Ева узнает все! <empty-line/> Дарина Долен

Ева узнает все! Глава 1

Королевы песочницы.

Меня зовут Ева, сейчас мне пять лет и я всегда любила подглядывать… узнавая чужие тайны ты сам становишься больше, проживая несколько жизней сразу. Я заметила этот свой безусловный талант с самого раннего детства, еще будучи в кроватке для новорожденных я с интересом наблюдала за всем, что происходило вокруг. Поскольку моей матери всегда было на меня плевать, мне нужно было учиться развлекать себя самой и я смотрела, как они с отцом цапаются, ведь он хотел жить лучшую жизнь, а мать с каждым днем боялась стареть и все больше пялилась в зеркало.

Став чуть старше я только развивала в себе эту способность видеть и слышать чуть больше чем говорят и показывают. Я замечала сплетни везде, смотрела по телевизору, жадно тянула к ним свои детский ручки, и вот однажды, я покинула свою клетку и отправилась в мир полный людей и их тайн, мое первое благодатное поприще — детский сад в спальном районе. Маман отнесла меня туда и оставила, другие дети плакали, но только не я, я смотрела на этих неудачников и бездарностей с желанием узнать о них побольше и записать сколько соплей они сегодня вытрут о свои рукава. Я пришла в этот мир не для того что бы играть, а что бы управлять.

Детский сад «Ромашка» встретил меня запахом хлорки, переваренной капусты и дешевого отчаяния. Взрослые называют это место «вторым домом», но я сразу поняла: это полигон. Здесь, в четырех стенах, окрашенных в тошнотворно-персиковый цвет, разворачивалась демо-версия взрослой жизни. Жестокая иерархия в миниатюре, где социальный статус определялся не счетом в банке, а наличием импортной машинки или умением плюнуть дальше всех.

Я быстро классифицировала местную фауну. На вершине пищевой цепочки сидела Маша — пухлая блондинка в розовых колготках, дочь какого-то местного начальника. Она владела кукольным домиком и, следовательно, душами половины группы. Рядом с ней ошивался Вова — туповатый громила с вечно разбитыми коленками, исполняющий функции личной гвардии и палача. Внизу копошилась серая масса — «плаксы», «ябеды» и те, кто ел козявки.

А надо всем этим возвышалась Тамара Павловна, воспитательница, женщина с грузными бедрами и фальшивой улыбкой, приклеенной к лицу, как старый пластырь.

Именно у неё я увидела Его.

Блокнот лежал на учительском столе, словно запретный плод, не те жалкие тетрадки в клеточку, в которых нас заставляли рисовать кривые палочки. Нет, это был ежедневник в твердой обложке, обтянутый бордовым бархатом, с золотистым тиснением и закладкой-шнурком. Тамара Павловна записывала туда, кто сдал деньги на шторы, а кто — «неблагополучный». Я видела, как она дорожит им, как гладит обложку, когда думает, что никто не смотрит, в этом блокноте была власть. А власть, как я уже поняла, не дают, её берут.

Случай представился во время «тихого часа» — самого лицемерного времени суток, когда двадцать детей притворяются мертвыми, чтобы не получить нагоняй.

Тамара Павловна вышла в коридор — судя по звукам, флиртовать с охранником или курить в форточку, в группе стояла тишина, нарушаемая лишь сопением Вовы. Я бесшумно сползла с кровати, мои сандалии остались у койки; босые ноги не издавали ни звука на холодном линолеуме.

Стол воспитателя возвышался, как трон, я встала на цыпочки, сердце билось ровно, ладони были сухими, никакого страха, только азарт охотника. Одно движение — и бархатная тяжесть скользнула мне за пазуху, под майку с нарисованным мишкой. Вернувшись в постель, я накрылась одеялом с головой, здесь, в душном полумраке, я открыла свой трофей. Чистые, хрустящие страницы пахли типографской краской и возможностями.

Писать я тогда еще толком не умела, буквы казались мне слишком громоздкими и неуклюжими для той тонкой паутины лжи, которую я видела вокруг, поэтому я придумала свой шифр. Я достала припрятанный огрызок красного карандаша и на первой странице вывела жирный, кривой круг с точкой посередине. Это была Маша. Рядом я нарисовала перечеркнутую конфету — символ того, что сегодня Маша украла шоколадку из шкафчика новенькой девочки и съела её в туалете. Я видела фантик, я видела шоколад в уголках её рта, теперь это знала не только я. Это знал Дневник.

