Малый удельный вес офицеров-русистов среди сотрудников разведорганов МГШ был обусловлен тем обстоятельством, что в отличие от армии флот не рассматривал Советский Союз как основного противника, отводя с 1907 г. эту роль обладавшим более мощными ВМС США и Великобритании. Данная установка была закреплена в принятом в феврале 1923 г. при непосредственном участии премьер-министра Японии адмирала Като Томосабуро «Курсе национальной обороны империи», гласившем в части СССР: «В ближайшем будущем, с точки зрения национальной обороны империи, весьма вероятно столкновение с иностранными государствами, и целью наших военных приготовлений является подготовка к возможной войне с имеющими мощный экономический и военный потенциал США. Что же касается нашей политики в отношении граничащих с нами Китая и России, наряду с проведением мероприятий по налаживанию с ними добрососедских контактов, необходимо постоянно готовить наши Вооруженные силы для оказания на них давления»[37].

Поэтому программы развития японского флота с 1923 г. разрабатывались в первую очередь для противодействия ВМС США, а уже потом Великобритании, тогда как Советский Союз в них не фигурировал. Об этом отмечалось в рекомендациях образованного в октябре 1927 г. Комитета по изучению проблемы сокращения военно-морских вооружений под председательством бывшего начальника 3-го отделения МГШ (1922–1923), а на тот момент заместителя начальника МГШ вице-адмирала Номура Китисабуро, которые он представил военно-морскому министру 25 сентября 1928 г.: «Цели военных приготовлений ВМФ империи [до окончания срока действия Вашингтонских морских соглашений в 1936 г.]: во-первых, быть сопоставимыми с ВМФ США как главным противником и с ВМФ Великобритании, а, во-вторых, быть способными противодействовать военно-морской мощи, которую бы использовала на Дальнем Востоке одна из вышеперечисленных стран, а также обеспечить безопасность морских сообщений между метрополией и, как минимум, материковой частью Азии к северу от Тайваньского пролива»[38].

Хотя на фоне усилившейся в первой половине 1930-х гг. напряженности в отношениях между Москвой и Токио «Курс национальной обороны» в июне 1936 г. был скорректирован руководством империи в сторону усиления военных приготовлений против СССР, и в новой редакции главным противником японского флота оставались ВМС США[39].

Это обусловило возраставший после Вашингтонской конференции (1922) удельный вес американского направления в деятельности флотской разведки: если в конце декабря 1922 г. в США работало всего 7 резидентов японского флота (2 сотрудника ВМАТ и 5 языковых стажеров) против 13 в Великобритании и 7 в Германии, то уже через год – в январе 1924 г. – их стало 10 (3 сотрудника ВМАТ и 7 стажеров) против 12 в Великобритании и 8 в Германии, а к февралю 1931 г. в США находилось 9 японских офицеров (3 сотрудника ВМАТ и 6 стажеров) против 8 во Франции, 6 в Германии и 5 в Великобритании.

В дополнение к отправке в Америку языковых стажеров РУ МГШ попыталось в 1932 г. развернуть там нелегальную резидентуру для сбора информации об американском флоте и организации связи с агентурой в случае начала войны. Ее возглавил бывший офицер английской морской авиации Фредерик Ратлэнд («Синкава»), завербованный ВМАТ в Великобритании капитаном 1-го ранга Такасу Сиро в 1932 г. Хотя Ратлэнд успешно легализовался в Лос-Анджелесе в 1933 г., организовал несколько коммерческих фирм-прикрытий и завязал знакомства с офицерами американского флота, в октябре 1941 г. он был депортирован в Великобританию, где его арестовали по обвинению в шпионаже, так как английская Школа правительственной связи еще в середине 1930-х гг. начала чтение шифропереписки японского военно-морского атташе в Лондоне с Токио, что послужило основанием для разработки «Синкава» британской и американской контрразведками. Кроме того, вспыхнувшее в январе 1932 г. шанхайское сражение между японской и китайской армиями с участием императорского флота вынудило РУ МГШ направить значительный контингент своих сотрудников в резидентуры в Шанхае, Пекине, Нанкине, Ханькоу и Гуанчжоу[40]. В то же время численность работников РУ МГШ в СССР в 1925–1941 гг. – 2 чел. (ВМАТ и его помощник) – за исключением 1937–1940 гг. оставалась неизменной, так как в отличие от армии флот не стал договариваться с советским правительством о возобновлении взаимных языковых стажировок морских офицеров.

Основным объектом разведывательных устремлений военно-морской разведки Японии на советском направлении в 1922–1945 гг. являлся ТОФ, поскольку в соответствии с утвержденной в феврале 1923 г. «Программой применения Вооруженных сил» в случае возникновения конфликта с СССР императорский ВМФ должен был завоевать господство на Тихом океане, обеспечить транспортные перевозки армии на континент и во взаимодействии с ней захватить Владивосток и другие важнейшие районы. Если же советское командование планировало перебросить свои ВМС из европейской части страны на Дальний Восток, японский флот должен был разгромить их во встречном сражении[41].

С рядом дополнений эти задачи были поставлены флоту в обновленной правительством в июне 1936 г. «Программе применения Вооруженных сил» и разработанном МГШ на ее основе оперативном плане на 1937 г.: изначально уничтожить корабельную группировку ТОФ в Приморье, на Северном Сахалине и Камчатке, авиационную группировку в Уссурийском крае, взять под контроль побережье советского Дальнего Востока, блокировать Корейский, Сангарский, Курильские проливы, пролив Лаперуза, а затем совместно с армией овладеть Владивостоком, Нижним Приамурьем, Северным Сахалином, бассейном реки Амур и при необходимости высадить десант в Авачинской бухте[42].

Поэтому основными задачами флотской разведки являлись изучение органов военного управления, корабельной и авиационной группировок ТОФ, его материально-технического обеспечения и мероприятий боевой подготовки, организации системы базирования, связи, береговой, противовоздушной обороны, состояния судостроительных и судоремонтных заводов на Дальнем Востоке, оценка планов модернизации и укрепления советского флота на Тихом океане. Попутно РУ МГШ вело непрерывный сбор информации о Рабоче-крестьянском Красном флоте (РККФ) в целом.

Состояние советского флота на Дальнем Востоке в 1922–1931 гг. было удручающим. После ухода японских экспедиционных войск из Приморья осенью 1922 г. в наследство советским властям практически не досталось боеспособных боевых кораблей, поскольку 24 октября командующий Сибирской флотилией контр-адмирал Г. К. Старк увел из Владивостока в корейский Гэндзан (Вонсан) и далее в Манилу 38 ее вымпелов.

В этой ситуации 17 ноября 1922 г. Реввоенсовет (РВС) СССР учредил должность начальника Морских сил Дальнего Востока с подчинением ему всех флотских формирований на Тихом океане и на Амуре. В состав МСДВ вошли Владивостокский морской отряд судов (1 эсминец «Бравый», 2 миноносца «Лазо» и «Потапенко», 1 посыльное судно), Амурская речная военная флотилия (5 канонерских лодок, 2 бронекатера, 1 посыльное судно), Владивостокский военно-морской порт (1 ледокол, 2 плавкрана, 3 катера), Служба наблюдения и связи, Владивостокская отдельная флотская рота. Численность личного состава МСДВ на 31 декабря 1922 г. составила 1424 чел.[43]

Боеспособность оставшихся кораблей была крайне низкой: для того, чтобы уничтожить белогвардейские отряды на Камчатке, в районах Охотска и Аяна, командование МСДВ было вынуждено мобилизовать в ноябре 1922 г. – мае 1923 г. в качестве вспомогательных крейсеров пароходы «Главком Уборевич», «Ставрополь», «Индигирка» (последний – без вооружения), а единственный действующий эсминец «Бравый» в 1923 г. был разоружен[44].

Кроме того, получившие серьезные повреждения во время Гражданской войны 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов Сибирской флотилии были уилизированы[45].

Все это вело к фактическому свертыванию деятельности советского флота на Дальневосточном морском театре. Приказом РВС СССР от 28 марта 1924 г. должность начальника МСДВ была совмещена с должностью командира Владивостокского порта, а функции упраздненного штаба Морских сил перешли к его мобилизационно-строевому отделу. 20 июня 1925 г. Владивостокский отряд в составе миноносцев «Лазо», «Потапенко», сторожевых кораблей «Воровский» и «Красный вымпел» был передан в оперативное подчинение Объединенного государственного политического управления (ОГПУ). Однако в сентябре того же года «Лазо» и «Потапенко» из-за большого износа механизмов и слабости корпусов были разоружены[46].

В итоге приказом РВС от 6 сентября 1926 г. МСДВ с 1 октября упразднялись, а все силы флота – 2 сторожевых корабля во Владивостоке, 6 канонерских лодок, 3 бронекатера и минный заградитель «Сильный» на Амуре – переподчинялись командующему Амурской речной флотилией, которая в сентябре 1927 г. стала именоваться Дальневосточной военной флотилией[47].

Об ухудшении ситуации в рассматриваемой сфере своевременно сообщали сотрудники госбезопасности. В частности, в августе 1928 г. начальник дальневосточного управления пограничной охраны и войск ОГПУ Н. В. Кондратьев по результатам проверки состояния работы Камчатского пограничного отряда докладывал, что т. н. сфера разграничения влияния северных границ фактически поделена между двумя внешнеполитическоми акторами: «Япония – все западное побережье Камчатского полуострова и восточное до залива Креста. Америка – северная часть Камчатки и все северное побережье до административных границ с Якутией»[48].

Аналогичная ситуация сложилась и с Владивостокской крепостью: из-за отсутствия у государства средств на содержание крепостных сооружений, вывоза подавляющей части орудий в 1915–1916 гг. на фронты Первой мировой войны, перераспределения остатков в 1923–1925 гг. между Кронштадтом и Севастополем, а также из-за приоритета в развитии железнодорожной артиллерии для обороны морского побережья, в 1920-х гг. она фактически перестала существовать. Лишь в 1929 г. во Владивостоке была сформирована 9-я артиллерийская бригада, для которой к 1931 г. строительными организациями армии были восстановлены 7 береговых батарей[49].

В связи с отсутствием непосредственной угрозы со стороны Японии в 1922–1931 гг. военно-политическое руководство СССР уделяло приоритетное внимание восстановлению морской мощи на Черном море и Балтике как наиболее вероятных театрах военных действий. Это накладывало отпечаток на принимавшиеся в 1924–1929 гг. кораблестроительные программы: основная доля средств в них ассигновалась на ввод в строй или ремонт боевых кораблей для Морских сил Черного моря (МСЧМ) и Морских сил Балтийского моря (МСБМ), в то время как для Дальнего Востока строительство кораблей класса «эсминец» и выше не планировалось вовсе. Только 13 июня 1930 г. Реввоенсовет СССР утвердил в дополнение к плану развития РККФ от 4 февраля 1929 г. постройку для Дальневосточной военной флотилии к 1933 г. 6 подводных лодок (ПЛ), 3 сторожевых кораблей и 24 торпедных катеров. В результате к началу 1932 г. Советский Союз располагал на Дальнем Востоке 2 сторожевыми кораблями, 4 мониторами, 4 канонерскими лодками, 1 гидроавиатранспортом, 1 минным заградителем и 3 бронекатерами, тогда как ВМФ Японии имел 10 линкоров, 3 авианосца, 27 тяжелых и легких крейсеров, 108 эсминцев и 67 подводных лодок, что было даже несколько меньше закрепленного в «Курсе национальной обороны империи» 1923 г. стандарта боевого состава флота на случай войны: 9 линкоров, 3 авианосца, 40 тяжелых и легких крейсеров, 16 флагманов дивизионов эсминцев и ПЛ, 144 эсминца, 80 субмарин[50].

