© Алексей Бондарев, 2026

Посвящаю эту книгу моей Сонечке.

Всегда буду помнить как держал тебя на руках, когда ты была совсем маленькой и думал, вот самое дорогое, что у меня есть. Я долго задавался вопросом, что самое лучшее я могу дать тебе в жизни? И только сейчас понял.

Этой книгой я хочу подарить тебе самые важные вещи, которые только есть в человеке. Это вера и любовь.

Вера в себя и любовь к себе.

Вера – это не про то, чтобы никогда не ошибаться. Ошибаться можно. Это про то, чтобы после ошибки вставать и пробовать снова, всегда. Это про твой внутренний стержень. Его не видно, но он есть. Он помогает тебе не согнуться, когда трудно. Когда кажется, что всё против тебя. Когда сомнения лезут в голову, а ты берёшь и делаешь. Маленький шаг. Потом ещё один. Потому что знаешь, что ты сможешь. Не потому, что ты лучше, а потому, что ты уже столько раз справлялась. И сейчас справишься.

Вот что значит вера в себя. Она не громкая. Она тихая. Но она сильнее любого страха.

А рядом с верой живёт ещё кое-что очень важное. Любовь к себе. Не та, что хвастается и требует восхищения. А тихая, бережная. Любовь к себе – это умение быть себе другом. Относиться к себе так же, как ты относишься к тем, кого любишь. С терпением. С добротой. С нежностью, заботой и уважением.

Многие думают, что любить себя – это эгоизм. Но это неправда. Это фундамент. Когда он есть, ты можешь по-настоящему любить других, помогать им, быть рядом – не из страха или усталости, а из силы и наполненности.

Мир бывает очень красивым. Бывают дни, когда солнце светит так, что хочется зажмуриться и засмеяться одновременно. Когда люди улыбаются тебе просто так, без причины. Когда всё складывается легко, и ты чувствуешь себя на своём месте. Эти дни существуют, и их будет очень много в твоей жизни. Это как мы с тобой, когда ели сырные палочки в кафе, тянули сыр и смеялись, а потом пошли прыгать с гаражей в снег или когда я научил ездить тебя на велосипеде.

Но иногда мир бывает и другим. Грубым. Несправедливым. Бывают дни, когда тебя не слышат, когда обижают, когда говорят что-то такое, от чего внутри всё сжимается. Это тоже часть жизни, и я не буду делать вид, что её нет. В эти моменты вера в себя и любовь к себе помогут это пережить. Не потому, что станет легче снаружи. А потому, что внутри будет опора.

И именно поэтому они так важны.

В солнечный день вера будет твоими крыльями. В тёмный день она будет твоим фонариком. А любовь к себе – тёплым местом внутри. Когда всё хорошо, она поможет тебе радоваться по-настоящему, не оглядываясь на мнение других. Напомнит когда тяжело, что ты достойна заботы. Всегда. Не за достижения, не за поведение, а просто потому, что ты есть и любишь себя.

Веру и любовь к себе приходится выбирать снова и снова, когда кричат, когда несправедливо, когда кажется, что ты всё делаешь не так. Именно тогда они нужны сильнее всего. Именно тогда они и решают всё.

Я хочу, чтобы они были с тобой всегда. Когда тебе десять и когда тебе сорок. Когда рядом есть я и когда меня нет.

Я очень тебя люблю. Больше, чем умею сказать словами. Больше, чем вмещает любое предложение. Эта любовь не зависит от твоих оценок, от твоего поведения, от того какой ты будешь. Она просто есть. Она была с первой секунды и никуда не денется.

Открывай эту книгу, когда радостно и когда тяжело.

Я здесь, на каждой странице, держу тебя за руку.

Ты хорошая. Ты настоящая. Ты со всем справишься.

Соня жила с бабушкой в старом доме на краю города. Там всегда пахло борщом и старыми книгами, а половицы в коридоре скрипели так, будто рассказывали что-то важное. Только никто не слушал. Ей было десять лет, она училась в четвертом классе. Родители развелись давно, она уже и не помнила когда это случилось и вот теперь папа жил отдельно в другом городе, а мама много работала, чтобы встать на ноги. Соня видела их реже, чем хотелось бы. Она очень любила и папу и маму, и внутри у неё постоянно ныл этот вопрос: «Почему они больше не могут быть вместе? Я что-то сделала не так?»

