© Максименков Л.В., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Композитор, государственный и общественный деятель Дмитрий Дмитриевич Шостакович (ШДД) родился 12 (25) сентября 1906 г. в Петербурге. Русский. Член КПСС. Умер 9 августа 1975 г. в Москве. Так начинаются многие энциклопедические статьи о Шостаковиче. Его жизни и творчеству посвящены горы музыковедческой, культурологической и популярной литературы.

Предлагаемая вниманию читателя краткая биография расскажет об основных вехах политической деятельности великого композитора. Этот мастер был не менее уникальным и выдающимся государственным и общественным действующим лицом ХХ века. Возможно, что без этого измерения и его творчество не достигло бы неоспоримых вершин. Особенно в такой идеологизированной и политизированной стране, какой был Советский Союз. Мы расскажем о восхождении петербургского мальчика, петроградского юноши, ленинградского молодого человека и московского мужа к, казалось бы, недосягаемому трону коронованного маршала советской музыки. Дорога к вершинам кремлевских холмов Третьего Рима была долгой, извилистой и тернистой. Нередко смертельно опасной. Герой ее осилил.

Уникальность опыта этого композитора-коммуниста заключается в том, что созданное им за годы советской власти духовно-материальное богатство после его смерти будет чудесным образом конвертировано в «твердую валюту» «общечеловеческих ценностей» (М. Горбачев). Прежде всего в той части Северного полушария, которая в лице Североатлантического блока (НАТО) на протяжении нескольких десятилетий оставалась главным геополитическим и военным противником Советского Союза. Едва ли не основной мишенью крестового похода против коммунизма были советская литература и искусство, в том числе музыка, и деятели культуры – ее создатели. Предлагаемый краткий очерк политбиографии Шостаковича постарается найти ответ на вопрос: почему Дмитрий Дмитриевич оказался одним из тех немногих «счастливцев», кто вышел из этой битвы победителем, причем по обе стороны бывшей Берлинской стены? На Западе институты власти, премьер-министры, президенты, «идеологические центры противника», частные финансовые воротилы, контролируемые ими фонды и меценаты симфонических оркестров, импресарио, а также музыкальная критика и слушатели, как правило, относились к нему с пиететом.

Опыт и уроки творчества ШДД изучались как при его жизни, так и полстолетия спустя после его кончины. Его личность и в прошлом, и по сей день завораживает внушительную армию его поклонников, соратников, апологетов и критиков, сторонников и противников и даже откровенных врагов. Мы попробуем рассказать о нем с точки зрения политической биографии. Проиллюстрируем отдельные эпизоды и узловые моменты его кремлевского досье. Иногда это личное дело читается как поучительный учебник жизни и пособие по строительству успешной карьеры. Может быть, этим завораживает композитор? Разгадкой секрета своего выживания и триумфа.

Основа этой книги – большей частью неопубликованные архивные материалы о многолетнем становлении сначала попутчика советской власти, затем беспартийного большевика, наконец, коммуниста Шостаковича. Изучены сотни, если не тысячи документов отделов аппарата ЦК КПСС за конец 20-х – конец 80-х годов ХХ века. От рассвета революции и Гражданской войны вплоть до краха КПСС и распада Советского Союза. Просмотрены подготовительные материалы, инициирующие записки, черновики, справки, проекты и варианты постановлений Секретариата и Политбюро/Президиума ЦК КПСС, в которых фигурировал ШДД. Просмотрены документы из Отдела культуры Управления делами Совета народных комиссаров – Совета Министров СССР (советского правительства) и секретариатов председателей совнаркома – глав советского правительства и их заместителей. Автор прочитал стенограммы заседаний пленумов правлений и заседаний секретариатов Союза композиторов СССР и Союза композиторов РСФСР за 1941–1980-е годы и материалов к ним…

Весь этот массив архивно-исторической руды позволил получить если не килограммы, то сотни граммов ценного цветного металла. Он позволил по-новому оценить корпус опубликованных о композиторе документов, которые в подавляющем большинстве иллюстрировали его творческую, а не общественную деятельность. В предлагаемом «кратком курсе» изученное многочисленными коллегами – специалистами, музыковедами и культурологами – как в России, так и за рубежом творчество композитора остается за границей этой политической биографии. При этом автор убежден в том, что не будь Шостакович выдающимся политическим деятелем, то творческая и личная судьба «великого композитора нашего времени» (так он был назван в официальном некрологе от имени ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР после его смерти) сложилась бы совсем по-другому. Если бы вообще сложилась.

Рост профессионального престижа, непререкаемого авторитета, всесоюзного влияния, а затем поистине всемирной славы композитора шел параллельно с накоплением им знаков признания и росту властных полномочий, которыми его постоянно и по нарастающей одаривала коммунистическая партия и Советское государство. Началось это, когда в 1921 г. Народный комиссариат просвещения РСФСР выделил четырнадцатилетнему юноше в числе других избранных представителей культурной элиты молодой Страны Советов продовольственный паек. В этом пайковом «проекте» участвовало советское правительство, о нем знал Ленин. Так что ШДД попал в списки советской номенклатуры еще подростком. Дабы никогда ее не покидать. Он всю жизнь помнил о том первом эпизоде, хотя нередко представлял его помощью «ленинградских» организаций. Нет, не ленинградских. Кремля и опосредованно Ленина.

В 1926 г. ЦК ВКП(б) и тайная полиция ОГПУ дали добро на выезд двадцатилетнего выпускника Петроградской консерватории на конкурс пианистов имени Шопена в Варшаву. Это был первый групповой десант советских музыкатов за границу. Тогда это было равнозначно полету в космос. ШДД попал в номенклатурные списки засекреченной комиссии по выездам при ЦК. Без принадлежности к высшей советской элите или номенклатуре он никогда бы не выезжал в многочисленные командировки за границу, не получил бы пять Сталинских, одну Ленинскую и одну Государственную премию СССР. Его бы не наградили тремя орденами Ленина. Без номенклатурного статуса он никогда бы не стал первым среди деятелей культуры Советской России Героем Социалистического Труда и кавалером золотой медали «Серп и молот». Не говоря уже о депутатстве в верховных советах РСФСР и СССР многих созывов на протяжении без малого тридцати лет (1947–1975).

Устойчивости его положению в пирамиде власти безусловно добавило то, что в июне 1960 г. он навсегда связал свою судьбу с КПСС. Конституция СССР, принятая через два года после смерти композитора, в 1977 г. так определила роль и место Коммунистической партии:

«[…] Статья 6. Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный, научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР».

Деятельность Шостаковича – метафора этой конституционной нормы. Он буквально руководил и направлял деятельность Союза композиторов РСФСР, во многом определял работу Ленинградского союза советских композиторов, Оргкомитета, а затем Союза композиторов СССР, его правления и секретариата. Своей деятельностью и творчеством он определял настоящее и перспективу развития советской музыкальной культуры, образования и в первую очередь ее внешнеполитическое измерение.

В связи с этим становится понятным, почему в некрологе на смерть ШДД, подписанном высшим руководством КПСС, он будет назван не только «великим» и «гением», не просто «художником-гражданином», но и «верным сыном коммунистической партии». Можно уточнить: наивернейшим сыном. Он стал великим не вопреки (как считают многие исследователи), а благодаря преданности и службе верой и правдой в течение почти что шести десятилетий партии-государству. За ним всегда стояла мощь Советского государства и ее трех китов: партии, армии и госбезопасности.

Рост котировок акций ШДД на виртуальной кремлевской бирже прослеживается в строках указов о его награждениях, в частотности упоминания его имени на страницах советской печати, в количестве его произведений, исполняемых на правительственных концертах в Большом театре, в том числе в присутствии Сталина, Хрущева, Брежнева и иностранных лидеров. Наконец, в статьях о нем в советских энциклопедиях.

В начале общественно-политической и творческой карьеры Дмитрия Дмитриевича Шостаковича его официальная оценка была лишь относительно благоприятной. В 1932 г. Малая Советская энциклопедия скупо назвала его «современным композитором». Без увязки со Страной Советов дала такую сдержанную характеристику:

«Примыкая в смысле использования новейших средств музык.[ального] оформления к модернистам, не чуждый формальных изощрений, Ш. однако ищет гл. обр. в тематике путей подхода к советской действительности („Посвящение Октябрю“, музыка к постановкам Ленинградского Трама и друг.). Значительны его: симфония фа минор, опера „Нос“ на сюжет повести Гоголя, где особенно ясно проявляется уклон в сторону музыкального сарказма, а также балет „Золотой век“»[1].

Понять из этой краткой справки на «современного композитора», то, что он «ищет главным образом», было нельзя. Его политического лица не видно. В самом начале 1930-х он не был ни большевиком, ни комсомольцем, ни общественником, ни даже профсоюзным активистом, хотя формально состоял в рядах профсоюза деятелей искусств РАБИС. При этом участвовал в патронируемом партией движении ТРАМ – Театров рабочей молодежи. Октябрьская симфония была подарком к 10-летию революции и оплачена из государственного бюджета. Энциклопедия также не зафиксировала того, что ни опера «Нос», ни балет «Золотой век», действие которого проходило на выставке в одной вымышленной капиталистической стране, куда приехала советская футбольная команда, на сцене не задержались и вскоре после премьер были изъяты из обращения. Иными словами, государственные деньги были пострачены впустую. Композитора можно было считать молодым «спецом» – так назвали сформировавшихся при старом режиме профессиональных специалистов на службе пролетарской власти.

Основополагающий при изучении советской истории принцип историзма, конкретики времени и места, а вслед за этим уяснение в их координатах роли, звания, должности и значения конкретного индивидуума объясняет эту сдержанность. Первое издание Советской энциклопедии было подготовлено к печати до апрельского постановления ЦК ВКП(б) 1932 г. Это партийное решение разгромило т. н. пролетарские организации в искусстве и реабилитировало т. н. попутчиков советской власти, к которым, безусловно, принадлежал композитор. После «апреля» отношение к нему со стороны менеджеров советской культуры кардинально изменилось. Из «современного» и «несоветского» (не путать с антисоветским) он в одночасье превратился в советского. В 1933 г. Политбюро ЦК включило ШДД в состав художественного совета по граммофонной записи при Союзном тресте граммофонов, пластинок и иголок Народного комиссариата тяжелой промышленности СССР. Так, возрасте 27 лет композитор впервые попал во внутрисозные реестры кремлевской номенклатуры. Во внешнеполитических он был с двадцати лет, с той памятной поездки на конкурс имени Шопена. Чтобы отныне никогда из этих списков не быть исключенным. В том числе и поэтому в 1933 г. первое издание Большой Советской энциклопедии удостоило его звания «советского композитора». Намного более доброжелательной стала его характеристика:

«ШОСТАКОВИЧ, Дмитрии Дмитриевич (род. 1906), советский композитор. Окончил Ленинградскую гос. Консерваторию по классу композиции у М. Штейнберга. В начале своего творческого пути находился под сильным влиянием современной урбанистической зап. – европейской музыки (в частности, Стравинского и Прокофьева). С 1928—29 в творчестве Ш. наметился решительный перелом в сторону преодоления этих влияний, углубления социальной тематики и реалистического воспроизведения действительности. Характерной чертой творчества Ш., отличающегося ярким мастерством, волевой напряженностью и четкостью конструктивных моментов, является стремление к острому сатирическому гротеску. Наиболее значительные сочинения Ш.: Симфония, симфоническое „Посвящение Октябрю“, оперы: „Нос“ (по Гоголю), „Леди Макбет Мценского уезда“ (по Лескову), балет „Золотой век“, музыка к звуковым фильмам „Одна“, „Златые горы“ и др.»[2].

Здесь уже отчетливо просматривается политическое лицо молодого композитора. Ключ – в слове «перелом». Ведь сталинская революция сверху получила название «Великого перелома». Эстетика «переломленного» композитора отождествляется с режимом («социальная тематика и реалистическое воспроизведение действительности»). При этом отмечены противоречия и борьба двух линий в его творчестве. Эта дихотомия останется константой при оценке творчества композитора. Но при каждом кризисе и крутом повороте советское, большевистское, ленинско-сталинское будет выходить победителем. Хотя уже тогда, в начале 1930-х, то, как примирить «стремление к острому сатирическому гротеску» с «Посвящением Октябрю» (Великой Октябрьской социалистической революции) и особенно с музыкой советского кинематографа, который находился под постоянным пристальным контролем Политбюро и лично Сталина, было непонятно. Маневренное поле для противоположных, а подчас и взаимоисключающих интерпретаций существовало с самого начала творчества композитора. Но не в его политической деятельности. «Кесарю кесарево».

Затем в советском энциклопедическом хозяйстве наступил многолетний перерыв. Большая чистка и ежовщина стали катастрофой для советской биографической отрасли, в первую очередь для энциклопедий. Ее персонажи исчезали из поля зрения сначала десятками, потом сотнями, наконец, тысячами. Целые страницы в энциклопедиях 1930-х густо замазывались черной тушью. Затем наступила Великая Отечественная война. В период с 1932 по 1945 г. ШДД из просто «советского» де-факто превратился в «беспартийного большевика». Был избран депутатом сначала районного совета в Ленинграде (орган государственной власти муниципального уровня), а затем депутатом городского совета во второй столице. Стал кавалером ордена Трудового Красного Знамени (второго в советской наградной иерархии), дважды лауреатом Сталинской премии 1-й степени, членом созданного под эгидой тайной полиции Всеславянского комитета СССР (своеобразного славянского политбюро для будущей восточноевропейской республики Советов). Расцвела его преподавательская деятельность на посту исполняющего обязанности (1937) и профессора (1939) Ленинградской государственной консерватории, а затем, после окончательного переезда в Москву (в 1943 г.), – и профессора Московской консерватории (1943). Он член Президиума Оргкомитета Союза советских композиторов с момента его организации по воле сталинского Политбюро. Он превратился едва ли не в главного автора-композитора созданного в сентябре 1939 г. наркомом внутренних дел, генеральным комиссаром государственной безопасности Л.П. Берией уникального по созвездию звезд коллектива ансамбля песни и пляски Дома культуры НКВД.