Впрочем, реализовывать наступальные планы японские ВМС в то время не собирались, поскольку их среднегодовая штатная численность (примерно 80 000 чел.) и организация – 3 военно-морских района (Курэ, Сасэбо, Йокосука), которым подчинялись 5 ВМБ (Оминато, Чинхэ, Магун, Рёдзюн (Люйшунь), Майдзуру) и 4 флота (Объединенный, Учебный, 1-й экспедиционный (Центральный и Южный Китай), 2-й экспедиционный (Северный Китай)) – до февраля 1932 г. оставались неизменными. Хотя после т. н. маньчжурского инцидента был дополнительно образован 3-й флот, в дальнейшем ВМФ империи претерпели существенные изменения только после начала японо-китайской войны в 1937 г., когда для боевых действий на материке и в прибрежной морской зоне был сформирован Китайский флот[51].

В связи с малочисленностью и слабостью советских ВМС на Дальнем Востоке разведывательные органы японского флота действовали против них до 1935 г. крайне неактивно.

Еще с мая 1922 г. во Владивостоке для обеспечения безопасности японской колонии и вывода экспедиционных частей находился сторожевой корабль 1-го класса «Ниссин». После эвакуации императорских войск из города в командование кораблем 10 ноября 1922 г. вступил опытный разведчик, бывший ВМАТ в России капитан 1-го ранга Ситида Кэсаити, а 1 декабря 1922 г. в состав его экипажа были зачислены сотрудник РУ МГШ капитан 3-го ранга Минодзума Дзюндзи и переводчик Симада Мотомаро, с 1918 г. работавший по линии флотской разведки во Владивостоке. Вслед за возвращением корабля в порт приписки в начале 1923 г. Минодзума и Симада по приказу военно-морского министра от 30 марта остались во Владивостоке для работы там с нелегальных позиций под предлогом «изучения русского языка и знакомства с российской действительностью». По договоренности с МИД Минодзума поддерживал связь с МГШ через японское генеральное консульство[52]. Для решения ряда вопросов по созданию нового разведывательного аппарата с февраля по апрель 1923 г. во Владивостоке находился прикомандированный к командованию военно-морского района Йокосука бывший резидент МГШ во Франции и Болгарии (1919–1922) капитан 3-го ранга Кобаяси Соносукэ[53].

Основная задача Минодзумы заключалась в сборе информации о боевом составе и тактико-технических характеристиках кораблей МСДВ, личном составе, учреждениях и учебных заведениях ВМФ, состоянии крепостных сооружений Владивостока, дислокации частей Красной армии, военно-политической и социально-экономической обстановке в СССР. С целью расширения связей он по рекомендации капитана 1-го ранга Ситида поселился на квартире бывшего помощника командира Владивостокского военно-морского порта С. С. Носилова. Резидент завербовал председателя владивостокского отделения банка «Тёсэн гинко» Ито Нобуо, редактора местной английской газеты и ряд других лиц, успешно помогавших ему решать до февраля 1924 г. поставленные РУ МГШ задачи. Кроме того, работавший с Минодзумой переводчик Симада имел обширные связи среди местных жителей и часть из них использовал в качестве агентов для сбора интересующей военно-морскую разведку информации[54].

Однако после разоблачения Минодзумы советскими органами госбезопасности в феврале 1924 г., ареста и высылки за пределы СССР МГШ решил не восстанавливать владивостокскую резидентуру, а с 1926 г. стал регулярно направлять в краткосрочные командировки в Приморье, как правило, раз в полгода, офицеров разведки для оценки состояния крепостных укреплений и боевых кораблей МСДВ. Примечательно, что сначала советский Дальний Восток инспектировали начальники флотской разведки: так, в марте 1926 г. в Приморье и Китае побывали глава РУ МГШ контр-адмирал Накамура Рёдзо и прикомандированный к китайскому отделению капитан 3-го ранга Накахара Сабуро, а ровно через год Владивосток и Северную Маньчжурию посетили начальник Разведуправления контр-адмирал Ёнаи Мицумаса и прикомандированный к русскому отделению капитан 2-го ранга Коянаги Кисабуро. Впрочем, основная тяжесть агентурной работы ложилась на плечи руководителей советского направления флотской разведки: в августе 1927 г. Владивосток посетил начальник русского отделения капитан 2-го ранга Накадзима Киёнобу, который после двухдневного изучения обстановки в городе при содействии сотрудников дипломатического представительства выехал через Пограничную в Северную Маньчжурию, где в течение 3 недель продолжил вести сбор информации о нашей стране через местные японские военные миссии[55]. Однако основные сведения по Владивостокскому порту МГШ регулярно получал из японского генерального консульства.

3-е отделение также изыскивало возможности для организации агентурной разведки в Приморье с позиций Кореи, о чем свидетельствовало двухнедельное пребывание Накадзимы в сентябре 1926 г. в приграничном Сэйсине, имевшем прямое морское сообщение с Владивостоком[56]. Но решение о развертывании там резидентуры тогда так и не было принято, а информация о советском флоте поступала в МГШ от ранее организованного в Сэйсине разведпункта штаба Корейской армии и от Корейского генерал-губернаторства[57].

Другим источником сведений об обстановке на Дальневосточном морском театре и состоянии советского флота являлись доклады командиров эсминцев, несших с 1919 г. охранную службу у побережья Камчатки, и с 1929 г. – у южного побережья Приморья.

В первом случае ежегодно, с мая по сентябрь, командование ВМФ Японии направляло в Охотское и Берингово моря один из дивизионов эсминцев военно-морской базы Оминато в составе 4 боевых кораблей с задачей «охраны проживающих на Камчатке подданных империи» без права захода в трехмильную зону советских территориальных вод. На практике это означало обеспечение им беспрепятственного хищнического рыбного лова японскими судами и разрешение возникавших пограничных конфликтов[58].

Перед выходом в море командирам кораблей приказом по МГШ ставились задачи на разведку: так, несшие службу в 1928 г. эсминцы «Минэкадзэ», «Окикадзэ», «Савакадзэ» и «Якадзэ» 2-го дивизиона должны были собрать информацию о советском транспортном флоте на Камчатке, организации связи полуострова с европейской частью СССР и Японией, дислокации и деятельности частей морской пограничной охраны ОГПУ и подразделений рыбинспекции, работе местных предприятий прибрежного лова и судов-краболовов, социально-политической обстановке в регионе[59]. На время похода в состав управления дивизиона или экипажей эсминцев на правах командиров боевых частей зачислялись владевшие русским языком офицеры разведки: в ходе уже упомянутой службы 2-го дивизиона у побережья Камчатки весной – осенью 1928 г. в его походном штабе постоянно находились капитан-лейтенанты Накасэ Нобору и Ямагути Сутэдзи, которые исполняли обязанности переводчиков и отвечали за организацию судовой разведки.

Аналогичным образом с 1929 г. ежегодно с мая по август у южного побережья Приморского края охранную службу японских рыболовецких судов несли 3–4 эсминца одного из дивизионов военно-морской базы Чинхэ[60].

Достаточно благоприятная обстановка для разведывательной деятельности флота сложилась на Сахалине. После оккупации его северной части в ответ на уничтожение партизанским отрядом Я. И. Тряпицына японской колонии в Николаевске-на-Амуре в марте 1920 г., МГШ прикомандировал к специальному отряду охраны водного района 3-го флота в порту Александровск-Сахалинский своего офицера разведки, который занялся организацией агентурного аппарата на севере острова и в Нижнем Приамурье. С сентября 1924 г. по май 1925 г. за эту работу отвечал уже упоминавшийся капитан 3-го ранга Накадзима Киёнобу, продолживший после вывода оккупационных частей курировать советское направление в РУ МГШ. Офицеры флотской разведки и их доверенные лица с 1926 г. систематически выезжали на северосахалинские нефтепромыслы в составе инспекционных комиссий Военно-морского министерства Японии, взаимодействуя в решении специальных задач с сотрудниками консульств в Александровске-Сахалинском и Охе[61]. В 1929 г. 3-е отделение заручилось согласием на помощь в сборе разведывательной информации уполномоченного нефтедобывающей компании «Кита карафуто сэкию кабусики кайся» в Охе Наритоми Митимаса, находившегося там с июня 1928 г. по октябрь 1929 г.[62]

В дальнейшем решение этой задачи облегчалось тем обстоятельством, что, будучи подконтрольной флоту, компания часто назначала на должность управляющего охинской нефтедобычей кого-либо из офицеров запаса: например, капитана 1-го ранга Огава Дзютаро (1931–1932, 1935–1938, 1939–1941), контр-адмирала Катаяма Сэйдзи (1941–1942) или генерал-лейтенанта Сато Сёдзабуро (1942–1943). Кроме того, подробные сведения о военно-политической обстановке на севере острова и материке Разведуправление получало от капитанов нефтеналивных судов ВМФ, в 1925–1944 гг. регулярно загружавшихся нефтью в порту Оха[63].

Параллельно с организацией разведки на советском Дальнем Востоке МГШ в первой половине 1920-х гг. развернул в Европе еще два зарубежных разведаппарата для сбора информации о Морских силах Черного, Балтийского морей и РККФ в целом.

Первый орган был образован в Стамбуле под прикрытием военно-морского представительства Японии в международной комиссии по Черноморским проливам. В декабре 1923 г. резидентуру возглавил капитан 2-го ранга Тогари Токамото, и до весны 1931 г. ею последовательно руководили капитаны 3-го ранга Миура Сэйдзо (1924–1926), Ямамура Минору (1926–1928), Ямада Тосиё (1928–1929) и Икэда Дзин (1929–1931). Их деятельности способствовало то обстоятельство, что по условиям Лозаннской конвенции о проливах от 1923 г. Советский Союз ежегодно отчитывался о составе корабельной и авиационной группировок МСЧМ[64]. В связи с открытием 4 января 1926 г. японского консульства в Одессе задачи получения сведений о МСЧМ постепенно перешли к его персоналу, поэтому стамбульская резидентура в марте 1931 г. была упразднена, а сбором информации по Черноморскому флоту в интересах МГШ стали заниматься сотрудники одесской дипмиссии и направлявшиеся в краткосрочные командировки на Украину работники ВМАТ в Москве[65]. Стоит отметить, что в 1931–1934 гг. одесское консульство возглавлял Танака Бунъитиро, который в бытность младшим секретарем владивостокского генерального консульства (1911–1917) по соглашению между МГШ и МИД исполнял обязанности резидента флотской разведки.