Бабушка была маленькой и жилистой, с руками, которые никогда не знали покоя. Она всегда что-то делала: мыла, чистила, варила, переставляла. И всегда – говорила.

– Ничего не умеешь, – когда Соня пыталась помочь с посудой.

– Куда ты лезешь, только разобьёшь.

– Вечно всё портишь, – когда Соня нечаянно задевала что-нибудь.

– Думаешь только о себе, – когда Соня просто сидела и читала.

Соня старалась быть тихой. Ходила вдоль стен, ставила ноги аккуратно, чтобы не скрипело. Говорила мало – зачем говорить, если всё равно не так? Иногда она замечала, что хочет что-то сказать, открывает рот – и закрывает. Слова оставались внутри и превращались в комок. Комок жил где-то в горле и иногда мешал дышать и хотелось только плакать.

Соня старалась быть хорошей. Очень старалась. Она убирала игрушки, мыла посуду, тихо сидела в углу, чтобы не мешать. Но бабушка всё равно кричала.

Соня привыкла, что она всегда во всём виновата. Она старалась быть незаметной, тихой, удобной. Чтобы бабушка забыла, что она рядом. Чтобы не заметила и не начала ругать снова.

В школе она редко поднимала руку, даже если знала ответ. Вдруг ошибётся? Все посмотрят. А если сидеть тихо то никто не смотрит, никто и не заметит.

Когда мама приходила с работы уставшая, Соня не лезла к ней. Не просила поиграть или рассказать что-то. Чтобы мама не раздражалась. Лучше в уголке посидеть, поиграть в телефон, если мама разрешит.

С папой они виделись редко. Папа очень любил Соню, но жил в другом городе и как только появлялась возможность он приезжал. Но случалось это не чаще, раза в месяц, а то и в два. Они оба скучали, но видеться чаще у них не получалось.

Внутри у неё всё время был комок. Она глотала обиду, глотала страх, глотала злость. Они там жили и давили.

– Если бы я была лучше, – шептала она себе по ночам, – может, мама с папой не ругались бы. Может, бабушка меня бы любила.

В тот день Соня мыла чашку. Бабушкину любимую – белую, с синим ободком и маленькой трещинкой на ручке, которая появилась ещё до Сониного рождения.

Соня старалась. Держала крепко. Двигалась осторожно. Она всегда так делала осторожно, тихо, аккуратно. Но пальцы были мокрые, чашка скользкая, и в какой-то момент что-то пошло не так. Одна секунда и чашка выскользнула. Полетела вниз, как в замедленном кино. Соня даже успела подумать: поймай её, поймай, но руки не успели.

Звон. Три белых осколка с синим ободком на полу.

Соня стояла и смотрела на них. Внутри стало очень тихо. Той особенной тишиной, которая бывает прямо перед грозой.

– Ну вот! – голос бабушки донёсся из коридора раньше, чем та вошла. – Что я говорила! Руки не оттуда растут!

Соня не двигалась.

– Из-за тебя у меня сердце болит! Вечно – вечно! – всё портишь! Нельзя тебе ничего доверить, ничего!

Слова падали сверху, как камни. Соня почувствовала, как что-то внутри сжалось туго, до боли и покатилось куда-то вниз, в живот. Она хотела сказать: «Я не нарочно». Открыла рот. Закрыла. Слова не вышли. Они никогда не выходили.

Она не заплакала. Не при бабушке. Не побежала, чтобы бабушка не начала кричать снова. Просто повернулась и пошла, незаметно через кухню, через коридор, мимо скрипучей половицы, мимо вешалки с бабушкиными платками. На улицу. В сад.

Бежала она только тогда, когда дом скрылся за яблонями. Тогда побежала быстро, не разбирая дороги, по высокой траве, по лопухам, к самому дальнему углу сада, где никто никогда не ходил. Там стоял старый, давно засохший заросший плющом так густо, что летом был похож на зелёный шатёр.

Соня упала на траву рядом с ним, обхватила колени руками и уткнулась лицом в колени.

– Я не нарочно. – говорила она сквозь слезы

Слёзы всё-таки пришли. Горячие, злые. Она плакала и думала: ну почему? Почему всегда она? Почему, как бы она ни старалась – всё равно не так, всё равно виновата, всё равно плохо? Может, и правда что-то с ней не то? Может, она и правда всё портит – чашки, и настроение, и жизнь?