Неудивительно, что после окончания войны второе издание Малой Советской энциклопедии называет нашего героя «выдающимся русским советским композитором», а также «одним из любимейших композиторов Европы и Америки»[3].

В 1954 г. в полуэнциклопедическом альбоме «Советские композиторы лауреаты Сталинских премий» ШДД был удостоен такой квалификации: «Один из наиболее выдающихся советских композиторов и деятелей советской музыкальной культуры». На лацкане его пиджака красовались пять знаков Сталинских премий. Первенство он уступал только покойному С.С. Прокофьеву – лауреату шести премий. Для сравнения: Сергей Сергеевич в этом альбоме оказался «крупнейшим представителем старшего поколения советских музыкальных деятелей». Их современник А.И. Хачатурян удостоился еще более скромного определения («Один из наиболее талантливых и творчески активных композиторов»). Генеральный секретарь ССК СССР Т.Н.Хренников был назван всего лишь «композитором, пианистом и музыкальным деятелем». Эти котировки ШДД стали его наивысшим показателем за трехлетие между кончиной Сталина (март 1953 г.) и ХХ съездом КПСС (феврале 1956 г.)[4].

В 1957 г. Большая Советская энциклопедия вновь называет его «выдающимся советским композитором» (без этнонима «русский»), «одним из крупнейших композиторов современности», «видным общественным деятелем». Разоблачения Хрущева, прозвучавшие в докладе «О культе личности Сталина и его последствиях», косвенно и анонимно затронули и ШДД. Прежде всего его музыку к главным сталинским культовым кинобоевикам («Падение Берлина» и «Незабываемый 1919-й год» Михаила Чиаурели). Но он формально не состоял в рядах КПСС и не подлежал партийным санкциям. Все претензии остались кулуарными, анонимными, на уровне «есть мнение» и слухов. Да и доклад Хрущева оказался воистину «секретным». В СССР его опубликуют только 33 года спустя, при М.С. Горбачеве[5].

Cледующим по очереди замером акций композитора на бирже стала небольшая заметка о его творчестве в кратком Энциклопедическом музыкальном словаре (1959). Здесь он назван лишь «композитором и общественным деятелем» и «одним из наиболее крупных композиторов современности»: «Для творчества Ш., особенно симф., характерно стремление к воплощению глубоких, жизненно-значительных идейных концепций, острых, нередко трагедийных конфликтов, сложного мира человеческих переживаний. Среди его симфоний выделяются 1-я, 5-я, 7-я и 11-я (за 11-ю – Л.[енинская п.[ремия] 1958)»[6]. Подобная относительно сдержанная характеристика музыкального творчества «общественного деятеля» объясняется тем, что главным редактором музыкальной редакции издательства работал по совместительству Г.В. Келдыш. Бывший руководитель пролетарской организации РАПМ, Георгий Всеволодович без особого пиетета и придыхания относился к нашему герою, характеристики которого современниками очень часто сопротивлялись официальным установкам. Келдыш был не одинок. Зигзаги политической деятельности композитора нередко граничили с оппортунизмом, двурушничеством и беспринципностью. Поэтому в случае с Шостаковичем средство передачи информации о нем нередко окрашивало содержание сказанного или написанного.

Апологеты и скептики подвергали информацию цензуре, лакировке, а нередко и мифическому переосмыслению и шифровке. Окрашивали сказанное и написанное в характерные субъективные краски. Поэтому такой разнобой в воспоминаниях и свидетельствах современников о ШДД. Основой для настороженности нередко были факты, известная современникам кулуарная информация, репутации, но также и слухи, а нередко и сплетни. Отрицательное улетучилось во времени. Большая часть этих устных преданий, мифов и легенд ушла в прошлое вместе с их носителями и источниками информациями. Зато осталась агиография, а вместе с ней и большая методологическая проблема. Устное мифотворчество со многими восклицательными знаками, даже зафиксированное на бумаге и изданное в солидных издательствах, документальной и историко-архивной проверке не подлежит. Поэтому в предлагаемой краткой биографии эти источники не используются. Автор не опровергает, но и не подтверждает гигабайты информации и мемуарной литературы. К тому же многие отечественные архивы и коллекции в них продолжают оставаться на закрытом хранении. Подчас даже открытая по закону их часть также подвергается цензуре и ограничениям к доступу. Нередко под надуманными, хотя и «легальными» предлогами. Например, заботой о защите «личной информации» и «личной тайны». Сюда попадают бесчисленные биографические параметры и критерии, например заработки композиторов. Хотя какие могут быть тайны. Газета «Правда» сообщала, что Сталинская премия 1-й степени равна ста тысячам рублей, а 2-й – пятидесяти.

В чем проявлась номенклатурность ШДД в сугубо профессиональной, композиторской среде? В том, что в годы войны он работал председателем местного Союза композиторов в Куйбышеве – военной запасной столице Советского государства. В 1944 г. был кооптирован в состав Президиума Оргкомитета ССК – своеобразного суперполитбюро композиторского союза. В Оргкомитете он состоял с 1939 г. На волне всемирно известного ждановского постановления ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели» он не будет переизбран ни в Правление, ни в Секретариат композиторского союза. Хотя уже в 1950–1951 гг. на самом высоком уровне в Кремле будут предприняты попытки вернуть его в Секретариат. Секретарем правления СК, ответственным за международные связи, – своеобразным министром иностранных дел СК – он станет в 1957 г. Поможет ли это пропаганде за рубежом его собственной музыки? Разумеется, да.

В апреле 1960 г. состоится учредительный съезд Союза композиторов РСФСР (Российской Федерации, или, как тогда говорили, Советской России). В адрес аппарата ЦК КПСС, на Старую площадь, в главный отдел кадров огромной сверхдержавы полетит бюрократическая бумага: «Союз композиторов РСФСР представил на утверждение Бюро ЦК КПСС по РСФСР решение 1-го пленума Правления союза об избрании руководящих органов Союза композиторов РСФСР. Пленум создал секретариат союза в составе 15 человек. Первым секретарем Союза композиторов РСФСР избран Д.Д. Шостакович». Краткая справка о первом секретаря мало чем отличалась от всем доступной и известной, в том числе по советским энциклопедиям, информации. Отличие было в одном. В этом секретном документы он был назван «крупнейшим и авторитетнейшим композитором нашего времени»[7]. Еще одна высота была взята. До «великого» и «гения» оставался один шаг. Он займет последние 15 лет жизни.

Не позднее 22 июня 1960 г. Шостакович подал официальное заявление о вступлении в ряды КПСС. Он будет полнокровным кадровым членом Коммунистической партии Советского Союза. Сначала ему была выдана кандидатская карточка за № 3246668. Затем решением Свердловского райкома КПСС г. Москвы от 20 сентября 1961 г. был выписан партийный билет образца 1954 г. за № 09798346. Строка о партийности в его кремлевском «Личном деле на работника, поставленного на персональный учет» отныне станет главной. Она определит его жизнь и деятельность в настоящем и будущем и особым светом окрасит прошлое. Ведь все эти годы он шел в партию. Членство в КПСС станет важным фактором в его посмертном бытии. В советской практике оно регулировалось ритуалом под названием «увековечение памяти». Партийный билет даст композитору большую свободу для маневра. Как ни парадоксально, он станет еще более независим в творчестве.

Критиковать члена номенклатуры, депутата Верховного Совета СССР, первого секретаря Союза композиторов было попросту опасно. Именно в эти годы он создаст свои последние симфонии, в том числе всемирно известную № 13 («Бабий Яр»), оплаченную Министерством культуры РСФСР. Он напишет шедевры камерной музыки. Все до последней ноты будет оплачено из государственного бюджета. В то же время партийная дисциплина даст ему моральное алиби не участвовать в общественных демаршах фрондирующей интеллигенции, будь то протесты против ползучей десталинизации или робкие возгласы в защиту диссидентов, Александра Солженицына или академика Андрея Сахарова. Ведь он же принес присягу на верность партии. Наоборот, он, как и годы Большой чистки и зрелого сталинизма, по-прежнему будет дежурно ставить свои подписи под письмами протеста в кампаниях, организованных Отделом пропаганды ЦК КПСС.

О некрологе ЦК и правительства, в котором он назван «великим» и «верным сыном Коммунистической партии», уже сказано. После смерти композитора в 3-м издании Большой Советской энциклопедии в духе этого партийного документа его творчество будет справедливо признано «одной из вершин музыкального искусства 20 века»[8].

Жизнь, а главное, смерть в номенклатуре, при исполнении обязанностей сделала Шостаковича синонимом советской власти, одним из ее столпов и институтов в области культуры и искусства. Слышится ропот возмущенных голосов: «Шостакович и номенклатура». Отвечаю. Его принадлежность к номенклатуре неоспорима. Она подтверждается сотнями архивных документов из архивов ЦК партии и правительства. Это – секрет Полишинеля. Особенность казуса Шостаковича в другом. Он оставался в обойме при Ленине, Сталине, Берии, Маленкове, Хрущеве и Брежневе. В чем же его отличие от столь критикуемого Т.Н. Хренникова, который проработал на посту генерального (первого) секретаря СК СССР с 1948 по 1991 г.? В том, что личное дело Шостаковича намного весомее, красочнее, драматичнее и интереснее.

Советская власть была одной из самых гибких и реформируемых, саморегулируемых систем государственного управления в мире. С потерей или уходом каждого вождя властная пирамида мгновенно консолидировалась и становилась еще железобетоннее. Через три дня после объявления о смерти «вождя народов» генералиссимуса Сталина «коллективное руководство» его наследников (они назывались «верными учениками и соратниками») устами Г.М. Маленкова решило «покончить с культом личности». Сам главный субъект «культа» при этом еще не был внесен в Мавзолей на Красной площади. Советская власть таким же образом в одночасье сотрет имя Хрущева, заменив его ярлыками волюнтаризма и субъективизма. Двадцатилетие Брежнева, едва ли не самое счастливое, мирное и благополучное в тысячелетней русской истории, через три года после кончины Леонида Ильича будет объявлено Михаилом Горбачевым «застоем». При Б.Н. Ельцине нещадной общественной критике будет подвергнута пятилетка перестройки, демократизации, ускорения и гласности, которая ассоциируется с именем М.С. Горбачева. Такая же ревизия происходила с верховными служителями двух других «трех китов» советской власти: органами государственной безопасности (и внутренних дел) и армией.

Имя Шостаковича, его слово и дело избежало подобной практики директивного ревизионизма. Самый официальный, если не официозный, из советских композиторов, де-факто государственник, а если судить по его многочисленным публичным заявлениям, откровенный и задекларированный сталинист, воинствующий безбожник, лауреат пяти Сталинских премий, автор апофеозных музыкальных панегириков в адрес генералиссимуса, он не был подвергнут ни малейшей десталинизации при Хрущеве. Лишь одно робкое поползновение сделать это в 1956 г. вызвало резкую реакцию не только его, но и его соратников. Они, по сути дела, сорвали проведение в мае 1956 г. II Всесоюзного съезда композиторов. Первый секретарь СК РСФСР Шостакович никак не был затронут критикой хрущевского наследия, хотя в первую половину правления Брежнева были заменены руководители союзов писателей, кинематографистов и художников. Его не затронула демифологизация, деидеологизация и демилитаризация при Горбачеве. В постсоветской России, особенно в «лихие девяностые» и нулевые, в духе господствовавшей тогда полуофициальной идеологии он вообще чудесным образом приобрел ауру противника коммунизма, антисталиниста, чуть ли не латентного антисоветчика, скрытого внутреннего эмигранта, замученного сталинским режимом. Что, по сути, было таким же вечным ревизионизмом, хотя он казался его практикантам благотворным и живительным, со знаком плюс. Посмертное политическое бытие ШДД (с августа 1975 г. по наши дни) – тема отдельного большого исследования. В этой книге оно не затрагивается.

Лакировка, делавшая из жизни и деятельности Дмитрия Дмитриевича палехскую шкатулку, происходила в том числе и потому, что собранная воедино фундированная, архивно-историческая политическая биография композитора полностью отсутствовала. При жизни Шостаковича не вышло в свет ни одного академического сборника его публицистических статей, выступлений, писем, критических статей. Безусловно, со стороны автора, его наследников и интерпретаторов, академической науки и исследователей в консерваториях в этом не было никакого интереса. Ввиду нецелесообразности и контрпродуктивности проекта. Публицистику пришлось бы изрядно порезать цензурными ножницами, а многие «свидетельства» просто проигнорировать. Что и было сделано в первой и последней попытке издания его общественно-политического наследства сборнике М. Яковлева (под этим псевдонимом работали известные музыковеды Л.Г. Гинзбург и Я.М. Платек) «Д. Шостакович о времени и о себе» (1980). Этот сборник до сих пор остается единственным собранием общественно-политической мысли композитора.

Предлагаемые очерки общественно-политической жизни великого советского композитора – лишь небольшая часть большого исследования, которое смотрит на его долгий путь на кремлевский олимп через призму истории КПСС и Советского государства. За несколько десятилетий работы над ним автору оказывали помощь, консультации и высказывали критические замечания десятки, если не сотни коллег. Начиная с тех дней, когда в октябре далекого 1978 г. я переступил стены редакции журнала «Музыкальная жизнь» и начал работать там внештатным корреспондентом. Всем им моя благодарность и почтение.

Советские анкеты были непреклонными. Они напоминали стенограммы допросов следователей и ответы арестованных. Изначально все анкетируемые подразумевались виновными. От успеха их самозащиты зависело счастье быть оправданными и допущенными к каждой мизерной ступеньке пирамиды власти. До следующей ступени и анкеты. Язык этих типографских документов был полицейским. Заполнение всех граф обязательно. Ответы должны были даваться точно и подробно. Прочеркивания не допускались. Важнейшим секретом успешного прохождения анкетных жерновов было упорное и точное повторение написанного раньше, в прежних исповедях или доносах на самого себя. Не шарахаться в ответах. Не добавлять новых деталей. Не противоречить. Не путаться в показаниях.

