ночке. Волки рассчитывают, что из них хоть кто-нибудь выживет, а шакал считает, что выживет именно он. Ну а дальше начинается судьба, ведь погибнуть могут и те и другие. Так что дело только в сраной морали. Ну и в братской крови, без которой нам, волкам, не жить.

Балтасар соглашался с нехитрой притчей. Разоткровенничавшись, он сказал в тот миг Луису:

– В жизни всякое бывает, брат. И я тебя прошу: если старость сковырнет меня или что еще случится – помоги моей дочери Кармен.

Своим визитом в Москву Бланко был обязан белому медведю, которого Брежнев подарил Фиделю со словами: «Он шел через льды от Северного полюса, чтобы увидеть живого Фиделя». Именно за зверем Бланко и прилетел на своем «Ан-12», о чем похвастался Балтасару, добавив:

– А хочешь, я захвачу и тебя? Уже завтра сядем в Гаване! Смотри, другого раза может и не быть.

Так быстро собраться дон Балтасар, конечно же, не мог. Но это предложение и сказанное Фиделем на банкете задушевное «Конечно, приезжай» сильно завели испанца. Он представил, как придет в понедельник на работу в Центральный партийный архив и скажет в отделе кадров, подбоченясь: «Увольняюсь, лечу в Гавану! А то что-то я давно не грел свои кости и не дымил сигарами».

Он рассказал об этой идее и жене, а она посчитала ее лучшей из возможных. Лаура только забеспокоилась: кто же вместо нее будет возглавлять испанскую секцию Союза советских писателей?

– Они без тебя не выживут, – согласился дон Балтасар, – эти полторы калеки. Что они вообще могут написать?

Язвительность не понравилась Лауре.

– Послушай, это мой кусок хлеба, и нас с тобой он тоже кормит…

Балтасар обнял ее и сказал:

– Я просто хочу умереть в теплой стране, мне грустно даже думать, что мой прах будет вмерзать в лед.

Но в первые дни осени Лаура скончалась от сердечного приступа, и тогда желание уехать на Кубу стало для Балтасара просто нестерпимым. Он говорил об этом днем и ночью Кармен. А когда уставал об этом говорить, заключал свою тираду заветной фразой: «К тому же я уверен: что бы ни случилось, Луис Бланко выполнит то, что обещал…»

Никто до сих пор не знает, кем в действительности был тот таинственный Луис Бланко. И почему в 1945 году он командовал отрядом СМЕРШ, который по поручению маршала Жукова вылавливал эсэсовцев в центре горящего Берлина. И почему он спокойно колесил по всему свету, выныривая то в испанском Толедо, то в мексиканской Мериде, то на Микояновском мясокомбинате во время пуска пятой очереди конвейеров по производству докторской колбасы.

Он ведь тоже когда-то работал на Пятницкой, 25, в испанской редакции московского радио. Там до сих пор в отделе кадров лежит его личный бланк с последней скромной записью: «Спецкомандировка по линии ЦК партии».

И вот в воскресенье днем, когда старый мечтатель дон Балтасар наблюдал за Арбатом, он отметил, как невзрачный шнырь в сером пальто появился из Спасопесковского переулка и, заскочив в магазин «Консервы», взял стакан яблочного сока.

Покупатель был отлично виден из-за стеклянной витрины, особенно в театральный бинокль. Потом, выйдя на улицу, субъект долго маячил у фасада магазина, поглядывая на противоположную сторону Арбата – на окна на втором этаже, прямо над вывеской магазина «Диета». К наблюдателю подвалила жена с ребенком. Шнырь что-то талдычил женщине, а потом осекся и посмотрел на стоящего в окне дона Балтасара. Эту семью шнырей испанец видел уже не в первый раз.

Вскоре у кафе «Риони» появился еще один, на этот раз пожилой топтун, косивший под библиофила. Впрочем, может он им и был, что легко совмещалось.