Ядром второй резидентуры стал аппарат японского ВМАТ в России, который в мае 1918 г. переехал из Вологды в Стокгольм, а с июня 1920 г. под руководством капитана 2-го ранга Ёнаи Мицумаса обосновался в Варшаве. Ёнаи поддерживал тесный контакт с польской военной разведкой, но уже в ноябре 1921 г. перебрался в Берлин, оставив в Варшаве малоопытного капитан-лейтенанта Маэда Минору. Спустя полтора года, в июне 1923 г., атташат вернулся из Берлина в Варшаву и его руководителем стал специалист по советскому флоту капитан 2-го ранга Икэнака Кэнъити. Тем не менее в марте 1924 г. Икэнака под предлогом того, что в Польше трудно осваивать русский язык, убыл в Ригу, оставив в Варшаве вместо себя капитан-лейтенанта Накасэ Нобору. После установления дипломатических отношений с нашей страной в январе 1925 г. Икэнака и Накасэ стали военно-морским атташе и его помощником при японском посольстве в Москве[66].

По сложившейся практике на эти должности назначались только сотрудники советского направления РУ МГШ, как правило, прошедшие языковую подготовку в Токийской школе иностранных языков, окончившие командный факультет Военно-морского штабного колледжа и имевшие большой стаж корабельной службы[67]. Источниками информации для них были официальные поездки на ВМБ на Черном море и Балтике, публикации в советской печати, сведения от разведок Финляндии, Латвии, Эстонии и Польши. Японский военно-морской атташе, например, снабжал своего польского коллегу данными о корабельном составе и уровне боевой подготовки Черноморского флота, а тот делился доступными ему материалами: так, 5 мая 1932 г. капитан 2-го ранга Маэда Минору доложил в Токио сведения польского военного атташе майора Яна Ковалевского о строительстве на Балтийском заводе в Ленинграде 15 подводных лодок с помощью итальянских специалистов, а 15 августа сообщил полученную от него же достоверную информацию о переброске из европейской части в Сибирь 4 стрелковых дивизий[68].

В целом ВМАТ в СССР собирал в 1920–1930-е гг. сведения по широкому кругу вопросов, касавшихся не только РККФ, но и позиции советского руководства в отношении Японии и ведущих держав, военно-политической и социально-экономической обстановки в нашей стране, назначений и уровня подготовки высшего командного состава армии и флота, организации дальнего авиационного сообщения с зарубежными государствами и авиационных перелетов через Северный полюс, оказания помощи республиканской Испании во время Гражданской войны и т. д.[69]

Необходимо отметить, что залогом успешной работы военно-морской разведки Японии против СССР оставалось ее тесное взаимодействие с МИД. Как уже отмечалось, с 1892 г. по соглашению с флотом владивостокское генеральное консульство регулярно информировало его об обстановке в порту, прибытии и убытии боевых кораблей, мероприятиях боевой подготовки ТОФ, проводимых на Дальзаводе работах, состоянии аэродромной сети, численности морской авиации, дислокации сухопутных войск, организации береговой обороны в Приморье, черпая сведения из личных наблюдений сотрудников миссии, бесед с капитанами заходивших туда японских судов и сообщений агентов. Аналогичным образом данные о корабельном составе, мероприятиях боевой подготовки и перемещениях кораблей Амурской флотилии поступали в МГШ от японских консульств в Благовещенске, Хабаровске и от военной миссии в Сахаляне (Хэйхэ). Кроме того, военно-морская разведка Японии систематически получала информацию о советском флоте от консульств в Одессе, Новосибирске, Александровске-Сахалинском, Харбине, Цзяньдао, Маньчжоули и от посольства в Москве[70].

Немаловажно отметить и то, что РУ МГШ поддерживало тесную связь с коллегами из военной разведки. Оба разведывательных органа регулярно обменивались информацией, как по СССР, так и по всем остальным странам, а РУ МГШ включало в подготавливаемые информационные сводки для руководства Японии и нижестоящих штабов заслуживающие внимания сведения о Советском Союзе, которые исходили, например, от Квантунской армии или военного атташе в Польше. Более того, ежегодно утверждаемые оперативные планы МГШ и ГШ содержали пункт о том, что «армия и флот обязаны проводить взаимный обмен разведывательной информацией, имеющей в равной степени ключевое значение для них; разведывательная информация об обстановке на море должна доводиться до армии, в то время как решение об обмене с армией сведениями по другим вопросам принимается отдельно»[71].

Заблаговременно созданные японской военно-морской разведкой позиции и тесные контакты с разведорганами Эстонии и Польши позволили МГШ подготовить 12 мая 1923 г. первый после завершения иностранной военной интервенции раздел о СССР в секретном сборнике «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах». Первостепенное внимание в нем уделено состоянию МСДВ. Как полагали сотрудники флотской разведки, оставшиеся во Владивостоке боевые корабли под командованием И. К. Кожанова, за исключением 2–3, были практически небоеспособны, что объяснялось непроведением их капитального ремонта, слабой укомплектованностью экипажей и убытием большей части командного состава в октябре 1922 г. вместе с остатками Сибирской флотилии контр-адмирала Г. К. Старка на Филиппины. Боевой состав МСДВ оценивался в 5 небоеспособных эсминцев, 2 транспортных судна (из них 1 – на ходу), 1 ледокол (на ходу), по 1 небоеспособному паровому катеру, сторожевому кораблю и хозяйственному судну во Владивостоке. Кроме того, 1 вспомогательное судно находилось в Шанхае. По данным РУ МГШ, Амурская военная флотилия на тот момент располагала 7 большими и 7 малыми канонерскими лодками, из которых боеспособными были не более 5–6.

Относительно состояния РККФ в целом японские разведчики пришли к выводу, что после Октябрьской революции 1917 г. он также оказался практически небоеспособным и, хотя советское правительство стремилось восстановить флот, из-за упадка промышленности, нехватки сырья и неукомплектованности экипажей его возрождение представлялось чрезвычайно трудной задачей. Хотя военно-морская разведка Японии не располагала достоверной информацией о боевом составе и организационно-штатной структуре РККФ, на основании данных разведорганов Эстонии, Польши и публикаций в открытой печати она полагала, что на Балтийском флоте из 4 линкоров боеготовым был только «Марат» (бывший «Петропавловск»), в то время как «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь») был разоружен, а «Полтава» и «Гангут» простаивали из-за отсутствия машинного масла. Кроме них в состав МСБМ входили канонерская лодка «Храбрый», 8 субмарин и 7 эсминцев, причем нехватка обученных экипажей и топлива ограничивала применение последних. Черноморский флот, по информации МГШ, почерпнутой из французской печати, после ухода из Крыма в Средиземное море в 1920 г. 1 линкора, 1 крейсера, 9 эсминцев и 4 подводных лодок располагал только 2 боеспособными крейсерами «Адмирал Нахимов» (на деле, с декабря 1922 г. «Червона Украина») и «Адмирал Лазарев», 2 завершавшими ремонт крейсерами «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» и стоявшим на ремонте крейсером «Память Меркурия» (на деле, с декабря 1922 г. «Коминтерн»). Кроме них в составе МСЧМ в разной степени боеготовности числились 4 миноносца, 4 канонерские и 5 подводных лодок.

В сборнике также отмечалось, что советские военно-морские расходы в январе – сентябре 1922 г. составили 4 % от бюджета, или 71 822 000 руб. золотом. По имевшейся информации, в декабре 1922 г. правительство СССР утвердило 5-летнюю судостроительную программу, в соответствии с которой планировалось построить для МСБМ 1 легкий крейсер, 5 эсминцев и 7 субмарин, для МСЧМ – 4 эсминца и 1 подводную лодку. В целях скорейшего восстановления флота Советский Союз, по сведениям МГШ, заключил секретное соглашение с Германией, и в июне – октябре 1922 г. Москве были переданы узлы и механизмы для 2 подводных лодок и боевых самолетов[72].

В целом сборник достаточно точно отражал состояние советского флота.

Несмотря на то что после ухода японских войск из Приморья были образованы МСДВ во главе с И. К. Кожановым, их боеспособность, как уже отмечалось, оставалась крайне низкой: согласно приказу по РККФ от 14 апреля 1923 г., они имели в корабельном составе эсминец «Бравый» (использовался в качестве брандвахты, в 1923 г. разоружен), 2 миноносца и 1 посыльное судно Владивостокского морского отряда, 1 ледокол Владивостокского военно-морского порта, 5 канонерских лодок и 2 бронекатера Амурской речной военной флотилии. Еще 1 эсминец, 4 канонерские лодки и 1 ледокол были переданы для долговременного хранения Владивостокскому военно-морскому порту и его отделению в Хабаровске, а 3 эсминца, 7 миноносцев, 5 канонерских лодок и более 10 вспомогательных судов, получивших серьезные повреждения в ходе Гражданской войны, были сданы на слом[73].

Таким образом, японская военно-морская разведка располагала достоверной информацией о фактической небоеспособности всех 5 советских эсминцев на Дальнем Востоке и наличии в составе Амурской военной флотилии только 5 действующих канонерских лодок.

Точно так же РУ МГШ правильно определило временный отказ Советского Союза от содержания большого флота: в записке В. И. Ленина И. В. Сталину от 29 ноября 1922 г. отмечалось, что «держать флот сколько-нибудь значительного размера нам, по соображениям экономическим и политическим, не представляется возможным», поэтому в течение 1922 г. для сдачи на слом были переданы непригодные для восстановления по техническому состоянию 11 линкоров, 4 недостроенных линейных крейсера, 13 крейсеров, 39 эсминцев и миноносцев, 2 канонерские, 7 подводных лодок[74].

С другой стороны, отсутствие у военно-морской разведки Японии существовавшего до Гражданской войны многочисленного разведывательного аппарата в нашей стране в лице сотрудников ВМАТ при японском посольстве, офицеров-стажеров и работников консульств в Москве и Одессе влияло на некоторое расхождение оценок боевого состава РККФ с реальным положением дел: так, на Балтике Советский Союз, хотя и располагал 1 боеспособным линкором «Марат» («Петропавловск»), имел не 7, а 11 эсминцев, не 8, а 9 подводных лодок; показанные боеготовыми для Черного моря крейсеры «Червона Украина» («Адмирал Нахимов») и «Адмирал Лазарев» в действительности находились в достройке, а якобы завершавшие ремонт крейсеры «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Истомин» вообще были разобраны на стапеле еще в 1920 г., хотя крейсер «Коминтерн» («Память Меркурия») на самом деле проходил капитальный ремонт. Также неточно в справочнике отразилось наличие в составе МСЧМ 4 миноносцев вместо реального 1, 4 канонерских лодок вместо 3, 5 субмарин вместо 4[75]. Естественно, что сведения о якобы утвержденной в декабре 1922 г. советским правительством 5-летней кораблестроительной программе не имели под собой никаких оснований.