– Если бы я была лучше…

Она всхлипнула. Вытерла нос рукавом.

И тут увидела свет.

Сначала подумала, что ей показалось. Но нет. Из глубины колодца, сквозь старые камни и плющ, пробивалось зеленоватое мерцание. Тихое, ровное. Совсем не страшное – скорее, как ночник в тёмной комнате. Как будто кто-то там, внизу, зажёг маленькую лампу и ждёт.

Соня перестала плакать.

Она смотрела на свет долго. При другом настроении она, наверное, испугалась бы. Ушла бы домой. Но сейчас. Сейчас ей было так плохо, так пусто внутри, что для страха просто не осталось места.

Она подошла к краю. Заглянула вниз.

Свет был зелёным и живым, как трава после дождя. И тёплым. Соня почувствовала это даже щеками.

Она нащупала первую скобу. Поставила ногу. Полезла вниз – медленно, цепляясь за старые железные скобы, вбитые в камень, которые были лестницей. Плющ щекотал руки. Где-то на середине пути скоба зашаталась, и Соня зажмурилась, крепче вцепилась в другую.

А потом – земля ушла из-под ног

Соня упала не больно. Скорее как во сне, когда летишь вниз и ждёшь удара, а вместо него просто… приземляешься. Мягко. На траву, которая была не зелёной, а светло-золотой, и такой мягкой, что Соня на секунду подумала, не перина ли это.

Она села и огляделась.

Лес вокруг светился. Не ярко, изнутри, как будто в каждом дереве жила своя маленькая лампочка. Стволы были серебристыми, листья разных оттенков бирюзового и зелёного, и когда ветер их трогал, они звенели еле слышно, как колокольчики. Трава под руками была мягкая, почти невесомая, а воздух пах чем-то знакомым – почти как бабушкин сад после дождя, но в то же время совсем иначе. Светлее. Чище. Без привкуса тревоги.

Соня сделала глубокий вдох. Впервые, за долгое время грудь не сжималась.

– Ты кто?

Она обернулась так резко, что чуть не упала снова.

На невысоком пеньке, покрытом мхом, который светился тёплым зелёным светом сидел самый странный зверёк, которого Соня когда-либо видела. Маленький, он мог уместиться на двух ладонях. Не просто белый, а такой, каким бывает первый снег, до того, как его кто-то потопчет. Уши большие, как у лисёнка, и чуть прозрачные по краям. Хвост пушистый, как одуванчик. А глаза изумрудные, яркие, и сейчас в них стояло что-то очень похожее на человеческую тревогу.

– Я Соня, – сказала она осторожно. – А ты кто?

– Я Ластик, – сказал зверёк. Голос у него был тихий и немного хрипловатый, как будто он долго молчал и только сейчас решил заговорить. – Хранитель Изумрудного шара. Точнее… был хранителем.

Последние слова он произнёс совсем тихо, и уши его чуть опустились.

– Был? – переспросила Соня.

Ластик не ответил сразу. Он медленно поднял лапку и достал из-за пазухи маленький мешочек, сшитый из чего-то похожего на листья. Развязал. Протянул Соне.

Она заглянула внутрь.

И сердце у неё сжалось.

Шар был размером с яблоко. Когда-то он, наверное, светился так, что смотреть было больно – изумрудный, живой, тёплый. Но сейчас… сейчас он был почти чёрным. По его поверхности, как паутина, расползались трещины такие глубокие, неровные. И из них сочилось что-то тёмное. Не текло, а именно сочилось, медленно, как будто шар не разбивался, а угасал. Капля за каплей.

– Что с ним случилось? – прошептала Соня.

Ластик долго молчал. Потом сказал:

– Он питается светом. Светом детских сердец. Не радостью, нет. Просто… светом. Тем, который есть в каждом ребёнке, даже когда ему очень плохо. Даже когда он плачет. Даже когда думает, что он плохой и никому не нужен.

Соня почувствовала, как что-то дрогнуло у неё внутри.

– А почему он умирает?

– Потому что в последнее время… – Ластик запнулся. Его маленькие лапки чуть дрожали. – Потому что в мире людей стало слишком много боли. Криков. И детей, которые думают, что во всём виноваты они. Что они – плохие. Из-за этого он стал очень хрупким. А потом Грым его уронил и он треснул…

Соня не шевелилась.