Библиофил, клюя носом, пересек улицу перед троллейбусом, прошел мимо «Консервов» и прилепился у витрины кафе «Ленинградское», где увлекся чтением романа Серафимовича «Железный поток».

Еще один тип, в роли студента, приплелся по Арбату со стороны «Смоленского» гастронома. Зайдя в кафе «Диета», он взял себе дрочёны и компот, присев у стеклянной витрины, чтобы оттуда лучше видеть фасад серого дома. Был и четвертый – «пролетарий»: он спокойно зашел во двор дома, где грузчики «Диеты» курили с шофером «батона» после оформления накладной.

Четыре серых типа были рядом, видели друг друга и не старались быть незамеченными для того, кто их наблюдал.

Дон Балтасар давно уже жил в квартире за арочными окнами на втором этаже над магазином «Диета». Это ведь испанцу показывали себя топтуны. Они демонстрировали чью-то волю. Кто-то считал, что дону Балтасару следует понервничать, а не мечтать о райской Кубе.

Если же говорить начистоту, то топтуны были связаны не с настоящим дона Балтасара, а с его мутным прошлым, в котором имелись всякие кляксы, и не только от чернил, но и от других, органических, веществ.

В дни Гражданской войны в Испании дон Балтасар был комиссаром красной контрразведки в Валенсии. На лямке его лакированной портупеи болтался назидательный пистолетище, рубашка цвета хаки полиняла от тяжких трудов, а фуражка с огромным козырьком была знаком его большого чина и власти над многими людьми.

В те дни дон Балтасар дал свою «клятву Сталину» и свято, как считал, исполнял потом долг в подвалах монастыря Святой Урсулы, где находилась его ЧК.

Это его ребята позировали тогда перед фотоаппаратами газетчиков с вытащенными из церковного реликвария костями и черепами святых и блаженных в соборе Святой Марии Валенсийской. Это они подожгли скамьи и исповедальню в часовне Святого Грааля. Тогда вся прошлая жизнь стала историческим хламом, который нужно было вымести и развеять по ветру раз и навсегда!

Балтасар презирал тогда всех этих mantis religiosa[20]. Единственное пророчество, в которое верил сам, звучало предельно коротко: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». Поэтому тогда он и кричал в соборе: «Гоните всех этих дармоедов-богомолов к чертовой матери!»

Дон Балтасар любил вспоминать дни романтической молодости, нервное ¿Que pasa?[21] по телефону из министерства обороны и стоявший на рейде Картахены советский сухогруз «Комсомол» с красным серпастым флагом на мачте.

Да и конечно, дон Балтасар никаким доном не был, но так иногда его называли между собой ветераны испанской Гражданской войны, доживавшие свой век в Москве фанатики-коммунисты.

Он родился в небольшой бедной деревеньке в Андалусии, был по профессии механиком и считался человеком высокограмотным и правдолюбивым, почему и встал в ряды коммунистов. Когда республика пала и войска отступили к французской границе, он с женой уже переехал в Москву, прописался в арбатской квартире.

На стене гостиной он повесил фото загадочного и представительного американца. На снимке тот стоял спиной и лишь едва поворачивал голову, так, как будто открывал дверь, ведущую в большой внутренний двор дома. Профиль был сильно смазан, хотя, присмотревшись, можно было предположить, как тот выглядел.

И если, бывало, кто-то из гостей спрашивал дона Балтасара: «А что это у тебя там, у зеркала, за пижон такой? Жирный сытый гринго?» – хозяин квартиры тотчас кивал, поясняя:

– Это Блэкстон. Мы с ним занимались контрабандой оружия для войск республики. Он подвозил пушки из Перпиньяна к нашей границе с Францией. А там его встречал я с ребятами из Пятого полка.

– А почему из Перпиньяна? – бывало, тормошил дона Балтасара въедливый испанский старичок.

– Там жили его жена и дочь. В небольшом отеле, окруженном садом с розарием. Он любил их больше всего на свете. Милая была семейка, очень сентиментальные люди. Да и какая тебе разница, что из Перпиньяна? Он делал свое дело – мы свое. Ты же знаешь, крови там всем досталось.