Спустя полтора года, 1 сентября 1924 г., ГШ Японии на основе своей информации и сообщений флотской разведки подготовил обзор «Состояние Рабоче-Крестьянского флота России», в котором проанализировал положение дел в центральных органах военного управления и высших военно-морских учебных заведениях, количественный и качественный состав МСБМ, МСЧМ, МСДВ, Морских сил Каспийского моря, мероприятия по ремонту и достройке боевых кораблей. В целом японские данные по боевому составу советского флота были относительно точными: разведка насчитала на Балтийском, Черном и Каспийском морях 2 линкора, 5 крейсеров, 13 эсминцев и 16 подводных лодок, тогда как в действительности там было 2 линкора, 2 крейсера, 13 эсминцев и 14 субмарин, причём МСБМ вместо 4 крейсеров имели только 1, вместо 12 эсминцев – 9, а на Каспии подлодки отсутствовали. Состав МСДВ был оценен в 5 эсминцев, 1 ледокол и 1 сторожевой корабль, базировавшиеся на Владивосток, а также в 7 канонерских лодок Амурской флотилии, при этом согласно телеграмме командира сторожевого корабля 1-го класса «Ниссин» от 31 мая 1922 г. у эсминцев были демонтированы торпедные аппараты. Действительно, к моменту подготовки обзора боеспособными в составе советского флота на Тихом океане, как уже отмечалось, оставались лишь эсминцы «Лазо» и «Потапенко», а «Анисимов» нес брандвахту в акватории Владивостока. В целом в обзоре делался вывод о том, что после Гражданской войны РККФ практически утратил свою боеспособность и, несмотря на запущенную в 1922 г. советским правительством 5-летнюю программу ремонта кораблей царской постройки и строительства 4 новых легких крейсеров, 10 эсминцев и 15 субмарин, располагал средствами только для постройки подводных лодок[76].

Через полгода, 30 марта 1925 г., сотрудники ГШ вновь обобщили данные по советскому ВМФ и привели краткую оценку его состояния в обзоре «Текущее положение дел в иностранных государствах». Показывая те же цифры, что и в обзоре от 1 сентября 1924 г., авторы документа констатировали, что «по сравнению с армией, имеющей на вооружении авиацию и отравляющие вещества, ВМФ по-прежнему находится в плачевном состоянии, поскольку его возрождение требует огромных затрат и нынешнее советское правительство не видит необходимости в создании крупного флота»[77].

Японские специалисты практически не ошибались: 29 октября 1924 г. Совет Труда и Обороны утвердил выделение средств для флота только на ремонт и модернизацию 2 крейсеров и 6 эсминцев на Балтийском и Черном морях.

Тем не менее военно-морская разведка Японии продолжала внимательно наблюдать за северным соседом. 1 мая 1926 г. МГШ подготовил очередной секретный сборник «Краткий обзор состояния иностранных флотов и положения дел в зарубежных странах», один из разделов которого был посвящен РККФ.

Суммировав данные разведки, его составители пришли к выводу, что советский ВМФ насчитывал 32 000 чел., 4 линкора, 8 крейсеров, 53 эсминца и 25 подводных лодок. Число действующих боевых кораблей оценивалось примерно в половину от их состава. В сборнике отмечалось, что по сравнению с 1925 г. существенных изменений в РККФ не произошло, а реализация кораблестроительной программы тормозилась: строительство линкоров не было завершено, недавно спущенная с большим трудом на воду подводная лодка из-за дефектов проекта утонула при пробном выходе в море, единственным специализированным судостроительным предприятием оставался завод в Кронштадте. Хотя японская военно-морская разведка не располагала информацией о планах правительства СССР в области военного судостроения, на основании газетных публикаций она пришла к заключению, что Центральный исполнительный комитет СССР (ЦИК) по заявке ВМФ утвердил в апреле 1925 г. кораблестроительную программу, которая предусматривала строительство для МСБМ 2 крейсеров, 4 эсминцев и 2 подводных лодок (должны были быть спущены на воду в 1926 г.), для МСЧМ – 4 крейсеров, 8 эсминцев и 8 охотников за ПЛ, для Дальнего Востока – 6, для Северного Ледовитого океана – 2 линкоров.

Сборник содержал подробную информацию о положении дел на всех флотах. На Дальнем Востоке военно-морская разведка считала боеспособными только 3 вспомогательных судна, которые использовались в основном в качестве сторожевых кораблей для охраны советского морского побережья, 2 транспортных судна и 5 ледоколов. Что касается находившихся там же 5 эсминцев, сотрудники РУ МГШ констатировали, что после 1922 г. фактов их выхода в море выявлено не было. Аналогичные цифры содержались и в датированной 1 сентября 1925 г. справочной таблице МГШ.

Кроме того, военно-морская разведка констатировала, что Амурская военная флотилия после вывода императорских войск с Северного Сахалина в мае 1925 г. получила находившиеся под японским контролем 4 канонерские лодки, 1 посыльное и 2 транспортных судна, часть из которых до ледостава была переведена на Амур.

Если информация по обстановке на Дальневосточном морском театре более-менее соответствовала действительности, то в отношении советского флота в европейской части нашей страны японская военно-морская разведка имела весьма смутное представление.

Так, Балтийский флот, по информации МГШ, располагал 2 действующими линкорами «Марат» и «Парижская коммуна», 3 легкими крейсерами «Рюрик», «СССР» («Аврора») и «Светлана», гидроавиатранспортом «Орлица», 20 эсминцами, 9 ПЛ. Еще 2 линкора, 3 легких крейсера, 3 эсминца и 6 субмарин стояли на приколе. Однако верной была только информация по числу субмарин, в остальном же РУ МГШ ошибалось: на Балтике Советский Союз имел не 2 линкора, а 3 (справедливости ради, «Октябрьская революция» с апреля 1925 г. по июль 1926 г. находилась в капитальном ремонте), не 3 легких крейсера, а 1 («Аврора»), не 20 эсминцев, а 11. Кроме того, «Орлица» еще в июле 1918 г. была разоружена и с тех пор эксплуатировалась на грузопассажирских линиях Балтийского морского пароходства в качестве парохода «Совет».

На Черном море японская военно-морская разведка установила 2 действующих легких крейсера «Коминтерн» и «Червона Украина», 3 эсминца «Марти» («Строгий»), «Лейтенант Шмидт» («Свирепый») и «Водяной» («Завидный»), 4 подводные лодки. Еще 4 эсминца, подлодка, тральщик и 2 канонерские лодки стояли в ремонте. Судьба ушедших в Бизерту в 1920 г. боевых кораблей Черноморского флота оставалась неопределенной. Однако по факту все, чем располагали МСЧМ на момент составления сборника – 1 действующий легкий крейсер «Коминтерн», 4 эсминца и 5 субмарин, а «Червона Украина» только проходила ходовые испытания.

Каспийская флотилия, согласно сборнику, имела 2 канонерские лодки «Ленин» и «Троцкий», 13 эсминцев и 3 подводные лодки «Минога», «Мокрель» и «Окунь». В действительности советский флот на Каспии был представлен только 3 эсминцами при полном отсутствии субмарин[78].

В части, касавшейся планов советского правительства по развитию флота, РУ МГШ также, скорее, не располагало проверенной информацией. Поскольку принятой в октябре 1924 г. усеченной программы восстановления ВМС было явно недостаточно для создания сопоставимого с мировыми державами флота, в 1925–1926 гг. штабы РККФ и Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) попытались продвинуть в Совет Труда и Обороны свои проекты, по которым к октябрю 1928 г. на Черном море и Балтике должно было насчитываться от 3 до 5 линкоров, от 4 до 5 крейсеров, от 8 до 16 эсминцев и от 6 до 18 подводных лодок. Поэтому озвученные японцами цифры по строительству крейсеров, эсминцев и субмарин явно были почерпнуты из недостоверных источников. Итогом дискуссий флота и армии стало утверждение Советом Труда и Обороны 26 ноября 1926 г. программы строительства Морских сил РККА на 1926–1932 гг. (с уточнениями в 1927 г.), которая предусматривала постройку, достройку и восстановительный ремонт 1 линкора, 2 крейсеров, 4 эсминцев, 19 подводных лодок, 60 торпедных катеров. Естественно, что ни в одном из планов речь о восстановлении флота на Дальнем Востоке не шла[79].

Анализ информационных материалов МГШ свидетельствует, что до 1932 г. военно-политическое руководство Японии не рассматривало РККФ как реальную силу, способную на равных конкурировать с военно-морскими флотами великих держав и империи в частности. В «Справочнике по военно-морским флотам и морскому делу», опубликованном в мае 1931 г. аффилированным с Военно-морским министерством и МГШ фондом «Юсюкай», по этому поводу прямо подчеркивалось: «Нижеперечисленные государства – Албания, Дания, Финляндия, Греция, Норвегия, Польша, Румыния, Швеция, Советский Союз, Турция и Югославия, – имеющие выход в открытое море и собственный флот, хотя и планируют более-менее усилить свой военно-морской потенциал, тем не менее, в настоящее время, по нашему твердому убеждению, не могут стоять в одном ряду с крупнейшими державами»[80].

В целом к началу 1932 г. боевой состав советского флота оценивался японцами в 4 линкора («Марат», «Парижская коммуна», «Октябрьская революция», «Михаил Фрунзе»), 4 крейсера типа «Профинтерн», 2 крейсера типа «Аврора», 29 эсминцев и 12 подводных лодок (еще 3 в постройке), что, как и ранее, лишь отчасти соответствовало действительности: «Михаил Фрунзе» после пожара 24 ноября 1919 г. стоял разоруженным на приколе на Балтийском заводе, из 4 крейсеров типа «Светлана» («Профинтерн») боеготовыми являлись только «Профинтерн» и «Червона Украина», однотипный с ними «Красный Кавказ» вошел в состав МСЧФ 25 января 1932 г., а «Ворошилов» так и не был достроен. Кроме того, количество эсминцев было завышено в 1,7 раза, в то время как число субмарин занижено в 1,6 раза. Более или менее точно РУ МГШ знало состав только Дальневосточной военной флотилии – 5 ледоколов, 3 вспомогательных судна и 7 канонерок[81].

Отсутствие серьезного интереса у командования японского ВМФ и его разведорганов к советскому флоту было обоснованным: вслед за первой судостроительной программой от 11 ноября 1926 г., принятой до начала индустриализации, 4 февраля 1929 г. Совет Труда и Обороны утвердил новую программу для первой пятилетки (1928–1933), которая предусматривала ввод в строй 23 подводных лодок, 63 торпедных катеров, 1 легкого крейсера, 6 эсминцев, 18 сторожевых кораблей и только капитальный ремонт всех 3 линкоров. Ставка советским правительством была сделана на создание т. н. москитного флота. В итоге к началу 1932 г. Советский Союз, как уже отмечалось, ничего не мог противопоставить Японии на Дальневосточном морском театре ни в плане наступления, ни в плане обороны[82].

В этой связи становится понятным, почему по признанию начальника русского отделения РУ МГШ капитана 1-го ранга Минодзума Дзюндзи (1928–1932), агентурная работа по советскому ВМФ до 1929 г. велась слабо. Несмотря на то что им позднее были привлечены к сотрудничеству члены экипажей ходивших из Цуруга во Владивосток японских пароходов, работники рыбных и нефтяных концессий на Камчатке и Сахалине, к началу 1933 г. русское отделение располагало всего лишь 11 агентами[83].