На следующей странице появился квадрат с усами — папа Вовы, который вчера, забирая сына, так сильно сжал его руку, что Вова чуть не заплакал, я заштриховала квадрат черным. Слабость. Страница за страницей заполнялись каракулями, схемами и кляксами, для любого взрослого это были просто детские рисунки, бессмыслица, но для меня это была картотека грехов. Каждая закорючка — компромат, каждая линия — рычаг давления.

Я провела пальцем по бархатной обложке.

— Теперь вы все у меня вот здесь, — прошептала я в темноту под одеялом.

Сонный час закончился, воспитательница вернулась, пахнущая ментоловой жвачкой и дешевыми сигаретами. Она еще не знала, что потеряла свою власть, а я, маленькая девочка с большими бантами, вышла к полднику с ясной улыбкой на лице. Игра началась.

В тюрьме и в детском саду еда — это валюта, а сладости — это золото и бриллианты, кто контролирует сахар, тот контролирует настроение масс.

В тот вторник у пухлого Пети из нашей группы случился день рождения. Его мама, женщина с затравленным взглядом и слишком сильным запахом лака для волос, притащила в группу огромный пакет, дань и жертвоприношение богам педагогики, чтобы её сына лишний раз не ставили в угол за то, что он до сих пор путает левый и правый ботинок.

— Тамара Павловна, вот, угостите деток, — проворковала она, протягивая пакет. — Тут хорошие, шоколадные мишки, чтобы всем хватило!

Тамара Павловна расплылась в той самой улыбке, которую обычно надевают продавцы на рынке, когда обвешивают вас на двести грамм.

— Ну что вы, мамочка, конечно! После обеда устроим пир, Петенька у нас такой молодец.

Молодец Петенька в этот момент пытался засунуть себе в нос детальку от конструктора, подтверждая статус гения. Мама ушла, цокая каблуками, уверенная, что купила сыну безопасность и праздник, конечно, она была наивна, как и все взрослые.

Я сидела в своем углу, делая вид, что укачиваю одноглазого пупса. На самом деле, мой взгляд был прикован к столу воспитателя. Тамара Павловна подождала ровно две минуты, пока дверь за родительницей окончательно не захлопнулась, затем она окинула группу быстрым, сканирующим взглядом. Дети были заняты: кто-то визжал, кто-то строил башню, кто-то, а именно Вова пытался откусить ухо плюшевому зайцу. Никто не смотрел на неё, никто, кроме меня. Но меня она в расчет не брала — я была частью интерьера, как фикус в горшке.

Она открыла пакет, её пальцы, короткие и ловкие, как сосиски, привыкшие пересчитывать мелочь, нырнули внутрь. Раз. Два. Три. Она не просто брала конфету, она проводила селекцию. Самые крупные, в блестящих синих обертках, исчезали в бездонном кармане её вязаной кофты, ткань оттянулась, создав характерный бугорок.

Четыре. Пять.

Она выгребла добрую треть общака, то, что предназначалось для коллективного счастья, перекочевало в её личный фонд, оставшиеся жалкие карамельки и пару шоколадных батончиков она небрежно высыпала в общую вазу.

— Дети! — хлопок в ладоши. — Петя угощает! Подходим по очереди, не толкаемся!

Стадо ринулось к кормушке, я осталась на месте.

Мне не нужна была конфета, сахар портит зубы и затуманивает рассудок, так говорил папа. Мне нужно было кое-что получше — я медленно достала свой бархатный блокнот и огрызок карандаша. На новой странице я нарисовала большой круг — это Тамара Павловна. У круга был огромный рот и еще более огромный карман, в кармане я нарисовала много маленьких квадратиков, а рядом — перечеркнутую рожицу Пети. Это была простая арифметика: Взрослые говорят «нельзя брать чужое», но сами воруют у тех, кто не умеет считать.

Я закрыла блокнот, бугорок в кармане Тамары Павловны при каждом её шаге глухо ударялся о бедро, тук-тук, тук-тук, это был звук её маленького преступления. Вечером, когда за мной пришла няня, Тамара Павловна сказала ей: — Ева сегодня такая умница, тихая, спокойна, золотой ребенок. Я посмотрела ей прямо в глаза и улыбнулась.