В потертом коленкоровом альбоме дона Балтасара имелись и другие исторические фото.

То он представал на пороге дома Василия Сталина на Гоголевском бульваре, среди бойцов диверсионного отряда НКВД, то у неприметного барака на улице Берии в Кунцеве.

В дни большой войны дон Балтасар научился проходить сквозь фронты и минные поля, минуя немецкие кордоны и даже заградительные отряды НКВД. Он знал пять языков и был ценным кадром на Лубянке.

Но и тогда он не думал о своей смерти, да и презирал желторотых неврастеников из СМЕРШа, чуть что хватавшихся за кобуру и размахивавших над головой вороненым пистолетом. «Говноеды, им фриц-то никогда в лицо не дышал!» – мог, разнервничавшись от воспоминаний, совершенно запросто сказать жене, рассчитывая, что уж она-то точно поймет, о чем он.

Однажды ночью под Зубцовом испанец повалил немецкого офицера в сугроб и, зажав ему рот рукой, ждал, когда мимо проедет патруль полевой жандармерии. За это время немецкий «язык» откусил и проглотил его мизинец – но дон Балтасар не разжал руки: он дал клятву Сталину, а это ведь было не просто так!

Когда закончилась война, дон Балтасар привез из Берлина не трофейную галантерею, не аккордеон и не чужое постельное бельишко, а «люгер-парабеллум» с десятком обойм. И как только жена уходила по воскресеньям за покупками, он доставал из столового ящичка фибровый бокс и смазывал пистолет солидолом.

С каких это забот он так рьяно лакировал опасную машинку? Чего ж он боялся, этот непробиваемый дон Балтасар?

Он знал, что рано или поздно кому-то точно понадобится его старая жизнь. Он никому об этом не говорил. Разве разок-другой жене с пояснением что «это» будет, потому что «это» долг дьяволу. А жена понимающе кивала:

– Ну да. Блэкстон?

– Блэкстон, – кивал он.

Вот почему в тот день терзаемый предчувствиями испанец обозревал Арбат, вспоминая 1937-й, Валенсию и того Блэкстона, что оборачивался на него со старого фото и знал большой секрет Балтасара.

1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23

Теплым вечером у парадного подъезда отеля, у того места, где находился пост пулеметной роты и невысокая баррикада из мешков с песком, стояли «доджи», «форды», «испаносюизы». Двери авто были нараспашку. Высунув ноги на мостовую, в них сидели и лежали загорелые, спортивного вида блондины в военной форме. Все эти шоферы были не испанцы.

Они частенько скучали, ожидая появления строгих боссов, которые уезжали с ними в ночь и возвращались уже под утро. Охрипшие, потные, в состоянии психического надрыва, начальники влетали в «Метрополь», и настороженный портье с колючими глазами услужливо вызывал лифт.

Это была не тихая гавань для туристов и не «кусочек старой Испании перед ареной для корриды», как пишут иной раз в теперешних бедекерах. Тут каждую секунду морзянка молилась красной Москве, заклиная прислать оружие, инструкции и новых бойцов видимых и невидимых фронтов. Отель был советским посольством.

Именно в его дверях и появился плечистый тип, сильно смахивавший на Роберта Тейлора[22], но этот статный мужчина был из Москвы. Плечистый портье у стойки слева от лифта тут же набычился, гостя окружили перепоясанные пулеметными лентами охранники-сербы, но вышедший из лифта Наум Эйснер разрядил тревогу, радостно крикнув:

– Александр Михайлович! Ну наконец-то! Так вас тут все ждали! Хорошо доехали?

Они обнялись, потом Эйснер сказал сербам:

– Возьмите чемоданы, несите их на седьмой этаж. А мы поедем лифтом.

На пороге номера, поблагодарив Эйснера и провожатых, Соколов закрыл дверь и выглянул в окно: широкий проспект вправо уходил к вокзалу. Напротив фасада краснела кирпичная арена для корриды.