За свою без одного года семидесятилетнюю жизнь ШДД собственноручно заполнил и подписал многие десятки, если не сотни таких анкет. Он сочинил множество кратких автобиографий. Приложил к ним миниатюрные официальные фотографии. На основании этих бумаг отделы кадров советских учреждений, где он работал или состоял на учете, собирали личные дела на работника отрасли. Справки с биографическими данными, официальные характеристики и поручительства, а также агентурные данные и картотеки спецслужб были главными критериями при оформлении разрешений для пересечения государственной границы СССР во время поездок за рубеж, для награждения орденами и медалями, при присвоения почетных и научных званий и степеней, удостаивании всевозможными государственными и международными премиями, при выдвижении в кандидаты во время выборов в органы государственной власти и назначении на работу в органы управления Страной Советов. За жизнь советского человека могла накопиться коллекция таких бумаг. Наш выдающийся герой не только не стал исключением. В его случае «личные дела» составят многотомные собрания бюрократических сочинений.

Ему еще не исполнилось тридцати лет, когда он стал работником, поставленным на «персональный учет». Еще до войны он вошел в учетную, а затем персональную номенклатуру отделов ЦК ВКП(б) – КПСС, Секретариата ЦК и, наконец Политбюро (Президиума) – высшей инстанции единственной и правящей партии Советского Союза – Коммунистической, большевистской. То, что ШДД был частью высшей советской номенклатуры, – аксиома. Потому он был номенклатурным композитором. Такой же частью номенклатуры были почти все выдающиеся официальные деятели советской культуры, литературы и искусства.

Его фамилия? Шостакович. «При перемене фамилии указать старую». Не менял, хотя в первые тридцать лет его жизни многие, в том числе писари государевых канцелярий, именовали его Шестаковичем. Имя? Дмитрий. Отчество? Дмитриевич. Время и место рождения? Губерния, уезд, волость и деревня. По новому районированию: область, район и село. 25 сентября (нового стиля) 1906 года. Санкт-Петербург. С 1914 г. Петроград. С 1924 г. – Ленинград.

Подходим к главному для послереволюционной России вопросу – социальному. Остановимся на нем подробно, посвятив ему первую главу политбиографии композитора. Ответ решал, был ли допрашиваемый с пристрастием и потенциально наказуемый индивидуум представителем «бывших» узурпаторов, класса эксплуататоров, мироедов, кровопийц. Или по происхождению принадлежал к трудящимся массам, к эксплуатируемым, униженным и оскорбленным, к рабочему классу и трудовому крестьянству. В крайнем случае к мещанам и разночинцам. Тем, кто под руководством большевистской партии во главе с Лениным и его ближайшего ученика и соратника Сталина в октябре 1917 г. сверг в России ненавистную власть царского самодержавия и Временного правительства буржуазии и помещиков и открыл новую светлую главу в истории человечества – эру пролетарских революций и строительства социализма и коммунизма.

Невидимый прокурор приказывал отвечающему точно указать сословие или происхождение до революции. Из крестьян, мещан, дворян, купцов, духовного звания, военного сословия? Со своих первых анкет и автобиографий начала 1920-х гг. юный ШДД привык отвечать уклончиво, но правдиво: «Сын потомственного почетного гражданина». Его отец Дмитрий Болеславович Шостакович лично не был эксплуататором, не владел недвижимым имуществом, и, по словам просвечиваемого прожектором большевистской правды отпрыска, он вплоть до своей смерти, до февраля 1922 г. служил в Главной палате мер и весов в Петрограде. Мать София Васильевна Шостакович (в девичестве Кокоулина) по социальному происхождению была мещанкой. До революции – домашняя хозяйка. После Октября жила на иждивении сына. Что не совсем точно. Она много и упорно работала на поденной канцелярской работе. Скорее наоборот, первые семь послереволюционных кошмарных лет дети были на ее иждивении.

Уже в юности героя в ответе о своем происхождении проявилась одна черта, которая станет для него характерной. Он не отвечает на вопрос прямо, а уводит слушателя в сторону, выдавая новую информацию. Правдивую, но не ту, что требуется. При этом в чем-то запутывает собеседника. Вопрос: «Вы сын купца, мещанина или дворянина?» Ответ: «Нет, я сын потомственного почетного гражданина». В огороде бузина, а в Киеве дядька. Ведь почетным гражданином мог быть и купец-кровопийца, и мещанин-эксплуататор. Где и от кого испытуемый научился разговаривать с властью без страха и при этом вступать с ней в игру?

В жизни младенца Дмитрия сына Дмитрия скрестились две сюжетные магистрали и две судьбы из двух окраин огромной империи. Со стороны отца – католической Польши, которая в 1815 г. после победы армии Кутузова над Наполеоном в первой Отечественной войне стала не до конца покоренной, часто неукротимой и подспудно повстанческой частью государства Российского. Со стороны матери его корни уходили на громадный материк под названием Сибирь. Зачарованной своими несметными природными богатствами, вечной мерзлотой, бескрайней тайгой. Также известной тем, что туда веками бежали русские люди от крепостнического рабства, а преступники и декабристы ссылались на каторгу или вечное поселение. В их числе польские предки ШДД. Символично, что родители композитора – два подданных этой страны-континента, как две головы орла на российском гербе, – встретились не в родной для них Сибири, а в Северной Пальмире, на берегах Невы.

В политической биографии ШДД окажется решающим и определяющим то, что он родился в семье, которая из поколения в поколение ходила во власть или боролась с властью, но при этом оказывалась прочно в нее интегрированной. В ней хорошо понимали, что союз и служение государству, его учреждениям и вельможам – единственный залог выживания в жестоком мире, где человек человеку был волком, а отнюдь не другом, товарищем и братом.

Дед нашего героя со стороны отца, Болеслав-Артур Петрович Шостакович, родился 27 января 1845 г. в Екатеринбурге в семье крестьянского сына, ветеринарного врача Петра Михайловича Шостаковича (1808–1871) и Марии-Юзефы Ясинской. Петр вольнослушателем окончил Медико-хирургическую академию в Вильно. Принял участие в знаменитом польском восстании 1830–1831 гг., за что был сослан в Пермскую губернию, на Урал. Это пятно в биографии не помешало ему дослужиться до чина коллежского асессора. В 1858 г. чета переселилась на Волгу, в Казань. При этом ген повстанчества в семье оказался неистребимым. Молодой сын Петра Болеслав-Артур сблизился с боевиками из подпольной антимонархической организации «Земля и Воля» (Ю.М. Мосоловым и Н.М. Шатиловым). После окончания гимназии уехал вслед за ними в Москву, где начал работать в управлении Нижегородской железной дороги. Принял активное участие в организации побега из тюрьмы одного из самых известных польских революционеров – Ярослава Домбровского. После этого быстро вернулся в Казань, где в июне 1866 г. был благополучно арестован, препровожден в Москву и привлечен по делу других бунтовщиков – Н.А. Ишутина и его двоюродного брата Д.В. Каракозова. Каракозов совершил первый в истории России террористический акт против монарха – у ворот Летнего сада он стрелял в государя императора Александра II, но промахнулся. Во время следствия Болеслав-Артур были препровожден в Питер, где четыре месяца провел в Петропавловской крепости. Состоялся суд. Первоначальный приговор на каторжные работы был заменен на ссылку в Сибирь, в Томск. Там он женился на дочери саратовского губернского казначея Варваре Гавриловне Калистовой-Шапошниковой. Опять-таки, по преданиям, она была не только боевой соратницей будущего мужа по конспиративной работе, но и близкой подругой жены Николая Чернышевского – автора библии русских революционеров романа «Что делать?», о котором Ленин скажет, что роман «меня всего глубоко перепахал. Это вещь, которая дает заряд на всю жизнь». В 1872 г. за якобы встречу с другим политическим ссыльным Болеслав-Артур ссылается в Нарым. Здесь в 1875 г. родился его четвертый сын, которого назвали Дмитрием. Это – отец будущего композитора. Потом новый переезд, в Иркутск. Там получено разрешение вернуться в университетскую столицу Сибири – Томск, где Болеслав несколько раз избирается гласным городской думы и членом городской управы. Эти благопристойные зигзаги в карьере сертифицированного бунтовщика-рецидивиста можно списать на вегетарианские времена правления государя императора Александра II, который экспериментировал с псевдодемократическими реформами.

Болеслава Петровича даже выдвинули на пост городского головы Томска. По мнению иркутского историка Алексея Викторовича Петрова (признан иностранным агентом), «в царской России было постановление, по которому главу города избирали местные гласные, но решение всегда согласовывалось с министром внутренних дел. В Томске местные депутаты – гласные – проголосовали за него, в Петербург направили депешу, чтобы его утвердили. Но отказали – как политический ссыльный может возглавлять город?». Оригинал этой депеши по сей день неизвестен. Это, увы, типичная деталь, которая станет одной из главных проблем в гигантской по гигабайтам информации по теме «Шостакович», которая тянется неразрешенной без малого полтора столетия. Эффектные легенды, сентиментальные мифы, выгодные для героя и его круга, гипотезы и предположения передаются как факты и события. Так, сопротивление избранию Болеслава на пост мэра объясняется кознями местной томской реакции. Ведь он, ссыльный поляк, может захватить власть в городе вкупе с другими революционерами. Из-за этой травли, прожив в Томске 10 лет, семья снова перебирается в Иркутск.

Иркутск того времени – 34-й по числу населения в Российской империи город. В начале 1890-х здесь проживало 50 тысяч человек. На берегу Ангары, в 63 километрах от озера Байкал, расцвели предпринимательские способности бывшего революционера, ссыльнопоселенца и несостоявшегося каторжника и мэра города Томска. Работая управляющим местного отделения Сибирского торгового банка, в 1892 г. он стал почетным гражданином Иркутска и получил право проживания в любом месте империи.

Политические амбиции при этом никуда не исчезли. Восхождение во власть продолжилось с большим упорством. Проходят новые местные выборы. 12 марта 1902 г. Иркутская городская дума постановила, что Б.П. Шостакович избран городским головой на трехлетний период до 1905 г. Историк Петров говорит, что новая депеша, уже из Иркутска, уходит в Петербург. На этот раз ее подписывают. 12 июня решение высочайше утверждено государем императором Николаем II. Болеслав Петрович становится иркутским городским головой. На этом посту он проработает всего лишь год. Из-за болезни подает прошение об отставке и уволен с августа 1903 г. В список его главных дел на посту главного чиновника в Иркутске записаны организация общественных бань на улице Якутской, решение о взимании платы за воду из водокачек и участие в закладке памятнику императору Александру III, тому, при котором он не смог стать городским головой в Томске.

Авторы биографической статьи считают, что распоряжение об аннулировании итогов томских выборов и краткость руководящей работы в Иркутске произошли из-за вмешательства жандармов (иными словами, органов государственной безопасности в царской России). Они также предполагают, что всё было в порядке, пока иркутским генерал-губернатором служил Александр Ильич Пантелеев. Добавляют, что тот был известен «своим лояльным отношением к политссыльным». Но Болеслав давно был фактически реабилитирован и полностью восстановлен в гражданских и политических правах. Без свидетельства о благонадежности его бы не подпустили к выборным должностям в Томске и к связанной с большой финансовой и материальной ответственностью работе в одном из крупнейших банков империи в Иркутске. Болеслав давно жил в мире и согласии с действующим порядком управления и его уважаемыми представителями.

Тем не менее легенды о революционно-демократической деятельности семьи Шостаковича проложили пути в глубину истории, в годы задолго до его появления на свет. В число революционеров, либералов, демократов и врагов царизма были записаны его предки до третьего поколения. Так, бабка со стороны отца была соратницей жены Чернышевского – полубога и идола русской революционно-демократической интеллигенции и отцов-основателей русского народничества, социал-демократии и практиковавших террор социалистов-революционеров. Даже иркутский генерал-губернатор, генерал-адъютант и генерал от инфантерии Пантелеев (1838–1919) записан в спонсоры российских политссыльных, этих злейших врагов престола. При этом биографы композитора забывают сообщать своим читателям о том, что генерал Пантелеев, при котором Болеслав Шостакович стал иркутским городским головой, до назначения в крупнейший город русской Восточной Сибири верой и правдой служил царю и Отечеству на посту командира Отдельного корпуса жандармов (1898–1900) и одновременно работал товарищем (заместителем) министра внутренних дел империи. Ни много ни мало. Остановимся на этом факте подробнее.

Жандармский корпус был формированием спецназа вооруженных сил Российской империи, а проще говоря, политической полицией, которая формально подчинялась Департаменту полиции МВД. Следовательно, Пантелеев был главой органов госбезопасности огромной сверхдержавы. Всесильнейшим вельможей. Если не царским Берией, то Абакумовым. Разумеется, с поправкой на историческую эпоху. При его руководстве жандармерией в ведомстве расцвели такие рационализаторские и новаторские формы работы, как спонсирование тайной полицией ею же созданных рабочих профсоюзов и организаций. Именно при «крестном отце» деда Шостаковича Пантелееве начальником Московского охранного отделения с 1896 по 1902 г. служил чиновник Департамента полиции, крупнейший деятель политического сыска, полицейский администратор и надворный советник Сергей Васильевич Зубатов. Его уникальный эксперимент по спонсорству получил название «зубатовского социализма». Опыт зубатовщины потенциально мог быть перенесен на любые общественные объединения, будь то земские общества, студенческие землячества, политические партии и даже на музыкальные кружки и земские библиотеки. Лиха беда начало. Разумеется, одной из главных гарантий для успеха работы были бы маска либерализма, тога демократии и суперлояльное отношение к курируемой пастве. Для этого были нужны верные помощники. Лучше всего из среды подопечных, раскаявшихся в грехах юности, а теперь верой и правдой, словом и делом служивших Богу, царю и Отечеству[9].