– Такие мысли, – продолжал Ластик, – они как темнота. Они гасят свет. Шар не успевает восстанавливаться. Трещины появляются быстрее, чем я успеваю их замечать. И если шар погаснет совсем…

Он не договорил. Но Соня почувствовала, она поняла каждой клеточкой тела – что значит это «совсем». Все дети, которые когда-либо ложились ночью и шептали себе: я плохая, я виновата, если бы я была лучше, то все они потеряют что-то. Маленький огонёк, который теплился где-то глубоко, за всей болью и стыдом. Последний огонёк.

– А починить его можно? – спросила Соня. Голос у неё не дрожал. Она сама удивилась.

Ластик посмотрел на неё. В изумрудных глазах мелькнула крохотная надежда на чудо.

– Можно, – сказал он тихо. – Но для этого нужно пройти испытания. Трудные. И очень важные. Я сам пробовал и не смог. Я слишком маленький. И я… – он опустил голову, – я сам уже почти не верю, что это возможно.

Соня смотрела на шар в мешочке. На чёрную поверхность, по которой ползли трещины. На тёмные капли, которые падали одна за другой.

Она подумала о бабушкином голосе. О трёх осколках на кухонном полу. О маме, которая приходит домой усталая. О папе, который живёт в другом городе. О комке в горле, который живёт там уже так давно, что Соня почти забыла, каково это когда его нет.

Если бы я была лучше…

Нет.

Она сама не поняла, откуда взялось это «нет». Тихое, но твёрдое. Как камешек на дне колодца.

– Я пойду с тобой и помогу, – сказала Соня.

Ластик поднял на неё глаза.

– Ты понимаешь, что будет трудно?

– Да, – сказала она. – Мне и так трудно. Но здесь хотя бы понятно, зачем.

Ластик долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул, серьёзно, совсем не по зверячьи.

И они пошли вглубь светящегося леса.

Они шли по тропинке, и вдруг Ластик начал пригибаться к земле, уши прижаты.

– Ой, – шепнул он. – Мы не туда свернули. Нам сюда нельзя.

– Почему? – Соня огляделась. Лес как лес, очень даже красиво. Солнышко, птички поют.

– Ты не чувствуешь? – Ластик дрожал. – Здесь воздух тяжелый. Это Лес Тяжелых Плеч. Здесь живут Виноватики. Если они на тебя сядут…

Он не успел договорить. Как сверху раздалось тихое:

– Виноват… виноват… виноват…

На ветках сидели десятки маленьких серых комочков, похожих на мокрых цыплят, только с большими печальными глазами.

– А вдруг я и правда виновата? – шепнула Соня. – Бабушка же говорит…

В этот момент один Виноватик сорвался с ветки и плюхнулся ей на плечо. Легкий, почти невесомый. Но Соне сразу стало грустно.

– Бежим! – крикнул Ластик и дернул её за штанину.

Но тут сверху упала целая стая Виноватиков и все на него!

– Ай! – Ластик пытался вывернуться, но Виноватики липли к его пушистой спинке, к голове, к лапкам. Каждый шептал: «Ты плохой хранитель», «Ты не уберег шар», «Из-за тебя мир погибает».

Ластик осел на землю, прижатый, как бабочка сачком. Даже уши не шевельнуть.

– Ластик! – Соня бросилась к нему, но на неё тоже садились новые Виноватики. Плечи тяжелели, спину ломило.

Ластик лежал распластанный, видно только один глаз. Он с трудом разлепил рот и шепнул:

– Соня… скажи правду… они легчают от правды… я не могу… я слишком слаб… а ты попробуй…

– Какую правду? – Соня уже почти падала рядом с ним.

Ластик собрал последние силы и выкрикнул хрипло:

– Я не виноват, что шар треснул! Я сделал всё, что мог!

Пшык! – один Виноватик, сидевший на Ластике, лопнул, как мыльный пузырь.

Ластик смог чуть пошевелить лапой. Он снова крикнул:

– Я хороший хранитель! Я просто ошибся, но я не виноват, что Грым оказался предателем!

Пшык! Пшык! Еще два Виноватика лопнули. Ластик приподнял голову.

– Давай ты теперь! – крикнул он Соне. – Про что бабушка тебе говорит? Про что ты сама себе говоришь?

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.