На ограниченные возможности японской военно-морской разведки по сбору информации о РККФ и приоритетное внимание к флотам США и Великобритании накладывалось активное противодействие ей советских органов госбезопасности. В Приморье они были представлены губернским отделом Государственной политической охраны, который в феврале 1923 г. стал губернским отделом Государственного политического управления. В его составе имелось контрразведывательное отделение, отвечавшее за противодействие японскому шпионажу (с июня 1923 г. по октябрь 1926 г. также существовало морское отделение в количестве 4 оперативных сотрудников, которое боролось с разведкой Японии, однако после упразднения МСДВ его функции перешли к контрразведывательному отделу полпредства ОГПУ по Дальневосточному краю)[84].

Одним из их первых шагов в этом направлении стала ликвидация Приморским губернским отделом ОГПУ в конце февраля 1924 г. резидентуры Минодзумы, благодаря агентурному проникновению в окружение японского генконсула во Владивостоке и изъятию всей шедшей через него переписки разведчика с Токио[85]. В Москве сотрудникам ОГПУ удалось с 1927 г. организовать негласную выемку служебных документов и дешифровку телеграфной переписки ВМАТ, привлечь к сотрудничеству одного из работников его аппарата, но при аналогичной попытке в отношении самого ВМАТ капитана 2-го ранга Коянаги Кисабуро последний в марте 1929 г. свел счеты с жизнью. Благодаря проведенным мероприятиям, на рубеже 1920–1930-х гг. через советскую контрразведку проходил большой объем совершенно секретных документов РУ МГШ, включая его «Военный бюллетень по СССР»[86].

Это позволило сотрудникам госбезопасности правильно оценить формы и методы работы 3-го отделения против нашей страны: как отмечалось в циркуляре ОГПУ от 27 сентября 1932 г. «О подрывной деятельности японской разведки и мерах борьбы с ней», сбор информации по Владивостоку, Северному Сахалину и Охотскому морю проводился «непосредственно военно-морскими базами на Японском море в Майдзуру и Оминато, аппаратом нефтяной концессии на Сев[ерном] Сахалине (аппарат концессий составлен из морских резервистов), эскадрильей истребителей [дивизионом эсминцев], крейсирующей в Охотском море между Николаевском и Камчаткой, и маршрутной агентурой из состава команд японских пароходов, заходящих во Владивосток, регулярно поставляющей информацию разведотделу военно-морской базы», а получением сведений «о состоянии военно-морских вооружений в европейской части СССР в контакте с морской разведкой Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии» занимался военно-морской атташе в Москве[87].

С другой стороны, на рубеже 1920–1930-х гг. в деятельности органов госбезопасности, занимавшихся оперативным обеспечением МСДВ, имели место некоторые случаи фальсификации дел по японскому шпионажу. Так, в 1931 г. «разоблачили» контрреволюционную шпионско-диверсионную организацию на морском транспорте Тихоокеанского бассейна, образованную тремя годами ранее. Организация являлась филиалом Дальневосточного краевого центра «Промпартии» и состояла преимущественно из дворян, бывших морских офицеров царского флота, капитанов морских судов, белогвардейцев, участников бело-японских контрразведок. В своей деятельности она была связана с ГШ Японии через некоего «полковника Гото» (он же представитель конторы «Сёсэн-гуми» во Владивостоке) и белогвардейские организации в Шанхае. По данным ОГПУ, организацией была создана специальная военно-морская группа во главе с бывшим начальником административного отдела штаба Сибирской военной флотилии старшим лейтенантом С. С. Носиловым. В нее входили более 50 чел., в т. ч. бывший начальник штаба Амурской военной флотилии В. В. Селитренников, командир сторожевого корабля «Воровский» В. В. Потёмкин, командир дивизиона мониторов флотилии и командир канонерской лодки «Бурят». Являясь офицерами царского флота, участники группы поддерживали связь с японской разведкой и ставили целью обеспечить беспрепятственное вторжение Японии на советский Дальний Восток в самом начале войны. В отношении Селитренникова прямо говорилось, что с 1924 г. он «имел связь с японским консулом во Владивостоке Ватанабе». Хотя «разоблаченные японские агенты» были оправданы в 1957–1989 гг.[88], процесс т. н. валовой реабилитации указанного временного периода в нашей стране до сих пор трактуется неоднозначно, а его результаты требуют отдельного кропотливого исследования…

В первой половине 1930-х гг. советской контрразведке не всегда удавалось своевременно получать материалы об изменениях в организационно-штатной структуре и численности РУ МГШ Японии: еще 4 февраля 1932 г. Особый отдел ОГПУ доложил наркому по военным и морским делам К. Е. Ворошилову добытое «Положение о распределении функций в Морском главном штабе Японии», однако спустя год IV (разведывательное) управление Штаба РККА в своей монографии «Военно-морские силы Японии» констатировало, что «точных сведений об организации моргенштаба не имеется <…> полное количество личного состава моргенштаба неизвестно <…> в значительной степени неизвестны сотрудники разведывательного управления»[89].

Возможность расширить сеть своих разведорганов, действующих против СССР, представилась МГШ Японии только после т. н. маньчжурского инцидента – спровоцированного командованием Квантунской армии в сентябре 1931 г. захвата Северо-Востока Китая.

В январе 1932 г. для руководства действиями флота на Маньчжурском театре и последующей организации группировки речных сил будущего марионеточного государства Военно-морское министерство Японии учредило в Мукдене (Шэньяне) т. н. маньчжурскую военно-морскую миссию. В мае того же года сотрудник миссии, бывший ПВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Кавабата Масахару получил назначение советником в Харбин для руководства маньчжурской Сунгарийской флотилией и ведения разведки.

В декабре 1932 г. маньчжурская миссия переехала в Синьцзин (Чанчунь), а с 1 апреля 1933 г. стала именоваться Управлением императорского флота в Маньчжоу-Го, которое руководило строительством ВМС марионеточного государства, вело агентурную разведку СССР и одновременно являлось ВМАТ. 15 ноября 1938 г. Управление было ликвидировано и вместо него вплоть до августа 1945 г. в Синьцзине действовал только ВМАТ при японском посольстве в Маньчжоу-Го с аналогичными функциями.

Что касается харбинской резидентуры, то 16 ноября 1936 г. она перешла в непосредственное подчинение МГШ и до конца Второй Мировой войны возглавлялась только специализировавшимися на Советском Союзе офицерами флотской разведки – капитанами 2-го ранга Кавабата Масахару (1932–1934), Куроки Гоити (1934–1936), Ямагути Сутэдзи (1936–1938), капитанами 1-го ранга Танигути Госукэ (1938–1942) и Маэда Наоки (1942–1945) – которые с 1933 г. по должности прикрытия числились сотрудниками Управления императорского флота в Маньчжоу-Го, а с 1938 г. – работниками ВМАТ при японском посольстве. Приказом военно-морского министра от 17 ноября 1936 г. на орган возлагалась задача ведения агентурной разведки[90]. Однако с 1939 г. харбинская резидентура занималась главным образом перехватом советского радиообмена, но из-за отсутствия в штате криптоаналитиков направляла всю шифропереписку советской Амурской флотилии и ТОФ на обработку в дешифровальный центр в Токио[91].

Японская оккупация Северо-Востока Китая осуществлялась в условиях ответного усиления советского военного присутствия на Дальнем Востоке. 25 февраля 1932 г. наркомвоенмор К. Е. Ворошилов утвердил «План проведения особых оргмероприятий по формированию Морских Сил Дальнего Востока на 1932–1933 гг.», рассчитывая иметь в регионе к концу 1933 г. 12 подводных лодок типа «Щ», 30 типа «М», 3 минных заградителя, 9 тральщиков и 42 торпедных катера. В 1932 г. планировалось ввести в строй береговые батареи в районе Владивостока, Де-Кастри и Николаевска-на-Амуре, сформировать 2 бригады подводных лодок, бригаду траления и заграждения, дивизион тральщиков и отряд торпедных катеров с пунктом дислокации Владивосток, 19-ю тяжелую авиабригаду в Хабаровске, а в 1933–1934 гг. – еще 2 тяжелые авиабригады во Владивостоке и Воздвиженке и авиабригаду дальних морских разведчиков во Владивостоке. В условиях отсутствия на Дальнем Востоке крупных судостроительных и судоремонтных заводов советское руководство продолжало рассчитывать на противодействие японскому ВМФ силами подводных лодок и торпедных катеров – т. н. москитного флота[92].

Уже 25 апреля 1932 г. приказом командующего МСДВ в их состав вошли бригада заграждения и траления (сторожевой корабль «Красный вымпел», а также проходившие процесс переоборудования из товаропассажирских пароходов в минные заградители «Ставрополь», «Томск» и «Эривань»), 9-я артиллерийская, 19-я тяжелая авиационная бригады, Владивостокский военный порт, другие соединения и части. В мае к ним присоединились первые 11 торпедных катеров типа «Ш-6», перевезенные по железной дороге из Ленинграда во Владивосток[93].

Данные мероприятия не остались без внимания МГШ Японии благодаря регулярно поступавшим докладам от владивостокского генерального консульства: 17 августа 1932 г. генконсул Ямагути Тамэтаро проинформировал Токио о заходе в порт парохода «Симферополь» водоизмещением 2500 т с поднятым на нем советским военно-морским флагом и 2 смонтированными на палубе артиллерийскими орудиями, а 15 и 25 сентября сообщил об убытии и прибытии во Владивосток 3 боевых кораблей, включая «Эривань» и «Тобольск», которые, по его мнению, совместно со сторожевым кораблем «Красный вымпел» решали задачи по охране водного района[94].

Более неожиданным для командования японского флота стало наращивание подводных сил МСДВ. Их появлению предшествовало принятие 22 февраля 1932 г. Советом Труда и Обороны СССР постановления «По строительству Военно-Морских Сил РККА на 1932 год», в котором спланировали закладку на ленинградских верфях для МСДВ 12 средних подводных лодок типа «Щука» со сроками полной готовности 1 октября – 1 ноября 1932 г.[95] Головная субмарина «Карась» («Щ-101») была заложена 20 марта на Балтийском заводе, в июне доставлена в разобранном виде по железной дороге на владивостокский Дальзавод для сборки и достройки, 25 декабря спущена на воду и 26 ноября 1933 г. включена в состав МСДВ. Одновременно с ней в марте – апреле 1932 г. на Балтийском заводе, заводе имени А. Марти и на Северной верфи в Ленинграде были заложены еще 11 подлодок V серии типа «Щ». В течение 1932 г. все они по железной дороге были перевезены в Хабаровск и Владивосток, собраны и в 1933–1934 гг. включены в состав МСДВ.