Другого кандидата на должность городского головы, чем Болеслав, иркутский военный генерал-губернатор просто не нашел бы и не рекомендовал. То, что дед композитора недолго пробыл на этом важном посту губернского масштаба, объясняется не его ошибками или промахами. Дескать, баню построил с никудышной парилкой или вода из казенной водокачки оказалась для обывателей чересчур мутной. Нет, объясняется все просто и по-русски. Если у чиновника имярек просачивается «крыша», его «хозяин» погорел, отправлен в отставку, умер или, не дай Бог, арестован, то и его «человек» и «люди» должны уступать дорогу новому начальнику и их собственной, новой «команде». Таков был закон жизни. К счастью, для политической биографии нашего еще не появившегося на свет героя генерал-адъютант А.И. Пантелеев к сомну погоревших отнесен не был. После отчисления от должности в Иркутске он был немедленно назначен членом Государственного совета – высшего законосовещательного учреждения при императоре. В столице империи в Госсовете с 12 декабря 1903 г. он состоял в Департаменте промышленности, науки и торговли. На этом посту в случае необходимости он мог подсобить иркутскому банкиру Болеславу и, кто знает, может быть, и его многочисленным отпрыскам. Подобная протекция в ценившей этот неформальный институт подбора, расстановки и воспитания кадров царской России значили очень многое. Подведем краткий итог биографии деда композитора со стороны отца. Она читается как глянцевая рождественская сказка. Разброс – эпохальный. От спасения главного польского инсургента Домбровского сквозь связи с потенциальным цареубийцей Каракозовым вплоть до высшего поста в городской администрации Иркутска и участия в увековечении памяти императора Александра III, который либерализмом не отличался. За заслуги перед короной Болеслав был объявлен потомственным почетным гражданином.

Владимир Даль дает такое определение почетного гражданина: «Нынешнее звание, даруемое купцам и недворянам за заслуги и выслугу, также военным и гражданским чиновникам, не выслужившим ни почетного, ни личного дворянства»[10]. Болеслав передаст по наследству это звание своим детям, в том числе сыну Дмитрию. Тот в свою очередь и своему сыну – Дмитрию-младшему, который уже после победы Великой Октябрьской социалистической революции, отменившей все звания, чины и сословия, будет продолжать скрупулезно указывать в советских анкетах, что он «потомственный почетный гражданин». Для сравнения напомним, что Сергей Прокофьев по рождении числился личным почетным гражданином и также всегда указывал это в автобиографиях и анкетах. То было менее престижной категорией. Ее даровали даже агентам-провокаторам и секретным сотрудникам Департамента полиции. Например, Ивану Окладскому с переименованием его в Ивана Александровича Петровского, который позднее будет переведен в сословие потомственных почетных граждан, став своеобразным братом по классу ШДД[11].

Как принадлежность к почетным гражданам выражалась в реальных цифрах населения империи? К 1840 г. в стране с населением около 64 млн человек насчитывалось 4800 почётных граждан, что составляло лишь 0,1 % городского населения государства. Потом это число будет неуклонно расти. В том же 1840 г. это звание скопом получили более 2000 человек. В 1858 г. будет уже 21,4 тысячи почётных граждан. К 1897 г. их число (вместе с членами семей) возрастет до 342 900 человек (по всей России, включая Царство Польское, но без Великого княжества Финляндского). При этом доля почетных граждан в общей массе всего населения Российской империи оставалась мизерной – 0,3 %. Статистика 1910–1912 гг. даст численность почётных граждан с членами семей в 372 400 человек (0,5 % населения), из них потомственных – 197 тысяч человек (0,25 %).

Так что юный почетный потомственный гражданин Митя Шостакович благодаря заслугам дослужившегося до звания городского головы деда-заговорщика от рождения принадлежал к платиновой четверти процента. Самим Провидением ему были уготованы звездная судьба и блестящая карьера. Оставалось неясным, при каком режиме. Но сохранение и приумножение семейной традиции элитарной избранности, а по-советски – наследственной номенклатурности, было ему завещано и передано по наследству.

Советская власть уничтожит не только сословия и звания старого режима. В первые двадцать лет в номенклатурных автобиографиях и справках не требовалось указывать национальность. Этноним «русский» исчез из официального словаря. За несколькими, но характерными исключениями. В военной среде даже при представлении в Политбюро на утверждение командных кадров всегда уточняли, русский ли кандидат. Очень часто указывали, служил ли имярек в царской армии, с какого года, на каких должностях и в каком звании. Сталин без замечаний утверждал эти кандидатуры. Вплоть до начало большой чистки. Такая же вольность отмечалась у композиторов. Они с какой-то вызывающей гордостью сообщали о том, что Мандельштам называл так: «С миром державным я был ребячески связан». Композитор Шапорин был, наоборот, связан не ребячески и всегда напоминал, что он – дворянин.

Друг юности ШДД Валерьян Богданов-Березовский сделает неплохую карьеру при советской власти. Он был сыном лейб-медика двора, учился в Петербургском Николаевском кадетском корпусе. 31 декабря 1947 г. майор административной службы Советской армии Богданов поздравит «дорогого, народного и маститого Юрия Александровича» Шапорина с Новым годом: «Мы с Анечкой за сегодняшней встречей Нового года, каковая состоится в „партикулярном“ и не музыкальном доме, у моего корпусного товарища, резервируем один тост (сепаратный) за Вас и Ваше семейство». Сын царского генерал-майора не стеснялся напоминать потомственному дворянину о своем кадетском прошлом[12].

Шостакович в своих автобиографиях докладывал о социальном происхождении своей матери – Софии (Софье) Васильевне Кокоулиной (Шостакович) скромно, но честно: «Мещанка». Ни к личным, ни к потомственным почетным гражданам не принадлежала. При этом она и ее родители также были успешными пользователями лифта под названием «социальная мобильность». Она родилась в 1878 г. в сибирском Бодайбо, что в 882 километрах от Иркутска, в семье управляющего золотыми приисками Василия Яковлевича Кокоулина (1850–1911) и Александры Петровны. В сталинское время эти прииски станут одной из главных жемчужин в сокровищнице Главного управления лагерей НКВД СССР[13]. В 1890 г., в возрасте 12 лет, София поступила в Институт благородных девиц в Иркутске. По воспоминаниям ее сестры Надежды, девочка была блестящей ученицей и стала гордостью института. Здесь она научилась играть на фортепиано, дирижировать церковным хором и солировать на школьных концертах. Когда будущий император Николай II, а тогда еще наследный принц Николай Александрович, посетил это учебное заведение, то «губернатор Якутска» (так сказано в тексте биографии авторства Виктора Серова) представил Софию наследнику трона. Вместе с двумя ученицами она станцевала для будущего монарха мазурку на музыку из «Жизни за царя» Глинки[14]. Во время летних каникул девочка вместе со своим братом Яковом (Яшей), который также учился в Иркутске, навещала своих родителей в Бодайбо. В 1896 г. Соня окончила институт с высшими отличиями. Ей вручили награду Chiffre, на которой были выгравированы золотые инициалы молодой императрицы Александры Федоровны. Эта награда с ее синей лентой давала выпускницам не только право в случае необходимости работать учительницами, но также и привилегию быть представленными при дворе в Петербурге. Девушка однозначно и изначально была благонадежной. Разумеется, ни в каких связях с политзаключенными, ссыльнопоселенцами и тем более с уголовниками ни она, ни ее родители замечены не были. Явного покровительства со стороны шефов жандармерии также не отмечено. После выпускного вечера Соня была почетной гостьей на балу, устроенном генерал-губернатором «Якутска» (так в тексте). Она произвела неизгладимое впечатление на присутствовавших там молодых офицеров.

В 1898 г. дед будущего композитора Василий Кокоулин подал в отставку со своей должности управляющего на золотых приисках. Его дочь Надежда (тетя Надя) будет вспоминать, что ее мать постоянно умоляла отца участвовать в прибылях на приисках и получать с них проценты. На это он отвечал, что не хочет, чтобы дети были богатыми. Он видел их не богатыми, а образованными. Мудрая философия. С трудом накопленное богатство может быть обнулено войнами и революциями, конфискациями или финансовыми катастрофами, а образование остается с человеком до гроба и не подвержено общественно-политическим катаклизмам в такой степени, как материальные блага. Разумеется, пока сам «образованный» жив и не оказался в тюрьме или концлагере. Образование по наследству не передается. Зимой 1899 г. семья вышедшего на пенсию управляющего золотыми приисками доехала до Иркутска. Летние месяцы последнего года уходящего века они провели в путешествии по Волге. В сентябре добрались до «первопрестольной» Москвы. Затем Василий решил провести зиму в Крыму.

Надежда уговорила родителей разрешить ей поехать в Петербург учиться на Бестужевских женских курсах – в одном из первых высших учебных заведений в России для девушек и женщин. Соня также решила переехать со своей сестрой в столицу и изучать там музыку в консерватории. Надя стала жить в общежитии, а Соня сняла поблизости комнату в семье Николая Иванович Гомбоева, дочерей которого она знала по иркутскому институту. По воспоминаниям Надежды, Гомбоевы были коренными сибиряками, а у отца – «важный пост представителя Российского правительства в Пекине (Китай)». Статский советник, он был одним из организаторов и руководителей почтово-телеграфной службы российского посольства. Поэтому в Питере его жена с тремя дочерями и двумя сыновьями-студентами жила на широкую ногу. В доме всегда было полно молодых гостей. Соня играла там на фортепиано или аккомпанировала Володе Гомбоеву, который играл на скипке. В репертуаре у них были новые танцы: венгерка, падекатр, падеспань и чакона. Частым гостем здесь бывал и брат Софии – Яков Кокоулин. Когда однажды вечером все устали от коллективного пения, он сказал: «Подождите, я приведу одного молодого человека. Вы тогда услышите, как Митя поет!» Через пару дней он действительно привел друга, которого также знал по Иркутску.

Молодым гостем, которого представил Яков, оказался Дмитрий Болеславович Шостакович, сын бывшего иркутского городского головы. Чтение Яковом русских переводов Маркса, Энгельса и памфлетов Плеханова ничуть не мешало ему дружить с детьми царских дипломатов и начальства губернского масштаба. Рост коренастого Дмитрия был примерно 1 метр 65 сантиметров. Светлокаштановые волосы, небольшие усы, веселые карие глаза. В тот вечер он исполнил тенором популярные романсы и арии из опер Чайковского. После этого зачастил к Гомбоевым. Было ясно, что причиной этих визитов была Соня. В Петербургской консерватории она сначала поступила в класс пианистки и музыкального педагога профессора Софии Малаземовой, страстной поклонницы и ученицы основателя консерватории композитора Антона Рубинштейна. Другой класс вела госпожа Анна Есипова, ученица и какое-то время супруга мастера другой фортепьянной школы – Теодора (Федора Осиповича) Лешетицкого. Последний был приглашен А. Рубинштейном преподавать в консерваторию, где и проработал 15 лет. Но профессиональный уровень у Софии оказался недостаточным. Тогда ее взяла к себе ассистенка Малаземовой – г-жа Александра Александровна Розанова.

Все дети Кокоулиных получали в Питере значительные субсидии от своего отца-золотопромышленника, поэтому они одевались у лучших портных имперской столицы. Яша же тратил все на своих друзей-революционеров. Тем временем его друг, студент гистологии в Петербургском университете, Дмитрий стал повсюду сопровождать Соню. На концерты. В оперу. Часами они простаивали в очередях за дешевыми билетами на галерку. Весной 1901 г. Соня бывала частой гостьей у своего бывшего репетитора в Бодайбо Александра Беклемешева, брат которого был знаменитым скульптором. Там, по воспоминаниям Надежды, ее сестра аккомпанировала Федору Шаляпину и даже получила от него ряд ценных указаний. Сестры переехали на квартиру к известной детской писательнице Клавдии Лукашевич. В 1885–1890 гг. она также жила в Иркутске, где работал ее тогдашний муж. Весной 1902 г. Дмитрий сделал предложение Софии. Молодые решили сообщить эту новость родителям невесты во время отдыха в Алуште в Крыму, где Василий купил небольшое имение. Надежда будет вспоминать: «Соня волновалась о том, как мама отнесется к этой новости. Для русского уха Шостакович была фамилией, звучащей по-польски. Она знала, что, верная русским традициям, ее мама испытывала сильные чувства по отношению к полякам» («She felt strongly about the Poles»)[15]. Под этим подразумевалась неприязнь. Но знакомство прошло в Крыму без инцидентов. Осенью Соня вернулась в Петербург помолвленной. 31 января 1903 г. молодые поженились в той же крымской Алуште, но без свидетелей. Это помогло избежать венчания в церкви. Соня была православной, а Дмитрий – католиком. В октябре того же года у молодоженов родилась дочь. Ее назвали Марией.

Молодая мать оставила консерваторию. Дмитрий же стал работать управляющим в Петербургской палате мер и весов. Это было главное метрологическое и поверочное государственное учреждение империи. Входило в систему Министерства финансов. Ученым-хранителем с 1892 г. работал великий химик Дмитрий Иванович Менделеев. Зарплата Дмитрия Болеславовича составляла сто рублей в месяц – значительная по тем временам сумма. «Только», – вздыхает при этом Серов. Он утверждает, что факт рождения Дмитрия в ссылке в Нарыме у сосланных родителей делал его негодным к несению воинской службы. Так ли? Скорее всего, другое. Потомственный почетный гражданин (напомним, их было 0,25 % от общего населения России) освобождался от несения воинской (рекрутской) повинности. Возможно, что продолжала действовать чудесная сибирская протекция? Генерал Пантелеев, возвратившись из Иркутска в Петербург, стал курировать по линии Государственного совета Российской империи Департамент промышленности, науки и торговли. Отсюда недалеко и до палаты мер и весов. Забегая вперед, скажем, что генерал Пантелеев в конце жизни увлекся садоводством, выращивал малоизвестные ягодные и декоративные кустарники. Жил в уютном Глазковском предместье на собственной живописной даче. Бывший всесильнейший командир Отдельного корпуса жандармов умрет в революционном Петрограде от голода, в холоде и нищете 17 января 1919 г. в возрасте 80 лет. Похоронен на кладбище Новодевичьего монастыря при Воскресенском монастыре. Его подопечный раб Божий Болеслав-Артур покинет сей мир ровно через пять дней, 22 января, на другом конце рухнувшей империи – в Иркутске. Дмитрий, сын Болеслава-Артура, переживет отца и его благодетеля на три года. Факел семейного служения государству, престолу и Отечеству далее понесет маленький Митя – сын Дмитрия, сына Болеслава, сына Петра. Пронесет с честью и достоинством, завещанными предками. Тем самым принесет всемирную славу своей фамилии.