Он принял душ, побрился и решил в день приезда не навещать посла, уединился у себя в номере. Ему было приятно, что начался дождь и штормовой ветер уютно свистел за окном. Блаженно распластавшись на широкой кровати, он погрузился в глубокую дрему. Однако скрипнули половицы, насторожив жильца. Он потянулся к кобуре на тумбочке…

Но половицы могут скрипеть и сами по себе, а не только оттого, что кто-то проник в комнату. Разве что призраки.

Скрип сбил к черту весь сон, и начался невроз последней недели: Соколов вспомнил, как очутился в Испании.

Эта история могла его погубить.

Все должно было пойти совершенно иначе. Но…

Когда он с семьей вышел из поезда на Белорусском вокзале и служебный «паккард» полетел по улице Горького, Соколов наслаждался тем, что всюду слышалась русская речь. Трепет алых шелковых знамен на площади Маяковского заставил его выпрямиться и прошептать: «Это великий момент! Это даже сильнее, чем я представлял!» Навстречу автомобилю из центра Москвы летел огромный аэроплан «Климент Ворошилов». Он закрывал полнеба, а рядом с каждым его крылом парили по два истребителя. Из всех громкоговорителей на столбах неслось: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!»

О переполнявших его чувствах Соколов разоткровенничался в Центральном аппарате с начальником главка Слуцким:

– Я не встречал в Европе такой яркой энергии. Она пульсирует всюду. Кажется, что это особая субстанция, которую можно ощутить только горячим сердцем. Даже асфальт тут пахнет пряным кипарисом.

В тот момент Соколов считал, что навсегда возвратился в Москву. Он больше не хотел опасных командировок, предпочитая обживать столичную квартиру и обставлять кабинет на Лубянке. Теперь мечталось о семейном счастье, покое, скучной жизни и переводе в транспортное или экономическое управление. Об этом он прямо и сказал Слуцкому, попросив понять его и уважить…

Тот с добродушной улыбкой кивнул и передал ключ от архива секретных текущих документов. Но, когда Соколов уже решил уходить, вдруг сказал:

– Ты сам видишь: страна расправила могучие крылья. Раздавить нас не получилось. Сегодня я думаю, что всех нас придумали великие художники эпохи Возрождения. Они дали нам мускульную энергию и научили широте мысли. Иначе бы и не получился наш могучий СССР. Послезавтра приходи в Дом культуры «Динамо», там состоится бал для сотрудников. Мы будем отмечать наше Первое мая.

– А кто это «мы»? – поинтересовался Соколов.

– Мы – это красная лейб-гвардия и ты в том числе. Теперь все будет так, как и должно быть у аристократии нового мира. Мы тем заносчивым типам, что в Европе, ни в чем не уступим. В нас клокочет нарождающийся космос, новая кровь зари человечества. И это всерьез и надолго. Это даже навсегда, Сашка!

Бал, о котором говорил Слуцкий, оказался достойным Вены или Парижа. Тут были все приметы светского раута: вечерние платья, смокинги, джаз, светские львы и светские львицы, «Абрау-Дюрсо» и черная икра.

Подвешенный под потолком шар со множеством зеркальных призм вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая блики. Они создавали гипнотический эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».

В какой-то момент из толпы танцующих вышел Семенов – старый знакомый из жестких операций.

Они никогда не были близки, но за бокалом шампанского тот вдруг, разоткровенничавшись, сказал, что мечтает уехать в Испанию и знает, что все документы, подготовленные Слуцким, уже лежат в ЦК. Теперь надо было только пройти инстанцию и улететь в спецкомандировку в Мадрид. На полуострове начинается гражданская война, а в сущности, война идеалов, и туда отправляются люди из СССР. Семенов был в приподнятом, даже взвинченном настроении. Это передалось и Соколову: он оттаял, ожил и поздравил приятеля с назначением.