Одно из первых сообщений о спланированной переброске подводных лодок в разобранном виде по железной дороге на Дальний Восток поступило в Токио 5 мая 1932 г. от ВМАТ в СССР, ссылавшегося на информацию сотрудника японского посольства в Москве[96]. Спустя 10 дней генконсул во Владивостоке Ямагути Тамэтаро проинформировал МИД о вероятном прибытии туда по железной дороге подлодок в разобранном виде, а 6 июля сообщил (со ссылкой на информаторов среди соотечественников) о размещении в Уссурийском заливе, гавани о. Русский и в заливе Посьет 20–34 малых и больших субмарин, которые собирались на стапелях Дальзавода. Эта информация незамедлительно была направлена в МГШ[97].

Хотя сообщения о перебросках подводных лодок поступали в МГШ и позднее, военно-морская разведка правильно установила, что введенными в строй субмаринами советский флот на Дальнем Востоке в 1932 г. не располагал: на 30 сентября РУ МГШ насчитало в составе МСДВ и Амурской флотилии 4 вспомогательных, 1 транспортное судно, 1 ледокол, 9 канонерских лодок и мониторов, а также 1 авиаматку [ «Амур»][98]. Тем не менее по линии флотской разведки было усилено наблюдение за советской корабельной группировкой на Дальневосточном театре.

Активизация японской разведки в связи с наращиванием боевого состава МСДВ была своевременно выявлена советскими органами госбезопасности. В докладной записке 4-го отделения Особого отдела ОГПУ В. Р. Менжинскому от 20 июля 1932 г., в частности, говорилось, что «в сводках морштаба за последние месяцы стали фигурировать наряду с данными, полученными от МИД и Генштаба, сообщения, получаемые непосредственно от резидентуры во Владивостоке, от капитанов японских коммерческих судов, заходящих во Владивосток, и от нефтяной [кон] цессии в Охе на Сев[ерном] Сахалине, ведущей разведку специально для морского штаба, а также делаются ссылки на агентурные источники во Владивостоке». Кроме того, в записке цитировалась выдержка из дешифрованной телеграммы МГШ военно-морскому атташе в Москве от 9 июля 1932 г. о решении усилить разведработу на СССР с требованием представить смету расходов. В ответной телеграмме от 10 июля атташе ходатайствовал об отпуске 5000 иен на сбор информации о МСДВ, в счет которых МГШ уже перевел ему 3000 иен. «Таким образом, морской атташе в Москве, – отмечалось в записке, – деятельность которого до сих пор сводилась в основном к сбору и обработке материалов из легальных информационных источников, ныне переключается на активную агентурную разведку»[99]. Видимо, именно в целях расширения агентурных возможностей ВМАТ капитан 2-го ранга Маэда Минору совместно с армейским коллегой совершили в мае 1932 г. поездку на несколько дней в Хельсинки, где приняли участие в совещании с сотрудниками разведслужбы Генштаба Финляндии[100].

Поступавшая командованию японского флота в 1933 г. по каналам генерального консульства информация свидетельствовала о последовательном наращивании советских подводных сил во Владивостоке. 26 мая генконсул Ямагути, в частности, сообщил в МГШ полученные от русского источника сведения о достройке на Дальзаводе 4 подлодок, из которых 1 в июле должна выйти на ходовые испытания, и о сборке на стапелях во внутренней гавани близ дока корпусов еще 8 субмарин, а также о спланированном командованием МСДВ доведении числа морских охотников в 1933 г. до 40 единиц[101].

3 августа 1933 г. МИД направило в МГШ телеграмму исполнявшего обязанности генконсула младшего секретаря Сакабэ Гэнго от 16 июля, ссылавшегося на капитана зашедшего 3 июля в порт грузового судна «Амакуса-мару» и личного агента из числа русских, о прохождении ходовых испытаний 1 субмарины в районе о. Аскольд, достройке на Дальзаводе 2 малых (длина 31 м, 4–6 торпедных аппаратов) и 2 больших (длина 48 м, 6 торпедных аппаратов) подводных лодок, сборке на стапелях во внутренней гавани еще 7 единиц, корпуса которых из Хабаровска по Амуру доставлялись во Владивосток. По данным генконсульства, эти лодки должны были базироваться в бухте Улисс[102].

Сопоставив различную информацию, в сентябре 1933 г. МГШ пришел к выводу, что Советский Союз уже имел на Дальневосточном театре 3 боеготовые подводные лодки, свыше 17 морских охотников и продолжал наращивать их группировку, хотя в действительности на тот момент вступившими в строй субмаринами были только «Щ-101» и «Щ-102»[103].

В связи с потенциальной угрозой от действий советских подлодок японским морским коммуникациям командование императорского флота приняло решение активизировать разведку по МСДВ с позиций приграничных районов Маньчжурии и Северной Кореи, для чего в конце февраля 1934 г. туда в краткосрочную командировку был направлен начальник 7-го (европейского) отдела РУ МГШ капитан 1-го ранга Юкисита Кацуми[104].

Практически одновременно – в начале марта 1934 г. – в двухнедельную командировку во Владивосток для изучения характеристик советских подлодок выехали капитаны 2-го ранга Ямадзаки Сигэаки, Харада Каку и Коуда Такэро, являвшиеся ведущими японскими специалистами в области подводного флота: Харада служил старшим офицером штаба 4-го дивизиона ПЛ, а до этого командовал подводной лодкой «И-3», Ямадзаки – преподавателем Военно-морского штабного колледжа и командиром субмарины «Ро-67», Коуда – сотрудником 5-го (подводного) управления Главного управления кораблестроения ВМФ и командиром «И-4»[105]. Для сбора информации офицеры использовали самый простой метод – визуальное наблюдение: как рассказывал немецкому коллеге в октябре т.г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору, во время прохождения на пассажирском судне через пролив Босфор Восточный он видел 8 подводных лодок в бухте Улисс и на стоянке перед территорией Дальзавода, а с одной из владивостокских сопок мог наблюдать за работами на стапелях этого предприятия по сборке субмарин[106].

К моменту прибытия японских специалистов во Владивосток состав советской тихоокеанской группировки подводного флота уже увеличился до 8 субмарин V серии типа «Щ», вступивших в строй в сентябре – декабре 1933 г.; на стапелях Дальзавода и завода в Хабаровске велась сборка еще 6 «щук». Кроме того, 6 января 1934 г. во Владивосток прибыл эшелон с 3 субмаринами типа «М» из числа 18 лодок, заложенных в 1933 г. на верфях в Николаеве для МСДВ[107].

Стоит напомнить, что наращивание на Дальнем Востоке в первую очередь подводных сил обуславливалось ограниченными возможностями советского судостроения по производству крупных надводных кораблей и вытекавшей из этого концепции создания т. н. москитного флота, которая была принята в феврале 1929 г. и переутверждена 4 года спустя: 11 июля 1933 г. Совет Труда и Обороны одобрил постройку в 1933–1938 гг. 369 подводных лодок, 252 торпедных катеров и только 58 крейсеров, лидеров эсминцев и эсминцев[108]. Принятию этого плана предшествовало обсуждение «Основных соображений по развитию ВМС РККА на вторую пятилетку (1933–1937 гг.)», в которых начальник Морских сил В. М. Орлов подчеркнул, что «основа программы строительства ВМС – развитие флота (в первую очередь и главным образом – подводного)»[109].

Ввод в строй кораблей на Дальнем Востоке осуществлялся достаточно быстро, поэтому в начале октября 1934 г. ВМАТ в СССР капитан 3-го ранга Накасэ Нобору в беседе с немецким коллегой констатировал увеличение количества базирующихся на Владивосток субмарин водоизмещением 600, 800, 1000–1100 т (типа «Щ») до 15 единиц, а также наличие там 20 торпедных, 20 сторожевых катеров, формирование новых артиллерийских и прожекторных батарей, оборудование 3 военных аэродромов у Океанской, на Первой речке и восточном побережье Уссурийского залива[110]. И это были неполные данные: к октябрю 1934 г. в состав МСДВ входили не 15, а 14 подводных лодок типа «Щ» и 21 типа «М», а также 29 торпедных катеров.

Однако в справочных материалах МГШ, датированных началом октября 1934 г., фигурировала более реалистичная цифра в 40 подводных лодок МСДВ, хотя количество торпедных катеров оказалось завышено более чем в 2 раза – якобы у Советского Союза на Дальнем Востоке имелось их свыше 90 единиц[111].

Если рост подводных сил МСДВ (с 8 до 43 субмарин) пришелся на 1934 г., то 1935–1936 гг. стали периодом бурного развития надводного флота. Мероприятия проводились в соответствии с докладной запиской начальника Штаба РККА А. И. Егорова наркому обороны К. Е. Ворошилову от 15 сентября 1934 г. о необходимости усиления Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) и МСДВ, согласно которой в 1935 г. планировалось сформировать в интересах флота управление истребительной авиационной бригады в Угловой, 2 авиазвена волнового управления МБР-2 в Де-Кастри и заливе Стрелок (близ Шкотово), а также ввести в строй 27 ПЛ, 4 сторожевых корабля и 24 торпедных катера[112].

В течение 1935 г. в состав образованного 11 января т.г. ТОФ вошли сторожевые корабли «Бурун», «Вьюга», «Гром», «Метель» и 65 торпедных катеров, причем последние были сразу рассредоточены между Владивостоком, Шкотово, Сучаном, Советской Гаванью и заливом Владимира. В июне следующего года межтеатровый переход с Балтийского моря на Дальний Восток совершили эсминцы «Войков» и «Сталин», а осенью к ним присоединились сторожевые корабли «Зарница» и «Молния»[113]. Фактически с конца 1936 г. до весны 1939 г. наращивание надводных сил ТОФ прекратилось, однако он ежегодно пополнялся 4–10 ПЛ, которые в 1938–1940 гг. вместе с приданными им сторожевыми кораблями частично перебазировались в Петропавловск-Камчатский, Советскую Гавань и залив Владимира.

Таблица 2. Боевой состав ТОФ в 1932–1940 гг.[114]

Параллельно с усилением корабельной группировки на Дальнем Востоке советское руководство сразу после т. н. маньчжурского инцидента решилось на укрепление военно-воздушных сил (ВВС) в регионе. Хотя основной рост авиапарка пришелся на авиацию ОКДВА и Забайкальского военного округа (ЗабВО), благодаря проведенным мероприятиям практически с нуля были созданы мощные ВВС ТОФ.

Уже в октябре 1931 г. – июне 1932 г. в Хабаровске разместились переброшенные с запада или вновь сформированные эскадрилии 19-й тяжелобомбардировочной авиабригады ВВС МСДВ. В следующем году бригада сменила номер на 28-й и перебазировалась на аэродромный узел Воздвиженка в 20 км от Уссурийска. Одновременно в Хабаровск прибыла 26-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС МСДВ (в ноябре переподчинена армии), а в приамурское Бочкарёво – 29-я тяжелобомбардировочная авиабригада ВВС ОКДВА (в т.г. перебазировалась в забайкальский Нерчинск). В результате Советский Союз, не имевший до т. н. маньчжурского инцидента ни одного дальнего бомбардировщика за Байкалом, к октябрю 1933 г. располагал 144 ТБ-1, ТБ-3 и 36 Р-6, а к январю 1937 г. – уже 300 ТБ-3 и 345 СБ[115].