25 сентября 1906 г. (12 сентября по старому, юлианскому стилю), в пять часов пополудни, у четы Шостаковичей родился второй ребенок. На этот раз сын. Роды прошли в их квартире на Николаевской улице, в доме № 16. Улица так была названа в 1856 г. в честь почившего в Бозе государя императора Николая I. Даже сегодня это – крупная магистраль второй столицы. Ее широкий проспект идет от Невского проспекта до Подъездного переулка. В день крестин в квартире собралось много народу. В далекой Америке Серов без малого сорок лет спустя со слов эмигрировавшей туда Надежды Кокоулиной поведает, что по случаю крестин в столовой все приготовили для чая. Ребенок спал в колыбельке. В три часа пришел священник: «Какое имя хотите дать вашему мальчику?» Родители ответили: «Мы хотим назвать его Ярославом». Священник в недоумении вылупил глаза: «Это необычное имя. Вы не будете знать, какое прозвище ему дать. Его друзья в школе не будут знать, как обращаться к нему. Нет, нет, это имя не подходит» (в обратном переводе с английского)[16]. Тогда священник предложил свой вариант: «Почему бы вам не назвать его Дмитрием. Это хорошее русское имя. Так зовут его отца». Соня возразила: «Но Ярослав Дмитриевич звучит лучше, чем Дмитрий Дмитриевич». Священник оставался непреклонен: «Дмитрий – это хорошее имя. Назовем его Дмитрий». Так и порешили. При крещении присутствовали только крестные. Им задали вопросы: «Отрекаешься ли ты от сатаны, от всех дел его, и от всех ангелов его, и от всего служения ему, и от всей гордыни его?» В ответ прозвучало: «Да, отрекаюсь от сатаны и от всех дел его». – «Вы веруете в Бога Отца, Всемогущего Творца неба и земли?» Ответили: «Да, верим». Затем приходящий по крещению исповедал Символ веры. Прозвучал звук окропления воды. Вдруг послышались «похотливые крики» (lusty yells) маленького Мити. Как только священник ушел, не оставшись на чай, другая сестра Софии – Люба – захотела узнать, почему священник так упорно возражал против имени Ярослав. Крестный ответил: «Наверное, он не знал, на какой день приходятся именины Святого Ярослава. А на какой день приходится Дмитрий он знал». 24 сентября были именинами мученика-князя Димитрия Скепсийского (Геллеспонтийского), а 4 октября – обретение мощей Дмитрия Ростовского. Само же русское церковное имя Димитрий (полное Дмитрий) происходило от древнегреческого Деметриос – «посвященный богине плодородия Деметре», «земледелец». В литературе о композиторе не закралось подозрение в том, что именем Ярослав вольнодумные родители хотели назвать младенца не в честь святого Ярослава, а в память выдающегося героя польского народа Ярослава Домбровского, которого когда-то, по легенде, спас из московской тюрьмы дедушка новокрещеного Болеслав, затем так подружившийся с шефом жандармского корпуса.

До этого, в марте 1906 г., в Алуште умерла мать Софии и бабушка новорожденного Александра Кокоулина. Она не дожила не только до рождения внука, но и до первых репрессий, которые коснулись ближнего круга ее семьи. Нет, не Яшу, а жениха ее младшенькой – Любочки. Г-н Вячеслав Яновицкий был членом квазитеррористической партии социалистов-революционеров и «блестящим» студентом (у Серова почти все упомянутые им студенты и студентки были «блестящими», посредственности там не встречались). В новогоднюю ночь 1906 г. Яновицкий (еще один и далеко не последний персонаж с польской фамилией) был арестован во время полицейского налета на явочную квартиру. Во время облавы был убит один полицейский и трое ранены. Яновицкому грозили военно-полевой суд и казнь через повешение (пресловутый столыпинский галстук). Не дожидаясь трагической развязки, в феврале Люба и Вячеслав поженились во время церемонии в питерской тюрьме «Кресты». Вечером 8 марта на суде Яновицкий был оправдан.

В отличие от близких родственников своей супруги, Дмитрий Болеславович не был замечен в антигосударственной деятельности. При этом он не достиг высот профессиональной карьеры своего отца. Он был крепким середнячком, типичным представителем обеспеченного служилого класса. Помимо палаты мер и весов он работал по совместительству в конторе отпрыска известной балтийской немецкой аристократической семьи Адольфа Романовича фон Ренненкампфа, который разбогател благодаря торфоразработкам на территории имения в двух часах езды от Петербурга. Адольф также был потомственным почетным гражданином (сословно идентичен Шостаковичу). С 1908 г. состоял в купечестве, занимался продажей торфяных брикетов. В 1913 г. вдобавок получил по наследству кирпичный завод и домовладения. Жена Адольфа была давней знакомой Софьи Васильевны, которая с юности умела вращаться среди богатых и знаменитых. Эти умения, навыки и социальные связи часто выручали ее в затруднительные моменты ее и ее семьи жизни. Они по «наследству» передадутся и Мите. Он в любой, казалось бы, безвыходной ситуации всегда будет безошибочно находить нужных людей и мастерски использовать их для достижения своих целей и решения сложных головоломок.

Поначалу Дмитрий Болеславович совмещал свою работу на кирпичном заводе с работой в палате мер и весов. Он оставит эту должность, когда будет назначен главным управляющим на торфоразработках. Кроме того, хозяин отдает в полное распоряжение молодой четы Шостаковичей свою летнюю резиденцию. Лето 1908 г. они проводят в Выборге, который тогда административно принадлежал к Великому княжеству Финляндскому. Там, в местной больнице, 8 августа у Софии рождается третий (и последний) ребенок – девочка, которую назовут Зоей, по-гречески «жизнь». Дед Василий Кокоулин жил тогда у Любы, муж которой – эсер Яновицкий – должен был отслужить год обязательной воинской службы. Василий щедро субсидирует и эту семью. Накопления из сибирских золотых приисков обеспечили ему безбедную старость. В номере журнала «Золото и платина» (ранее известного как «Вестник золотопромышленности и горнаго дела вообще») за 1 января 1909 г. напечатана его статья «Заметки о золотопромышленности в районах Олёкмы и Витима». Когда в 1910 г. владельцы рудников решают продать золотые прииски на Лене, то Василия, как опытнейшего менеджера, приглашают понаблюдать за трансакцией. Умер он в ночь с 23 на 24 февраля 1911 г. (в день рождения Сони). Не дожил года до расстрела рабочих на этих самых Ленских приисках. Трагедия всколыхнет всю Россию и станет еще одной вехой на пути к падению царского режима.

В 1914 г. Дмитрий Болеславович (ДБ) переезжает в квартиру на пятом этаже в доме № 9 по той же Николаевской улице. К тому времени знакомый ДБ фон Ренненкампф стал директором правления Русского общества по производству и продаже пороха. С началом в августе 1914 г. мировой войны этот бизнес оказался равнозначен крупному выигрышу в многомиллионной лотереи. Разумеется, неслучайно, что после объявления войны ДБ соглашается на должность коммерческого директора трубочного завода «Промет». Завод был флагманом оборонно-промышленного комплекса России и играл большую роль в обеспечении российской армии артиллерийскими снарядами. Здесь выпускали прожекторные станции, амуницию для артиллерийской конной тяги, противогазы, ручные гранаты, подводные мины и бомбы. Головное предприятие отрасли работало по заказам Главного артиллерийского управления и Военно-морского ведомства. Очевидно, что ДБ в процессе получения должности коммерческого директора такого государствообразующего оборонного завода общенационального значения был насквозь и несколько раз «просвечен» царскими кадровиками и признан благонадежным элементом. Зарплата здесь была значительно выше, чем на торфяных приисках и тем более в палате мер и весов. Директору предоставили два автомобиля. Один – для исполнения служебных обязанностей, другой – для использования семьей в личных целях.

Тем временем осенью 1914 г. Дмитрий-младший поступает в элитную частную школу г-жи Марии Александровны Шидловской. Основанная около 1910 г. гимназия работала в типичном питерском доходном трехэтажном доме постройки начала века. Иван Иванович Сидоров – инспектор гимназии Шидловской на Шпалерной (после революции это улица Войнова, 7) и он же муж г-жи Шидловской – до этого служил в палате мер и весов. Поэтому он не мог не знать Дмитрия Шостаковича-старшего. Ровесник Мити Шостаковича Борис Лосский уже в эмиграции во Франции будет вспоминать, что во втором классе этой гимназии «верховодил» старший сын одного из лидеров будущего Временного правительства Керенского, Олег. Здесь же учились: старший из братьев Познер – будущий писатель Владимир, будущий поэт и наследник художника Кустодиева Кирилл, а также два двоюродных брата – Шура Розенфельд и Лева Бронштейн – сыновья будущего председателя Моссовета и заместителя председателя Совнаркома Льва Каменева и председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора СССР Льва Троцкого. Мать Розенфельда Ольга Давыдовна была родной сестрой Льва Давидовича Бронштейна-Троцкого. Шура Розенфельд был православным (Лосский предполагает, что «должно быть по причине отцовской карьеры присяжного поверенного»). Когда он должен был читать на утренней молитве «Отче наш», то уверенно произносил: «Да приедет царствие твое». Шостакович учился в группе старших приготовишек. Вместе с младшим сыном будущего премьера и несостоявшегося диктатора Керенского – Глебом[17].

Частная гимназия Шидловской была не просто элитным учебным заведением, а пророчески-элитарным. Здесь волей судьбы на одной площадке встретились дети потомственных почетных граждан Российской империи (в том числе Мити) и первых лиц вот-вот готовой появиться на свет новой России. Эти школяры своим подбором предвосхитили две политические формации расколотой в ближайшее время России. Той новой, Советской России, которая не только «останется» на Родине, но на некоторое время сосредоточит в своих руках огромную и неограниченную власть (дети Льва Троцкого, Льва и Ольги Каменевых). И той России, которая или добровольно уедет в эмиграцию, или будет насильственно отправлена в изгнание большевиками (Керенский, Познер, Лосский). Последние выживут в относительной бюргерской безвестности. Первые погибнут в горниле сталинских чисток. И отцы, и дети. Так, Александр (Шура) Розенфельд-Каменев станет летчиком и будет расстрелян в 1937 г., на следующий год после своего отца. Лев Бронштейн (Седов) будет сопровождать в изгнание своего отца и умрет от подозрительной операции аппендицита в Париже в возрасте 32 лет. Там же скончается (своей смертью в 87 лет) Владимир Познер. Из этих школяров самая блистательная биография окажется у Мити. Эта краткая школьная графа в автобиографии Шостаковича также говорила о его уникальном статусе в глазах рождавшейся новой системы власти в России.

В 1915 г. Митя под руководством матери начинает заниматься фортепианной игрой. Впервые посещает оперный театр. Слушает «Сказку о царе Салтане» Н.А. Римского-Корсакова. Осенью его принимают на фортепианные курсы Игнатия Альбертовича Гляссера. Сначала в класс его супруги Ольги Федоровны. Затем в класс самого Игнатия. На ученическом вечере он исполняет «Детский альбом» Чайковского.

Последнее предреволюционное лето 1916 г. семья проводит в деревне Ириновка. Здесь, на землях барона П.Л. Корфа, во время промышленного бума началась продажа земельных участков, на которых было построено несколько десятков личных домов и дач. Виктор Серов приведет воспоминания Надежды о том, как впервые именно на этой даче она услышала Митины импровизации: «Однажды вечером он сел за фортепьяно и с сосредоточенным выражением на своем красивом личике начал выдумывать историю». Что же он выдумывал? «Здесь вдалеке деревня, покрытая снегом». Начало небольшой мелодии сопровождали его слова: «Лунный свет падает на пустынную дорогу – здесь домик, в котором горит свечка». Митя сыграл свою мелодию и потом, посмотрев хитро на свою тетю, сказал: «Кто-то подглядывает через окно». Это первое свидетельство о реалистическом опусе будущего композитора с программной музыкой.

В конце февраля 1917 г. в Петрограде вспыхнула революция. За Митей в школу послали кухарку Сашу. Друзья привели домой Марусю и Зою. Четверть века спустя в Америке Надежда расскажет Серову: «Митя вбежал в квартиру в полном восторге и бравадо, заявив, что ничего не нужно бояться, а рассказы Саши про революцию просто женская болтовня»[18]. При этом Сашины слова о «смелости» мальчика немного отличались от Митиной версии происходивших на глазах у всех великих событиях: «Всю дорогу домой, пока они шли сквозь восторженные толпы, он постоянно повторял: „Нет никакой революции, это все чушь“, но при этом все равно крепко держался за ее юбку». На улице, перед домом в сотне метров от Невского проспекта, взад и вперед ходил комендант с большим красным бантом на лацкане пальто. Маленький Митя умолял Сашу также повесить на него и на сестер такие же красные банты и разрешить им пойти на улицу вместе с народом. Мать приказала детям стоять у подъезда. Под впечатлением революции Митя написал небольшую пьесу под названием «Гимн Свободе». 23 марта, в день грандиозных похорон на Марсовом поле жертв революции, толпа медленно проходила по Невскому и пела столь популярный тогда революционный гимн «Вы жертвою пали в борьбе роковой», который много раз будет звучать в произведениях композитора. В братских могилах было похоронено 184 жертвы уличных столкновений манифестантов и восставшего народа с обреченной, но защищавшейся царской полицией.

События революционного 17-го года в Петрограде дали обильную пищу биографам композитора. Для этого была фактографическая основа. У Дмитрия Шостаковича (старшего) появился свой свояк-революционер, муж сестры Максим Кострыкин. В бездонной археографии жизни и деятельности композитора Шостаковича ему всегда будет отводиться особое и почетное место. Как же?! Большевик, профессиональный революционер, оказал большое влияние на маленького Митю. Ведь неслучайно одним из главных культовых фильмов довоенного советского кино станет трилогия о питерском большевике Максиме. Музыку к «Юности Максима», «Возвращению Максима» и «Выборгской стороне» напишет ШДД. В. Серов даст такую краткую политическую характеристику Максиму: «Пламенный революционер, он был сослан в Сибирь, возвратился по фальшивому паспорту». Английский писатель Джулиан Барнс напишет: «[…] его дядя, Максим Лаврентьевич Кострикин, старый большевик, сосланный в Сибирь за участие в революции девятьсот пятого года, первым пробудил у племянника революционные настроения». Увы, характеристика весьма приблизительная, а в деталях – ошибочная. Едва ли не главный и самый информированный из прижизненных биографов композитора Софья Хентова сообщит:

«В февральские дни 1917 года в семье Шостаковичей появился бежавший из красноярской тюрьмы большевик Максим Лаврентьевич Кострикин. По фальшивому паспорту он значился Юрием Соковницким. Паспорт раздобыл для него в Иркутске Болеслав Петрович (бывший городской голова. – Л.М.). Дмитрий полюбил веселого дядю Максима, проявлявшего интерес к его фортепианным урокам и сочинениям. Вскоре в квартире устроили скромную свадьбу: Максим Кострикин женился на Марии – младшей сестре Дмитрия Болеславовича.

К Кострикину приходили друзья. Нередко в квартире давали приют скрывавшимся в те дни большевикам-подпольщикам. В долгих разговорах вечерами, когда собиралась вся семья, Кострикин не раз называл фамилию Ульянов, знакомую и по рассказам бабушки, Варвары Гавриловны, жившей в молодости в Нижнем Новгороде по соседству с Ильей Николаевичем Ульяновым. С матерью В.И. Ленина Марией Александровной Варвару Гавриловну связывала любовь к музыке: обе играли на фортепиано и вместе музицировали».[19]

Проведем беспристрастный анализ реальной биографии крестного отца будущего беспартийного большевика ШДД. Ни из какой красноярской ссылки Максим Кострикин не убегал. Большевиком в февральские дни 1917 г. он не был. В конце мая он действительно вступил в партийную организацию РСДРП. Только не большевиком, а меньшевиком, хотя и покинул эту фракцию в дни июльской демонстрации в Петрограде. По фальшивому паспорту он значился Сокольницким, а не Соковницким. Послушаем его собственное свидетельство – партийную исповедь кануна сталинского «ленинского призыва» в партию 1924 г.: «[…] Но обжегшись с этим опытом вступления к меньшевикам, я сделался более осторожным по части формальностей: к большевикам не записывался, ошибочно считая это не существенным, при всяких выступлениях среди толпы называл себя большевиком и т. д. Также вел себя я и после октябрьской революции»[20]. Максим вступил в члены РКП(б) только в апреле 1919 г. Не в Петрограде, а в Городском районе Московской организации большевистской партии. При обмене партийных документов в 1936 г., накануне начала Великого террора 37-го года, он, однако, будет давать другие показания: «С 1903–1915 г. член РСДРП(б) – Петербург. Механически выбыл, так как не был пораженцем в империалистической войне 1914–1917 г.». Опять-таки о большевизме ни слова. Ведь потребовались бы свидетели, а таковых могло не оказаться. (Регистрационный бланк члена ВКП(б). 2 июля 1936 г.) За подобные существенные разночтения и неясности коммунистов вскоре будут выявлять, разоблачать, арестовывать, а многих расстреливать. Ведь никаким «старым большевиком» он не был. Это – легенда, миф, устное придание. Более того, тов. Кострикин выступал против генерального курса Ленина и большевистской партии за превращение империалистической войны в гражданскую, за поражение царизма. В его партийном деле нет никаких следов того, что он будет репрессирован в годы ежовщины. Он просто растворился. В 1937 г. композитор именем Максим назовет сына композитора.

Революционные эпизоды появились и в полуофициальной биографии юного музыканта. Та же Софья Хентова писала:

«Как-то в пасхальный вечер 3 апреля 1917 года, гуляя с мальчиками из училища Шидловской по Николаевской улице, он увидел приближавшуюся колонну с алым знаменем – путиловцы направлялись к Финляндскому вокзалу. „Мы решили пойти со знаменем по направлению к Финляндскому вокзалу, привлекая внимание всех тех, кто пожелал бы встречать Ленина“, – вспоминал этот необычный марш спустя полвека старый рабочий Ф.А. Лемешев. Несмотря на поздний час, Дмитрий вместе с ребятами из училища присоединился к колонне. У Финляндского вокзала мальчишек оттеснили от броневика, но он услышал речь Ленина. Облик вождя, страстность его речи, сила убежденности произвели впечатление неизгладимое. В 1961 году, сочиняя Двенадцатую симфонию, Д.Д. Шостакович вспоминал: „Я был свидетелем Октябрьской революции, был среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград. И хотя я был очень молод, это навсегда запечатлелось в моей памяти“»[21].

Десятилетний мальчик был слишком юн для подобных ночных прогулок. Детям было положено оставаться дома, а не шляться по улицам бушующего в революционном ажиотаже города. Хентова не поясняет, что именно означал для нее «поздний час». Странно, что этот пассаж не вызвал вопросов ни в советской, ни в партийной цензуре при разрешении в печать «воспоминаний» Шостаковича в главной партийной газете «Правда». Цензоры была обязаны перепроверять все, даже пустяковые и косвенные «свидетельства», связанные с Лениным. Если невозможно было доказать документальную точность, то проверка шла на предмет правдоподобия, вероятности и логической стройности мемуарной продукции. Если Шостакович утверждал, что был «среди тех, кто слушал Владимира Ильича на площади перед Финляндским вокзалом в день его приезда в Петроград», то выверять нужно было каждое слово, букву и запятую. Например, «день приезда» заменить «на позднюю ночь приезда», а точнее, на «без малого полночь».

Многотомная «Биографическая хроника» жизни и деятельности Ленина нередко точна вплоть до минуты. 3 апреля поезд с Лениным прибывает на перрон Финляндского вокзала в Петрограде в 23 ч. 10 мин. На перроне выстраивается почетный караул с оркестром. Биохроника приводит газетный отчет: «В 11 ч. 10 м. Подошел поезд. Вышел Ленин, приветствуемый друзьями, товарищами по давнишней партийной работе. Под знаменами партии двинулся он по вокзалу, войска взяли на караул… Идя дальше по фронту войск, шпалерами стоявших на вокзале и державших „на караул“, проходя мимо рабочей милиции, Н. Ленин всюду был встречаем восторженно» [22]. Только после этого начался митинг. Так когда же мог вернуться домой десятилетний Митя? Ночью или под утро 4 апреля? Это никак не согласуется с основами воспитания и дисциплины, которые практиковала в семье Софья Васильевна. Затем наступил победный для большевиков Октябрь 17-го. Годы спустя Шостакович гордо скажет: «Я встретил октябрьскую революцию на улице». Если его послушать, то в десять лет он был заправским уличным мальчишкой и кандидатом в беспризорники, которые вскоре заполнят улицы российских городов и весей в годину разрухи и Гражданской войны.

Серов утверждает, что после прихода к власти большевиков Дмитрий Дмитриевич-старший ушел с военного завода и принял должность во «Внеж-Торге» – «новом правительственном учреждении, организованном для ведения торговли за пределами России»[23]. По-видимому, речь идет о «Внешторге», но этот наркомат будет создан в 1920 г., через два года после переезда правительства в Москву. Поездки в Ириновку прекратились, но квартиру на Николаевской улице новые власти у семьи не реквизировали. В начале 1920-х у Мити появились первые признаки туберкулеза, болезни, которая убила в детстве его дядю Бориса, а затем и тетю Любу (несчастную супругу Яновицкого, оказавшегося неблагодарным подонком, бросившим и забывшим несчастную невесту, которая венчалась с ним в петербургской тюрьме «Кресты»). Лечил Митю давний друг отца доктор Греков.

Осенью 1919 г. Митя поступает в Петроградскую консерваторию. 8 мая 1920 г. играет свои прелюдии ор. 2 в ленинградском Доме искусств на выставке картин доброго знакомого семьи – художника Бориса Кустодиева. Осенью переходит в фортепианный класс Льва Николаева. Сохранились свидетельства о том, что в 1915–1917 гг. юный композитор сочинил пьесы «Солдат», «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». В названиях этих опусов очевидна политическая ангажированность юного автора.

Россия переживала сейсмические катаклизмы. В числе прочего немедленно после Октябрьского переворота началась революционная перестройка сферы культуры и искусства. 9 ноября 1917 г. правительственным декретом Мариинский театр в Петрограде был объявлен государственным и передан в ведение Наркомата просвещения РСФСР – только что образованного народного комиссариата (министерства) в составе первого советского правительства – Совета народных комиссаров. Председателем СНК был избран Ленин, а наркомом просвещения – Анатолий Луначарский. Ленин лично интересуется «музыкальными моментами». 3 августа 1918 г. он спрашивает председателя Комиссии по охране памятников искусства и старины о том, «как идет восстановление Кремлевских курантов и переделка их на исполнение гимна „Интернационал“ и похоронного марша „Вы жертвою пали“»[24]. Одновременно полным ходом идет закрепощение деятелей искусств. 12 декабря 1919 г. занимающееся кадровыми и организационными вопросами Оргбюро ЦК РКП(б) нашло решение проблеме бесхозных артистов: «Вопрос о приписке артистов б. Императорских театров в Петрограде к органам снабжения западного фронта. Предложить т. Раковскому разрешить этот вопрос в порядке управления внутри ведомства»[25]. Артисты б. Мариинского и Алексадринского театров были привязаны к военному ведомствму в части их снабжения. Оригинальная новация, которая отныне станет одним из законов новой жизни. Чтобы получать продовольственные пайки, талоны на одежду и хозяйственные товары, надо принадлежать к спискам благонадежных, а в идеале к номенклатуре – избранным кадрам от районного и городского до общенационального уровня.

Жизнь не стояла на одном месте. После победы большевиков в Гражданской войне уходил в прошлое военный коммунизм с его тотальной централизацией, повальной национализацией, госмонополиями, продразверстками (конфискациями), гиперинфляцией, а для населения – разрухой и нищетой. Пришедшая на смену Новая экономическая политика (НЭП) с ее элементами рынка и государственного капитализма стала благотворной и на музыкальном фронте. 12 июня 1921 г. прошло торжественное открытие Петроградской филармонии. Первый концерт в Большом зале прошел под управлением Эмиля Купера. С началом НЭПа у Советского государства наметилось улучшение платежного баланса. На рынке появились сельскохозяйственные продукты, а вместе с ними возможность собирать продовольственные наборы для распределения среди наиболее ценных для советской власти лиц. Так начинал действовать один из главных инструментов влияния государства на жизнь, деятельность и поведение избранных подданных. В целом из продовольственных пайков разных размеров и содержания вырастет замысловатая глобальная система специальных карточек, литерных заборных книжек, закрытых распределителей для представителей власти всех уровней, т. н. столовых «лечебного питания», денежно-вещевых довольствий, пошивочных мастерских, дач и санаториев. Конторы и учреждения этой системы кормления покроют паутиной огромную страну и железными нитями опутают ее подданных, разделив их на две категории. На мизерное меньшинство, которое пользовалось перечисленными привилегиями, и на огромное большинство, которое стремилось эти привилегии получить. Рождалась советская номенклатура – действующие лица властных пирамид и спрятанных в них от глаз посторонних форм и методов партийной и советской работы. Исполнители ролей в этих структурах назначались в строгом и тайном порядке партийными органами. Итоги согласования кандидатур могли быть зафиксированы документально, но согласование шло устно, уведомительно, не оставляя следов. Каждому новому номенклатурному субъекту полагался какой-то процент из пакета привилегий. При карьерном росте объем льгот, поблажек, бонусов возрастал. Это стимулировало социально активных и политически ответственных граждан с проверенными большевистскими биографиями вступать в соревнование друг с другом, а нередко забивать и даже физически уничтожать соперников. То была жестокая борьба за власть и одновременно за выживание. Но для начала распределения материальных благ были нужны элементарные предметы, подлежащие таковой процедуре.

Новая экономическая политика – теория и практика врастания в большевистский социализм капитализма с его рынком, товарообменом, сильным золотым рублем – была теоретически обоснована Лениным и одобрена Х съездом РКП(б) (Москва, март 1921 г.). Она немедленно стала государственной политикой. Появились частные магазины. Открылись кафе и рестораны с оркестрами и дансингами. В кинотеатрах демонстрировались американские и европейские фильмы. Были организованы экспортно-импортные тресты. Оживилась торговля с заграницей. Началось стремительное укрепление рубля, инфляция которого умудрилась довести номиналы купюр до фантастических высот с цифрами в 150 миллиардов на них. Разумеется, благотворные плоды такой либерализации не могли появиться с ночи на утро. Государственный капитализм рождался в муках и требовал жертв.

Положение творческой интеллигенции к весне 1921 года было катастрофическим. Многие деятели науки и искусства оказались на грани физического исчезновения. В марте в крупнейшей военно-морской крепости Кронштадт на острове у Петрограда вспыхнул мятеж балтийских моряков. Тех самых, кого считали преданными стражами революции и оплотом большевистской партии. Мятеж был беспощадно подавлен. Сотни восставших были безжалостно казнены. Петроград зарабатывал себе репутацию центра ползучей контрреволюции – советской Вандеи. Брожение среди питерской интеллигенции эхом отзывалось в среде московской интеллектуальной элиты. Главный смотрящий-разводящий за ней в лоне правительства Луначарский заволновался. Нужно было срочно изыскать продовольствие, дабы задобрить и элементарно подкормить страждущих деятелей культуры, а некоторых из них спасти от неминуемой смерти.