Приоритетное внимание советского руководства развитию дальней авиации целиком отвечало ее задачам, сформулированным 21 ноября 1933 г. заместителем наркома по военным и морским делам М. Н. Тухачевским на имя И. В. Сталина в записке «О методах борьбы с японским морским флотом в Японском море»: «Практически, на ближайшие годы, для борьбы с наступающим японским флотом нам придется применять воздушный и подводный флот, а также торпедные катера. Эти средства достаточны для того, чтобы при соответствующей организационной и технической подготовке, уничтожить те морские силы, которые Япония сможет выделить против СССР, не ослабляя себя для борьбы в Тихом океане. ˂…˃ Авиация наносит морскому флоту значительно более непоправимый урон. ˂…˃ Уничтожение же авианосцев делает флот почти неспособным к современной активной морской войне. Вместе с тем число линейных кораблей, по отношению к числу всех кораблей, очень ограничено, что облегчает задачу их поражения. ˂…˃ По предположениям IV-го [разведывательного] управления Штаба РККА, без ущерба для своей тихоокеанской политики, японцы смогут выделить против СССР: линкоров – 3, крейсеров – 14, авианосцев – 3, авиатранспортов – 3, морской авиации – 100 самолетов, эсминцев – 60–70, тральщиков и пр. – 70. ˂…˃ Сосчитаем, какое же требуется число самолетов для уничтожения главных сил японского флота, выставленных против СССР. 128 ТБ-3 могут выйти из строя [будут поражены корабельной зенитной артиллерией] до начала бомбометания. Для потопления кораблей потребуется 84 ТБ-3. ˂…˃ Для низкого торпедометания можно использовать ТБ-1, поставив их на поплавки. Таких самолетов мы имеем до двухсот. ˂…˃ 200 ТБ-3, 200 ТБ-1 с соответствующим числом разведчиков и истребителей создали бы нам господствующее положение в Японском море. Японская корабельная авиация оказалась бы беспомощной против этих сил, а базовая японская авиация за дальностью расстояния, не сможет работать со своим морским флотом»[116].

Применительно к ВВС ТОФ это выразилось в том, что одновременно с расширением сети аэродромов базирования 28-й авиабригады в Приморье и ее перевооружением в июле – сентябре 1936 г. бомбардировщиками ТБ-3М-34р и ТБ-3М-34рм с увеличенной дальностью полета до 2000 км в октябре т.г. в приморской Романовке была сформирована 125-я минно-торпедная авиабригада, оснащенная ТБ-1, ТБ-3, СБ и Р-6[117]. Впрочем, более интенсивное развертывание группировки дальних бомбардировщиков ВВС ТОФ сковывали низкие темпы строительства аэродромной инфраструктуры.

Преобразование МСДВ в ТОФ в январе 1935 г., наращивание его корабельной и авиационной группировок, рассредоточение боевых кораблей и авиации на обширных пространствах побуждали японскую военно-морскую разведку активнее использовать уже имевшиеся и изыскивать новые возможности для оперативного получения интересующей информации.

Первым шагом в этом направлении стало развертывание разведпункта в Сэйсине: 10 января 1935 г. военно-морской министр адмирал Осуми Минэо подписал приказ о назначении туда резидентом капитана 1-го ранга в запасе Минодзума Дзюндзи для «сбора разведывательной информации о советском Дальневосточном военно-морском флоте»[118]. К этому времени в послужном списке Минодзумы значились служба в центральном аппарате РУ МГШ (1917–1920), руководство его русским отделением (1928–1932), разведывательная работа с легальных позиций в Приморье, Приамурье и на Сахалине (1920–1921, 1923–1924), командование эксплуатационной службой линкора «Нагато» (1927–1928) и сторожевым кораблем 1-го класса «Ниссин» (1932–1933), что делало его одним из наиболее опытных офицеров флотской разведки.

Выбор Сэйсина для организации резидентуры был неслучаен. С 1929 г. морские перевозки на линии Цуруга – Владивосток вместо компании «Осака сёсэн» стала осуществлять фирма «Китанихон кисэн», которая для этих целей задействовала суда «Амакуса-мару» и «Каги-мару» с периодичностью 2 рейса в неделю. В 1930 г. во Владивосток стало ходить только «Амакуса-мару» сначала раз в неделю, а потом 3 раза в месяц. Чтобы минимизировать издержки от эксплуатации судов, в 1934 г. «Китанихон кисэн» начала использовать в качестве перевалочных баз порты Расин (Начжин) и Сэйсин, заменив в следующем году «Амакуса-мару» на модернизированный пароход «Сайбэрия-мару», который 3 раза в месяц совершал рейс во Владивосток и после суточной стоянки на рейде порта через Корею возвращался в Цуруга[119]. По уже сложившейся к тому времени практике капитаны всех японских пароходов, ходивших в советские порты, и их помощники были обязаны по указанию РУ МГШ вести сбор интересовавшей военно-морскую разведку информации[120]. Кроме того, на Сэйсин базировались японские рыболовецкие шхуны.

Первоначально Минодзума через Токио и от капитанов ходивших во Владивосток японских судов получал советские газеты «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Красное знамя» (Владивосток) и другие издания, черпая из них нужные сведения. Затем резидент напрямую договорился с капитанами судов компаний «Китанихон кисэн» и «Тёсэн юсэн» о сборе информации о боевых кораблях, самолетах и портовых сооружениях во время стоянки на рейде Владивостокского порта или наблюдением с моря. По возможности они фотографировали интересующие Минодзуму объекты. Таким образом, ему удалось установить количество базирующихся на Владивосток подводных лодок, их типы и вооружение, а часть из них сфотографировать. В 1938 г. Минодзума также привлек к сотрудничеству капитана рыболовецкой шхуны «Хокую-мару» Миядзаки, через которого осуществлял наблюдение с моря за советскими воинскими перевозками в заливе Посьет во время боев на озере Хасан.

Кроме того, в 1937–1945 гг. с высот, расположенных на корейской и маньчжурской территории, резидентурой велось постоянное визуальное наблюдение за акваторией залива Петра Великого. На них оборудовали два стационарных поста, на которых агенты-корейцы с мощными биноклями непрерывно наблюдали за движением судов в заливе Посьет, на подходах и в западной части Владивостока, докладывая Минодзуме об обстановке по телефону.

Однако по признанию резидента ему не удалось организовать регулярный вывод агентуры на советскую территорию: подобранные по его заданию в 1937–1938 гг. владельцем ресторана в Хуньчуне Кагава Сёити 6 агентов-корейцев и китайцев получили задание собирать данные о пункте базирования ТОФ в заливе Посьет, военно-политической и социально-экономической обстановке в Приморье, однако из-за малограмотности в полном объеме выполнить его не смогли[121].

Перепроверка информации Минодзумы осуществлялась сотрудниками владивостокского генерального консульства, экипажами посещавших Приморье японских грузопассажирских судов и несшими охрану японских рыболовных судов у границы советских территориальных вод на севере Кореи эсминцами.

Для сбора сведений о пунктах базирования ТОФ в Нижнем Приамурье и Авачинской бухте военно-морская разведка Японии продолжала задействовать вспомогательные суда ВМФ, совершавшие регулярные рейсы из метрополии в Приморье, на Сахалин и Камчатку, а также несшие охранную службу у камчатского побережья эсминцы.

Как правило, капитаны нефтеналивных и транспортных судов японского флота после возвращения из Петропаловска-Камчатского и Охи представляли на имя заместителя военно-морского министра отчеты о навигационной, гидрографической, метеорологической, санитарно-эпидемиологической обстановках, условиях радиосвязи, действиях советских властей, количестве, типе, вооружении встречавшихся боевых кораблей и самолетов ТОФ и пограничной охраны. По отдельным заданиям РУ МГШ ими готовились подробные разведывательные сводки. Так, в июле 1934 г. капитан нефтеналивного судна «Цуруми» капитан 1-го ранга Вакабаяси Сэйсаку предоставил «Агентурное донесение об обстановке в Охе», подготовленное по результатам бесед с инспектировавшими судно советскими представителями, опросов японских работников концессии и наблюдений членов экипажа, в котором он подробно охарактеризовал организацию, дислокацию, численность, вооружение пограничной охраны и воинских частей на севере Сахалина, характер авиационного сообщения острова с материком, наличие аэродрома в заливе Уркт, социально-экономическую и санитарно-эпидемиологическую обстановку в Охе, отношение местных властей к японцам. В другом случае, в сентябре 1936 г., командир нефтеналивного судна «Ондо» капитан 1-го ранга Камата Митиаки доложил об обстоятельствах встречи 28 августа на рейде в Охе с отрядом в составе плавбазы и 4 подводных лодок типа «Щ» (в т. ч. «Щ-117», «Щ-125»), приложив подробное описание и эскиз субмарин[122].

Что касается эсминцев, то они продолжали решать разведывательные задачи МГШ в составе дивизионов ВМБ Оминато и Чинхэ, ежегодно выделяемых для охраны японских рыболовных судов у камчатского и приморского побережий. По сложившейся практике командование флота заранее назначало на должности командиров кораблей или их боевых частей 2–3 сотрудников военно-морской разведки со знанием русского языка.

На Камчатке параллельно с охраной краболовных судов эсминцы вели наблюдение за деятельностью морских пограничных частей ОГПУ – Народного комиссариата внутренних дел (НКВД), регулярно докладывая в МГШ о выходах в море сторожевых кораблей и полетах боевой авиации. Благодаря двусторонней связи с рыболовными судами, японским консульством и управляющим отделением компании «Нитиро гёгё» в Петропавловске-Камчатском через радиоузел «Отоиси» Министерства связи в Нэмуро, командование дивизиона систематически получало от них шифротелеграммы о количестве, классах, местонахождении советских боевых кораблей, численности гарнизонов, наличии аэродромов, типе и числе боевых самолетов на полуострове. Часть информации консульство в Петропавловске отправляло напрямую через МИД в РУ МГШ[123].

При этом работа данной дипломатической миссии носила сезонный характер – консул, его секретарь и шифровальщик работали на Камчатке в период активного промысла рыбы лососевых пород, как правило, с мая по октябрь. Постоянно в Петропавловске находились сторож Такэмацу Такэо с женой. Работая в консульстве с 1930 г., он, по оценке советской контрразведки, являлся опытным японским разведчиком[124].

Необходимо отметить, что советские органы и войска госбезопасности старались отслеживать радиообмен японских кораблей: например, 7 августа 1938 г. начальник управления Краснознаменных пограничных и внутренних войск НКВД по Дальневосточному округу[125] комбриг Ф. Г. Соколов доложил в Москву о состоявшемся у восточного побережья Камчатки (на траверзе[126] мыса Инканюш) в 8 милях от берега случае «непосредственной связи японского эсминца с подводной лодкой в этих широтах», хотя по доступным к сегодняшнему дню японским источникам командование ВМФ империи к несению боевой вахты в этом районе субмарины не привлекало[127].