25 марта 1921 г. Луначарский пишет Артемию Халатову в Комиссию по рабочему снабжению:

«Прошу Вас согласиться на увеличение количества академических пайков, находящихся в распоряжении Подкомиссии под председательством Покровского до 10 для выделения их в особую группу, которые распределялись бы по непосредственным моим личным указаниям, так как только такая мера даст мне возможность в экстренных случаях немедленно приходить на помощь лицам, оставшимся случайно за бортом списков»[26].

Специальный фонд наркома из десяти продовольственных пайков предсказуемо оказался каплей в море. 7 июля Луначарский дает новое поручение, на этот раз своему заместителю Евграфу Литкенсу:

«[…]. Я его целиком разделяю. Должен констатировать, что тов. Халатов четыре дня тому назад сказал мне, что если М.П. Покровский подтвердит полную необходимость расширения количества академических пайков для художников всех родов искусства до 350 (цифра мизерная), то он это сделает.

Из бумаги т. КОГАНА вы увидите, что он настаивает, чтобы я говорил об этом с ЛЕНИНЫМ. Я предпочел предварительно переговорить об этом с Горбуновым, который определенно заявил мне, что он совершенно убежден в поддержке т. Ленина., т. к. беседовал с ним на подобную тему. Поэтому он советует внести в самом срочном порядке соответствующую жалобу в Малый Совнарком, и в случае, если Малый Совнарком не принудит Халатова дать нам эти лишние 175 пайков – перенести в Большой Совнарком, где эта прибавка пройдет несомненно при полной поддержке Ильича.

Поэтому прошу Вас сейчас же сговориться с т. Коганом, собрать все необходимые для обсуждения документы и подать эту жалобу, причем пожалуйста сообщите когда это будет слушаться в Малом Совнаркоме, я хочу притти сам».

Горбунов был помощником главы советского правительства Ленина, поддержка которого при решении проблемы питания советской художественной элиты была гарантией успеха проекта. Луначарский в этом письме подчиненному позволил себе личные, чуть-чуть эмоциональные размышления о «текущем моменте»:

«Евграф Александрович, закрывать нашу художественную лавочку я все-таки не намерен. До такого катастрофического положения дело все-таки не дошло. Нам придется в очень многом ее урезать, с этим я совершенно согласен и при этом жертвовать большим количеством хлама, которого у нас много, и сохранять наиболее ценное. От такого отбора искусство, пожалуй, выиграет, но не иметь 350 пайков на всю Москву для всего художественного мира – музыкантов, архитекторов, скульпторов, живописцев, литераторов – это форменнейший скандал. Нельзя же все-таки с легким сердцем переносить тот факт, что мы имеем 2000 пайков для ученых и всего 350 для художников, которых в Москве численно отнюдь не меньше и среди которых есть величины не менее европейских знаменитые. Вы знаете, что в Европе сейчас пошел крик, что мы морим ученых, но ведь для них многие и многие имена наших художников звучат столь же громко.

Таким образом со всех сторон надо провести эту минимальнейшую из минимальных мер, расширив количество пайков от 175 до 350»[27].

От вкусов и пристрастий наркома зависело решить, кого из советских художников считать достойным принесения в «жертву» второстепенным «хламом», а кого – «ценными» кадрами. Раздражение Луначарского понятно и объяснимо. На следующий день, 8 июля, он пишет гневное (по советским стандартам) письмо коллеге по правительству – наркому иностранных дел Георгию Чичерину. У него, друга юности поэта Михаила Кузмина, также была репутация эстета, ценителя искусства, тонкого музыкального критика. Под угрозой неминуемой смерти от голода многие деятели искусства ради спасения стали проситься отпустить их из Советской России на Запад. Луначарский умолял: «Общее положение писателей в России чрезвычайно тяжелое. […] Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения». Копию этого крика души нарком послал в Особый отдел ВЧК Феликсу Дзержинскому и управделами Совнаркома Горбунову[28]. Смелость послания была относительной. Вопрос выезда из РСФСР поэта Александра Блока (его потенциальной эмиграции из Советской России) был вне компетенции Наркомата иностранных дел, а Особый отдел ВЧК из-за антисоветской позиции, которую заняли на Западе поэт Константин Бальмонт, писатели Алексей Куприн и Иван Бунин, композитор Сергей Рахманинов, не говоря уже о монархистах Зинаиде Гиппиус, Дмитрии Мережковском и иже с ними, отказывался решать такие вопросы самостоятельно, дабы не брать на себя ответственность. Луначарский должен был стучаться в другие, кремлевские двери. Политбюро ЦК РКП(б) 12 июля окончательно отклонило челобитную Луначарского и Максима Горького, занимавшегося вопросами снабжения деятелей искусства продовольствием. Взамен поручили Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока. Затем Политбюро после серии демаршей все-таки разрешило отпустить поэта за границу. Но было трагически и невозвратимо поздно. 7 августа звезда Серебряного века, классик и крупнейший мэтр русского искусства, которого позднее объявят поэтом революции, Александр Блок умер в Петрограде от воспаления сердечных клапанов на 41-м году жизни.

Какое это имеет отношение к юному Шостаковичу? Прямое. Петербургская интеллигенция пришла в состояние шока. Косвенным бенефициантом этой трагической истории стал 14-летний Митя. 16 августа директор Петроградской консерватории А.К. Глазунов обратился к Луначарскому по поводу юного студента Шостаковича: «[…] Покорнейше прошу Вас не отказать поддержать ходатайство о нем в смысле предоставления талантливейшему мальчику способов питания для поднятия сил его»[29]. В тот же день Луначарскому пишет крестная Мити Клавдия Лукашевич: «Но переживаемое тяжелое время, почти постоянная голодовка кладут болезненный отпечаток на всех детей, а тем более на такого труженика и впечатлительного, как Митя. От недостатка питания (он ведь почти никогда не имеет ни молока, ни яиц, ни мяса, ни сахара и очень редко мясо) наш дорогой мальчик очень худ, бледен, в нем развиваетcя усиленная нервозность и что всего страшнее – острое малокровие. Наступает тягостная петербургская осень, а у него нет крепкой обуви, галош, теплой одежды. Страшно за его будущность […] Еще раз убедительно прошу обратить внимание на этот выдающийся талант. Он не может расцветать без главной помощи – именно в питании»[30]. По зародившейся советской практике свое веское слово должен был сказать и практикующий сертифицированный врач – главный свидетель защиты. Им стал Степан Сергеевич Жихарев. Он пишет Луначарскому: «[…] Я слышал игру Мити Шостаковича и не могу не признать в мальчике исключительного таланта. Но недостаточное питание угрожает Шостаковичу истощением нервной системы и задержкой развития его творческих способностей». Даже смерть Блока и эти демарши не могли быстро растопить лед бюрократической машины. Проходит два долгих месяца ожидания. Только когда 29 октября Луначарский передает в СНК просьбу Глазунова и Лукашевич о помощи Шостаковичу, продукты будут выписаны со склада[31].

Так, советская власть поспособствовала выживанию юного музыканта. Его семья еще раз поняла, что с властями нужно дружить и относиться к ним с уважением, почитанием и трепетом. Отныне в экзистенциальных ситуациях, в вопросах жизни и смерти, надежды нет и не будет ни на кого, кроме как на советское правительство и на вождей большевистской партии в Кремле и их наместников в Смольном. Эта истина не была каким-то открытием. Большого отличия от царской России не было. Шостакович-старший знал это по наглядной истории своей семьи. Софья Васильевна – на собственном опыте и наблюдая за карьерой мужа. Это знание и способность его реализовать на практике превращалось в тщательно оберегаемый от посторонних секрет выживания и успеха. Вслух об этом очевидном рецепте предпочитали не говорить, но его бережно передали Дмитрию-младшему. В нем на глазах рождался новый советский человек и лояльный гражданин, который твердо усвоил, что при правильном поведении и безупречной работе на благо родины мирового социализма все будет в порядке. Сначала с едой, потом с одеждой, затем с потолком над головой, а там и с работой, ее достойной оплатой, признанием, почетом и даже славой. В конечном итоге – с гарантированным доходным местом в пирамиде власти. Привилегии будут воспроизводиться и множиться сами собой. Так, получив в свои четырнадцать лет первый правительственный паек от самого Ленина (через Луначарского), ШДД-младший попал в советскую номенклатуру. Отныне, присно и во веки веков. Дабы уже никогда ее не покидать. Юный почетный потомственный гражданин стал самым молодым обладателем подобной привилегии.

В начале 1922 г. в жизни 15-летнего студента Петроградской консерватории Шостаковича появился важный персонаж – москвич петербургского происхождения Михаил Владимирович Квадри, который так написал своему другу композитору Михаилу Леонидовичу Старокадомскому о поездке в Питер и о впечатлениях от посещения тамошнего кружка композиторов: «[…] Один мальчуган 15 лет и другой 17-ти лет – вот только 2 ярко-выраженных таланта. Того и другого соблазняю переехать сюда и конечно, к Катуару»[32]. Чувства оказались взаимными. 25 января ШДД подписывает новому знакомому автограф клавира басни «Стрекоза и муравей» (ор. 3): «Милому Михаилу Владимировичу Квадри на добрую память от крепко полюбившего его Дмитрия Шостаковича». Квадри был на восемь лет старше своего нового знакомого, но в первые послереволюционные годы, когда рушились все представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо», подобные поведенческие мезальянсы не вызывали ни возражений, ни подозрений. В подростковом возрасте ребенка с неокрепшей психикой, выросшего в условиях голода и разрухи, при утрированной революционной ломке морали, всех норм поведения и приличий – не было ли это тревожным моментом? Настораживающим. Что значит «милый» в обращении Мити к Михаилу? К этому закаленному в горниле революции и Гражданской войны молодому человеку. Бывшему белому офицеру. Одним словом, весьма подозрительной личности. Куда смотрела бдительная мать? По-видимому, ее бдительность усыпил пресловутый сословный фактор. Квадри не просто происходил из дворянской семьи, его отец был царским генералом.

24 февраля наступает внезапная смерть Дмитрия Болеславовича Шостаковича. Дата зафиксирована в актовой «Книге регистрации записей о смерти» Первого городского района. 26 февраля Шостакович отправляет открытку В.К. Солдатову – другу иркутской юности своего отца: «23-го умер наш папа. Мама ждет от Вас большого письма. Д. Шостакович. 26/II 1922. P.S. Перед смертью папа Вас вспоминал»[33]. В этом кратком послании из пяти фраз можно разглядеть еще один намек на разгадку секрета будущего выживания Шостаковича во враждебном мире. От констатации скорбного (в другом контексте – грустного или неприятного) факта – к четко сформулированному требованию. Доказуемые факты? Смерть отца указана с документальной точностью. Требование (просьба)? Ожидание письма для матери, при этом не просто письма, а «большого». Ради придания полуприказу силы убежденности за официальным фасадом следует непроверенный и непроверяемый, но сильный аргумент (якобы факт): «Перед смертью папа Вас вспоминал». Никаких доказательств, подтверждающих предсмертные воспоминания усопшего, нет и быть не может. Остается вера или неверие, которая пронизывает изучение жизни и творчества композитора. В течение десятилетий это превратится во псевдорелигиозный феномен. В этом лаконичном письме есть еще один характерный момент – настойчивая просьба не за себя, а за других (в данном случае за скорбящую мать). Перед нами одно из первых известных личных ходатайств юного Шостаковича. Подпись и дата сделаны с нотариальной точностью.

О ритуале прощания с отцом, его похоронах, поминках, соболезнованиях ничего не известно. Было ли отпевание в храме? В каком? На каком кладбище он был похоронен? 2 марта, еще не успела опасть земля над гробом, Софья Шостакович обращается к учителю сына Максимилиану Штейнбергу с просьбой о материальной помощи. Как на это отвечает Малый совет консерватории? Весьма своеобразно. 11 марта «в связи с необходимостью сокращений» оставляет за штатом Марию Шостакович. 15 марта она официально уволена.

В мае Шостакович все еще учится в четвертом классе второй ступени Единой трудовой школы № 108. В личном листке студента, заполненном в 1924 году, будет сказано, «что курс не закончил». То есть формального «аттестата зрелости» об окончании средней школы у него не было. Июль – август он проводит в санатории ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых) в Детском (б. Царском) Селе. Туда же, но без пансиона наезжает приехавший из Москвы в Питер Квадри. Юный композитор притягивает его, двадцатипятилетнего, как магический камень. Это не мешает Квадри восхищаться другими питерскими вундеркиндами. 26 июля он рассказывает в письме Старокадомскому о том, что «ездил 2 раза в Царское в санаторию дома ученых, где находятся Тюлин, Щербачев, Леонид Николаев, вообще публика солидная, на академических пайках». Контрастом говорит о собственном прозябании: «Сижу без денег. Вещи не продаются, за бесценок продавать жаль». «Клемен (18-ти лет) написал сонату и поразил всех». В Питере и Москве у всех хандра. Задается вопросом, «не эпидемия ли это какая-нибудь». Затем Квадри подробно пишет о Шостаковиче: «Тюлин души в нем не чает, Щербачев, Леон. Николаев, Глазунов и Штейнберг тоже. Его даже устроили на академический паек, по особому ходатайству перед Луначарским. И он хочет сюда в нашу консерваторию». Снова пара-другая вопросов: «Забыл совершенно спросить у Юрия, уехал ли за границу Катуар? Было ли общее собрание теоретиков? Неужели эти жиды Туральчик и Белкин зачислены на пайки? Я задался целью изжить их и Мосолова тоже, дабы не поганили наших стен». В заключение в очередной, третий раз о Шостаковиче: «Жду от тебя и Юрия скорейшего ответа. В зависимость от этого приеду с Митей или один». Старокадомский жил в Москве по адресу: ул. Жуковского, 8, кв. 2. Это в районе Покровки и Чистых прудов. 9 августа Квадри в письме к тому же Старокадомскому следуют новые светлые впечатления от ШДД: «Радуется сердце, когда видишь этого гениального ребенка Митю Шостаковича, – который так чутко относится ко всему, что я бы не написал, даст совет и подбодрит на дальнейшую работу». Затем снова хандра: «Нет брат, это уже не хандра, бери-ка ниже (sic!)». Подведение грустного предварительного итога: «16^го мне стукнет 25 лет со дня открытия моего „Камерного театра“» [34]. 16 августа уже сам ШДД хвастается в письме к своему закадычному на тот момент другу Валериану Богданову-Березовскому: «Пишу тебе из санатория „ЦЕКУБУ“, где я ем: мясо, сыр, хлеб (белый, черный и ситный), кашу (гречневую и пр.) […]». Что при этом ел сын царского генерала и лейб-медика двора Его Императорского Величества Богданов-Березовский, Мите было безразлично. Как и то, горел ли Валерий желанием узнать о рационе питания вундеркинда. Митя же застолбил себе местечко и в ЦЕКУБУ – очередной советской номенклатурной структуре. Ленинский паек стал для него охранной грамотой и пропуском во властные сферы. В дни санаторного лечения Митя совершил поход на местную радиостанцию – одной из первых в Советской России. Он был энтузиастом новейшего времени. Технические открытия всегда будут привлекать его внимание. Он четко понимал и видел их утилитарную пользу, оценивал и находил возможность применения к своему творчеству.

Новый, 1923 год встречают у Шостаковичей Богданов-Березовский и Квадри. Но год начинается с тревожных новостей. У Мити диагностируют туберкулез шейных лимфатических узлов. В субботу, 27 января, в зале имени Глазунова Петроградской государственной консерватории прошел концерт консерваторских студентов. В программе – первый струнный квартет Мендельсона, «Вариации для оркестра, переложенные для рояля» Шостаковича (исполнял автор), сцена Морозовой из оперы Чайковского «Опричник» и др.

Во время летнего лечения в Гаспре в Крыму в ставшем очередным номенклатурном санатории он познакомился с прокурором Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР Андреем Януарьевичем Вышинским, а также с заведующим отделом Народного комиссариата продовольствия и одним из руководителей ЦЕКУБУ, который предложил ему отдохнуть в другом престижном санатории – в бывшей подмосковной усадьбе Трубецких в Узком. Шостакович продолжал коллекционирование нужных людей. 19 сентября он приезжает в Москву и останавливается у Кострикиных. Михаил Леонтьевич работал тогда инженером-экономистом в Госплане – главном штабе социалистического народного хозяйства. Музыковед Людмила Ковнацкая «выявила» адрес этого милого двухэтажного особнячка: Денисовский переулок, 13. (Между Токмаковым и Бауманской улицей в районе Курского вокзала столицы.)

21 января 1924 г. в имении Горки под Москвой умер Ленин. По совпадению на тот же день был назначен концерт Шостаковича в петроградском Доме ученых. В программе – концерт Чайковского. Тогда же мать ШДД услышала, что их старый друг Всеволод Константинович Фредерикс (сын бывшего губернатора Нижнего Новгорода барона Константина Платоновича, двоюродного брата министра Императорского двора), который знал Надежду в Геттингене, собирался ехать в Америку и мог взять с собою Марусю и Зою. Маруся тогда же написала тете Наде, к тому времени уже эмигрировавшую в США: «Знаешь, мне нравится В.К. все больше и больше, каждый раз когда я вижу его. Он – подлинный, настоящий человек в лучшем смысле этого слова. Не такой, как эти гримасничающиеся и вообращающие себя поэтами и композиторами, которые окружают нас. Конечно, он не Митя»[35]. Марусю не смущало то, что граф Фредерикс был на двадцать лет ее старше.

Опасность для юного потомственного почетного гражданина подкралась с неожиданной стороны. Начиналась первая вселенская чистка советского высшего образования. Медленно, загодя и, разумеется, в абсолютной тайне. Начинали с профессорско-преподавательского состава. Сбор компромата внутри учебного заведения шел вместе с проверкой сигналов, исходивших из ОГПУ – наследника ВЧК. К примеру, 12 мая 1923 г. за № 246034 фактический оперативный руководитель советских органов госбезопасности Иосиф Уншлихт и заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Артур Артузов пишут замнаркому просвещения Варваре Яковлевой о том, что некий проф. ВЕЛИХОВ П.А. «освобожден ГПУ на основании свидетельства экспертизы о том, что он страдает душевной болезнью. Этого нам кажется достаточным, чтобы не допустить гр-на ВЕЛИХОВА до занятия какого-либо ответственного поста». Здесь благовидным предлогом для увольнения стало (якобы) психическое нездоровье жертвы. Реальной же причиной репрессии было то, что профессор Велихов исповедовал антисоветские взгляды. Разумеется, что уже на заре советской власти в глазах тайной полиции (щита и меча революции) это было равносильно сумасшествию. Другой замнаркома, историк Михаил Покровский, в принципе согласен, но хочет соблюсти видимость законности и спрашивает: «Нужно ли вносить в Президиум? Можно Яковлеву В.Н., О.Ю. Шмидта и меня. М. Покровский 15/5». Он предлагал себя и коллег в докладчики. «Секретно. Т. Покровскому. Прошу включить в повестку президиума ГУСа. 19/5 В. Яковлева»[36]. В 1929 г. «сумасшедший» профессор-антисоветчик Павел Аполлонович Велихов будет арестован и расстрелян. ГУС был главным ученым советом Наркомпроса – органом, курирующим работу всей советской высшей школы, в том числе Петроградской и Московской консерваторий. Такой метод использовался и при кадровой работе с консерваторской профессурой.

Вычистив неблагонадежных профессоров – граждан РСФСР, приступали к чистке профессуры с двойным гражданством. Данные о таковых также поступали из контрразведки. 21 января 1924 г. сотрудники московского ГПУ отчитались перед председателем Главпрофобра Наркомпроса (Главное управление профессионального образования): «Настоящим КРОМГО не возражает на оставление в Московской консерватории ВАНЬКОВИЧ Ганину, как представившей справку о прекращении дела ее оптации». Г-жа Ванькович была супругой композитора и профессора Михаила Фабиановича Гнесина. Поставленная перед жесткой дилеммой «оптации», она выбрала советское гражданство и была оставлена в покое. Супруги Гнесины доказали, что они не сумасшедшие и с советской властью не спорят.

Московская консерватория в превентивном порядке, не дожидаясь вопросов с Лубянки, поспешно освобождалась от политического балласта. 17 января 1924 г. зав. отделом вузов Абрам Каменский рапортует в ГПУ: «В ответ на секретное предложение отчислить со службы в Московской консерватории ЛЕМАН Павла Губертовича Отдел ВУЗ Главпрофобра сообщает, что последний по сообщению Консерватории в числе преподающих, служащих и учащихся Консерватории не состоит. Вместе с тем отдел разослал уведомление об отданном Главпрофобром подведомственным вузам распоряжении о немедленном отчислении от службы всех указанных в Ваших предложениях лиц иностранного подданства». Согласившись с планами чистки в целом, тот же Каменский позволил себе возразить в части тотальной чистки профессуры. Он высказал особое мнение зам. начальника секретного отдела ОГПУ Якову Агранову: «ГПУ было предложено всех студентов оптантов увольнять из ВУЗов, что теперь делается. Ныне имеется распоряжение увольнять и профессоров-оптантов. Думаю, что это не целесообразно. Если нам невыгодно содержать чужих студентов, то абсолютно полезно сохранять профессоров, которых у нас недостаточно и часто некем заменить»[37].

Широкомасштабная спецоперация по очищению советского высшего образования от враждебных элементов была подготовлена еще до смерти Ленина. Кончина вождя, его похороны, всенародный траур и грандиозная политическая кампания по т. н. «ленинскому призыву» в партию беспартийного пролетариата лишь немного притормозила ход чистки. Однако по мере приближения к окончанию учебного 1923/24 г. она приобрела контуры бескомпромиссной охоты на ведьм уже по отношению ко всему советскому студенчеству. Консерватории, разумеется, не были оставлены в стороне.

В первой половине апреля в переименованном из Петрограда Ленинграде заработала комиссия по пересмотру состава фортепианного отдела Ленинградской государственной консерватории. Здесь у профессора Леонида Николаева учился Шостакович. Семнадцатилетний студент, на примере пайков и санаториев познавший доброту советской власти по отношению к смиренно служащим ей, на этот раз воочию мог увидеть ее карательную мощь. В указаниях «центра» и замечаниях уполномоченного НКП по грядущей чистке преподавательского (априори и студенческого) состава приказывалось исходить из следующих критериев. Нужно было принимать во внимание: 1) музыкально-художественную даровитость и ценность; 2) педагогическую даровитость и ценность; 3) педагогическую активность и отношение к исполнению своих педагогических обязанностей и результаты педагогической работы; 4) возрастной предел (65 лет) и работоспособность по состоянию сил и здоровья, независимо от возраста. Наконец, «5) Характеристику со стороны этической, общественной и политической». Понятно, что такие же критерии, за исключением возрастного лимита, выдвигались и к студентам.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Малая Советская энциклопедия. Том десятый. М.: Государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская энциклопедия»; ОГИЗ РСФСР. 1932. С. 87.

Большая Советская энциклопедия / Под общ. ред. В.В. Куйбышева, Н.И. Бухарина и др. Том 62. М.: Государственное словарно-энциклопедическое издательство «Советская энциклопедия»; ОГИЗ РСФСР, 1933. С. 599–600.

Малая Советская энциклопедия. Том 11. М.: Государственный научный институт «Советская эциклопедия», 1947. С. 802–803.

«Советские композиторы лауреаты Сталинских премий» / Серия «Деятели советского музыкального искусства. Биографические материалы». Л.: Государственное музыкальное издательство / Авт. – сост. В.М. Богданов-Березовский, Е.Ф. Никитина. C. 339.

Большая Советская энциклопедия. Том. 48. 2-е изд. М., 1957. С. 149–150.

 Энциклопедический музыкальный словарь / Отв. ред. Г.В. Келдыш; сост. Б.С. Штейнпресс и И.М. Ямпольский. М.: Государственное научное издательство «Большая Советская энциклопедия». 1959. С. 307–308.

Протокол № Б-102/1 г. РГАНИ. Ф. 13. Оп.1. Д. 405. Л. 15.

Большая Советская энциклопедия. Том 29. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1978. С. 457–458.

Власова Ксения. Дача Шостаковича в Иркутске: история талантливой семьи и новых владельцев // https://ircity.ru/articles/62248/. Дата обращения: 12.04.2024.

Даль Вл. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Русский язык, 1981. Т. 1. С. 390.

С 1847 г. потомственные граждане и личные дворяне записывались в одну и ту же, 5-ю часть городской обывательской книги и их имена публиковались в «Санкт-Петербургских Сенатских ведомостях». Документы о почётных гражданах хранятся в Петербурге в Российском государственном историческом архиве (РГИА): фонд 1343 (описи 39–41, 44, 47, 48, 53), фонд 1405 (Минюст) и фонд 1826 (об усыновлении).

РГАЛИ. Ф. 2642. Оп. 1. Д. 219. Л. 19.

У раннего Владимира Высоцкого есть песня, которая так и называется – «Бодайбо»: «Ты уехала на короткий срок,/ Снова свидеться нам – не дай бог,/ А меня – в товарный, и на восток,/ И на прииски в Бодайбо./ Не заплачешь ты и не станешь ждать,/ Навещать не станешь родных,/ Ну а мне – плевать:/я здесь добывать/ Буду золото для страны […]».

 Seroff, Victor Ilyich, in collaborations with Nadejda Galli-Shohat, aunt of the composer. «Dmitri Shostakovich. The life and Background of a Soviet Composer». New York: Alfred A. Knoff. 1947. Third printing. P. 19.

Seroff. P. 30.

Seroff. P. 37.

Лосский Б.Н. Наша семья в пору лихолетья. 1914–1922 годы // Минувшее. Исторический альмaнах. Т. 11. М. – СПб.: Atheneum Феникс, 1992. С. 149–150.

Seroff. P. 64–65, 69.

Хентова С.М.. «Шостакович в Петрограде-Ленинграде». Л.: Лениздат. 1981. С. 14.

Автобиография члена РКП(б), активного работника Замоскворецкого района Кострикина от 20 декабря 1923 г.

Хентова С.М. «Шостакович в Петрограде-Ленинграде». Л.: Лениздат. 1981. С.14—15

Биографическая хроника. Т. 4. (1917 март – октябрь). М.: Политиздат. С. 55–56.

Seroff. Р. 8.

Биографическая хроника. Т. 6. М.: Политиздат, 1975. С. 22.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 11. Л. 19.

РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 498. Л. 9.

РГАСПИ. Ф. 142. Оп. 1. Д. 498. Л. 10–10 об.

Артизов А. Власть и художественная интеллигенция. С. 22.

 «Прошу обратить внимание на выдающийся талант». Документы ГАРФ о Д.Д. Шостаковиче. 1921 г. Отечественные архивы. Публикация Н. Зелова. № 6/2006. С. 98. ГАРФ. Ф. А-2306. Оп.1. Д. 604. Л. 33.

Отечественные архивы. № 6/1996. С. 99—100. Там же. Л. 34–35.

Зелов Н. Письма о Шостаковиче и Шостаковича // Д.Д. Шостаковичу посвящается / Ред. – сост. Е.Б. Долинская. М.: Композитор, 2007. С. 69–72.

РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 2.

Летопись жизни и творчества Шостаковича. М.: Издательство DSCH, 2016. Том. 1. С. 83, 84. (Далее: Летопись. Т. 1.) Владимир Константинович Солдатов (1875–1941) – ихтиолог и зоолог. Родился в Верхоленске Иркутской губернии. В 1886–1896 гг. учился в Иркутской губернской гимназии. Затем уехал в Петербург. Студент физико-математического факультета Петербургского университета. В 1919–1930 гг. профессор, преподаватель рыбохозяйственного факультета Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева.

РГАЛИ. Ф. 2380. Оп. 3. Д. 44. Л. 7, 11, 15 об.

Seroff. Р. 108–109.

ГАРФ. Ф. А-1565. Оп. 18. Д. 3. Л. 6.

ГАРФ. Ф. А-1565. Оп. 18. Д. 23. Л. 24, 26, 32.