Курсировавшие у южного побережья Приморского края эсминцы 26-го дивизиона с 1937 г. были обеспечены командованием ВМБ Чинхэ специально разработанным шифром, позволявшим им оперативно обмениваться информацией с Военно-морским министерством, МГШ, резидентурами в Сэйсине и Сеуле, флотским радиоотрядом ВМБ Чинхэ, Корейским генерал-губернаторством, командирами его судов рыбинспекции «Асакадзэ-мару», «Тэрукадзэ-мару» и «Хакуё-мару», телеграфной станцией в Сэйсине и начальником полицейского бюро провинции Хамгён-Пукто относительно действий ТОФ, особенно его подводных лодок[128].

Куда большие сложности для флотской разведки представлял сбор сведений о морской авиации ТОФ в силу ограниченных возможностей резидентуры Минодзумы по выводу агентуры на юг Уссурийского края и жесткого контрразведывательного режима в Приморье. Поэтому МГШ в большей степени полагался в этом вопросе на информацию проникавшей на советский Дальний Восток и в Забайкалье агентуры японских военных миссий и военной жандармерии Корейской и Квантунской армий, а также на доклады дипмиссий во Владивостоке, Благовещенске, Чите и Александровске-Сахалинском. Необходимо отметить, что резидент проявлял устойчивый разведывательный интерес к ВВС СССР. Уже после советско-японской войны в собственноручно написанных показаниях Минодзума подчеркивал: «…Начиная с 1938 г., я приступил к активной работе по изучению советской авиации. Инцидент на озере Хасан и последующие события показали сильное превосходство советской авиации над японской. Это обстоятельство вызывало сильное беспокойство японского командования»[129].

Предпринятые ВМФ Японии меры по активизации разведки на советском направлении позволили ему уже в 1936 г. подготовить ряд подробных справочных материалов: 31 марта МГШ составил совершенно секретный обзор состояния подводных сил РККФ, 1 декабря – таблицу корабельного состава Амурской флотилии, а в августе Главное управление морской авиации представило командованию совершенно секретный доклад «Состояние военно-воздушных сил на советском Дальнем Востоке»[130].

В последнем документе главное внимание было уделено боевому и численному составу ВВС ОКДВА и ЗабВО, состоянию их аэродромной сети, организации противовоздушной и береговой обороны юга Приморья. Составители доклада, в частности, отмечали, что в связи со стремительным ростом советской боевой авиации на Дальнем Востоке большинство аэродромов располагало лишь временными топливохранилищами и радиоузлами, поэтому велось строительство ангаров и казарм для личного состава. Первоочередное внимание уделялось дооборудованию аэродромов в Спасск-Дальнем и Чите, так как базировавшиеся на них бомбардировщики ТБ-1 и ТБ-3 стояли под открытым небом. Составители обратили внимание на то, что подавляющее большинство аэродромов из-за неблагоприятного транспортного сообщения и слаборазвитой сети радиосвязи строились вдоль железных дорог, а к таким удаленным авиабазам, как Ольга или Янчихэ, специально прокладывались автодороги из Спасск-Дальнего и Владивостока соответственно. Сотрудники Главного управления морской авиации оценили численность ВВС ОКДВА и ЗабВО в 954 боевых самолета на январь 1936 г., констатировав их рост за год на 240 машин. Количество тяжелых бомбардировщиков ТБ-3, способных долететь до Японии, оценивалось ими в 77 машин. К докладу прилагался комплект картографических материалов о всех выявленных советских авиабазах на Дальнем Востоке и в Забайкалье, позициях противовоздушной обороны (ПВО), береговой артиллерии, стоянках боевых кораблей, узлах связи, казармах во Владивостоке, Посьете и Находке, дислокационные данные о частях и соединениях Приморской группы войск ОКДВА, которые могли быть привлечены к береговой обороне[131].

Несмотря на активизацию военно-морской разведки Японии, после образования ТОФ советское руководство в 1935–1941 гг. в целом сохраняло такую организацию контрразведывательного обеспечения флота, при которой, например, начальник Приморского областного управления НКВД СССР Я. С. Визель одновременно являлся начальником ОО МСДВ – ГУГБ НКВД ТОФ. Это позволяло эффективно задействовать имеющиеся совместные силы для пресечения разведывательной деятельности Японии (предотвращение проникновения японских разведчиков и агентов в органы военного управления, воинские части, учреждения, на боевые корабли и предприятия флота; сковывание противоправной деятельности владивостокского генконсульства), а также иметь единый учет, оперативно обмениваться информационными материалами[132].

Из-за отсутствия надежных агентурных позиций на ТОФ и предприятиях оборонной промышленности самостоятельно и в полном объеме решить задачи по получению достоверной информации о советских ВМС на Дальнем Востоке разведка японского флота не могла. Наибольшие сложности вызывал сбор данных о тактико-технических характеристиках подводных лодок. Поэтому по примеру армейских коллег МГШ Японии с 1934 г. начал сотрудничать с немецкой военной разведкой (абвер). Обмен информацией осуществлялся через ВМАТ обеих стран в Берлине, Москве и Токио, а ее получателями и поставщиками с германской стороны выступали группа 1M (морская разведка) и отдел «Заграница» абвера[133].

Так, 12 июня 1935 г. МГШ направил в Берлин запрос на получение подробных сведений о советских субмаринах и передал через германского ВМАТ в Москве капитана 2-го ранга Норберта фон Баумбаха их примитивные эскизы, а в августе 1936 г. предоставил немцам все материалы о подводных силах ТОФ, рассчитывая на взаимность[134]. Однако до 1937 г. обмен разведывательной информацией носил эпизодический характер, хотя еще 24 марта 1936 г. Военно-морское министерство Японии через немецкого ВМАТ в Токио капитана 1-го ранга Пауля Веннекера предложило Берлину обменяться всеми имеющимися данными о советском флоте и в дальнейшем взаимно передавать вновь поступавшие сведения каждые 3 месяца[135].

Сотрудничество двух стран против СССР приняло наиболее интенсивный характер с 1937 г. ВМАТ в Германии контр-адмирал Кодзима Хидэо (1936–1938, 1943–1945) вспоминал по этому поводу: «Взаимоотношения с абвером под руководством Канариса были прекрасными. Немцы получали информацию о Владивостоке и Советском Союзе, взамен Канарис снабжал императорский флот материалами о США, особенно об их судостроении»[136].

Именно Кодзима стал инициатором расширения разведывательного взаимодействия двух флотов. Узнав о достигнутой договоренности между военным атташе в Берлине генерал-майором Осима Хироси и начальником абвера контр-адмиралом Вильгельмом Канарисом по поводу сотрудничества в области разведки и контрразведки против Советского Союза, 10 мая 1937 г. он посетил Командное управление Верховного командования ВМФ (ОКМ) Германии и предложил заключить аналогичное соглашение между двумя флотами, выведя его за рамки уже существовавшего обмена информацией по РККФ передачей сведений о ВМС Великобритании и других великих держав. Хотя этот шаг был предпринят по собственной инициативе Кодзима, а не Токио, Военно-морское министерство Японии, узнав о нем, в начале июля одобрило действия своего атташе, но потребовало от него добиваться от ОКМ заключения соглашения только по советскому флоту. 8 июля 1937 г. Кодзима озвучил эти директивы Командному управлению ОКМ. Неделю спустя немцы пришли к выводу о целесообразности сохранения и расширения сотрудничества абвера с японцами в обмене разведывательной информацией по СССР, однако по политическим причинам решили отказаться от заключения письменных договоренностей. В августе 1937 г. указание об активизации сотрудничества с японцами по РККФ было доведено до немецких ВМАТ в Токио и Москве[137].

Таким образом, главным партнером РУ МГШ Японии в работе против СССР остался абвер, а не разведслужба германского флота, видимо, в силу того, что немецкая военная разведка в то время была единственной в рейхе, имевшей возможность располагать агентурными позициями в нашей стране, а также заниматься перехватом и дешифровкой советского радиообмена.

Стремление избежать заключения письменного соглашения с Японией в области разведки против СССР скорее всего объяснялось прокитайским настроем высшего военного руководства Германии, особенно военного министра Вернера фон Бломберга. Однако после его отставки в феврале 1938 г. стороны вернулись к этому вопросу и 7 октября т.г., одновременно с подписанием «Соглашения армий Японии и Германии об обмене информацией и подрывных операциях против СССР», Кодзима и новый военный министр Вильгельм Кейтель заключили аналогичный договор, касавшийся обмена сведениями о Красном флоте, но без упоминания о совместной диверсионной работе. В апреле 1939 г., следуя пожеланиям японской стороны, Токио и Берлин включили в сферу взаимного обмена разведывательной информацией флоты США, Великобритании и Франции[138].

В результате с ноября 1937 г. ОКМ стало получать всеобъемлющую информацию МГШ Японии о ТОФ и советских ВМС в целом, военной помощи СССР правительству Чан Кайши и контактах Москвы с китайскими коммунистами. Так, 1 ноября 1937 г. немецкий ВМАТ в Токио капитан 1-го ранга Иоахим Литцманн телеграфировал в Берлин информацию РУ МГШ о советской политике в Китае и просьбе японской стороны дать ей оценку. Две недели спустя немецкий ВМАТ в Москве проинформировал ОКМ об ознакомлении с секретным справочником по РККФ его японского коллеги капитана 2-го ранга Кавабата Масахару. 14 декабря 1937 г. Берлин получил через Литцманна справочные материалы РУ МГШ о боевом составе ТОФ на 10 декабря и тактико-технических характеристиках эсминца «Сталин». В следующем году немецкий ВМАТ в Токио сообщил своему командованию информацию 3-го управления о строительстве подводных лодок, крейсера и 2 эсминцев на Ворошиловской верфи во Владивостоке, дислокации тяжелобомбардировочных авиабригад ВВС ТОФ в Приморье, боевом составе ТОФ на 1 февраля 1938 г., поставках советских боевых самолетов в Китай, побеге начальника Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю комиссара государственной безопасности 3-го ранга Г. С. Люшкова в Маньчжурию и пр.[139]

Со своей стороны, японская военно-морская разведка уточняла и перепроверяла через немцев сведения о положении в РККФ на западных морских театрах: например, 12 января 1938 г. германский ВМАТ в Токио сообщил в ОКМ о просьбе МГШ Японии как можно скорее проинформировать о текущей численности и дислокации советских ВВС, строительстве новых кораблей в европейской части нашей страны, местонахождении, организации пунктов базирования Северного флота и его боевом составе[140]. Это сотрудничество продолжалось до 1945 г.[141]

Таким образом, после вывода японских войск с территории советского Дальнего Востока и заключения Вашингтонских морских соглашений в 1922 г. военно-морская разведка империи уделяла основное внимание сбору информации о ВМФ США и Великобритании. Малочисленность МСДВ вплоть до 1932 г. обуславливала ограниченный интерес к ним японского флота и минимальное задействование его разведывательных возможностей для получения сведений. С началом наращивания советским руководством т. н. москитного флота на Дальнем Востоке военно-морская разведка Японии развернула в 1935 г. резидентуру в Сэйсине, которая до конца 1930-х гг. вместе с генеральным консульством во Владивостоке оставалась основным источником информации о МСДВ – ТОФ. Одновременно командование ВМФ расширило круг своих зарубежных партнеров в области разведки по СССР за счет установления контактов с немецким абвером.