— До свидания, Тамара Павловна. Приятного аппетита.

Она на секунду замерла, её рука инстинктивно дернулась к карману кофты. В глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но она тут же списала это на показалось, ведь дети не могут знать такое. Она ошибалась, Ева не просто знала, Ева запомнила, а в моем дневнике появилась первая запись в разделе «Должники».

На следующий день в саду «Ромашка» разразилась эпидемия романтики, Маша, очевидно, пересмотрела диснеевских мультфильмов и решила, что пора узаконить свои отношения с пищевой цепочкой. Она объявила о свадьбе. Это было смешно и грустно одновременно. Институт брака в исполнении пятилеток выглядел как фарс, но пугающе напоминал оригинал.

Маша нацепила на голову тюлевую занавеску, украденную из кукольного уголка послужившая главной моднице фатой, а в качестве жениха был назначен Вова. Выбор был стратегическим: Вова был самым большим в группе и, теоретически, мог защитить Машины инвестиции в виде игрушек. Сам Вова, правда, энтузиазма не проявлял, он стоял у стены, ковырял в носу и с тоской поглядывал на полку с машинками, ему явно не хотелось «и в горе, и в радости», ему хотелось самосвал.

— Вова, стой смирно! — шипела невеста, поправляя ему бабочку на резинке, которая душила его толстую шею. — Ты должен смотреть на меня с обожанием!

— Я хочу писать, — романтично ответил Вова.

— Терпи! У нас церемония!

Я сидела на ковре, делая вид, что расчесываю лысую куклу, и анализировала весь этот спектакль, другие девочки смотрели на Машу с завистью, они видели сказку, а видела сделку. Кризис в отношениях наступил через минуту. Вова попытался сбежать к конструктору. Маша, поняв, что теряет контроль над активом, применила запрещенный прием, она сунула руку в карман своего нарядного платья и, убедившись, что Тамара Павловна не смотрит (она была занята телефоном), показала Вове Его.

«Киндер-сюрприз». В фольге. Целый.

Глаза Вовы расширились, тоска сменилась алчностью.

— Это мне? — прохрипел он.

— Если будешь хорошим мужем и поцелуешь меня в щеку, — поставила ультиматум Маша.

Вова сдался мгновенно, капитуляция и плен, он чмокнул Машу в намазанную мамиными румянами щеку, оставив влажный след, и тут же протянул руку за гонораром.

— Сначала ЗАГС! — отрезала Маша, пряча шоколадное яйцо обратно. — После тихого часа получишь.

«Ура!» — закричали идиоты вокруг.

Я чуть не рассмеялась в голос, это было так… по-взрослому, я вспомнила вчерашний вечер дома. Мама сидела перед зеркалом, надув губы, и молчала уже третий час, отец ходил вокруг нее кругами, как дрессированный пудель. Потом он положил перед ней бархатную коробочку, мама открыла её, увидела серьги, и — о чудо! — к ней вернулся дар речи и способность улыбаться. Папа купил себе тишину и ужин, мама продала свое хорошее настроение и странные ночные звуки. Разница между Машей и моей мамой была только в цене вопроса, у одной — шоколадное яйцо, у другой — бриллианты. Механика рынка одна и та же, любовь — это бартер. Ты мне — статус и защиту, я тебе — доступ к телу и углеводы.

Я достала свой дневник, на новой странице я нарисовала две фигурки, одна — с фатой (Маша), другая — с пустым животом (Вова). Между ними я нарисовала знак равно и конфету, а потом, подумав, добавила стрелочку вниз и нарисовала еще две фигурки побольше, папу и маму.

Вдруг рядом со мной плюхнулся Саша, тихий мальчик в очках, он тоже смотрел на свадьбу.

— Красиво, да? — вздохнул он. — Они любят друг друга… и киндеры! Я б тоже женился за киндер!

Я не выдержала. Мне нужно было разрушить эту иллюзию, просто ради спортивного интереса.

— Саша, — сказала я, не отрываясь от рисования. — Вова не любит Машу, Вова любит шоколад. Как только он съест яйцо, развод неизбежен, а Маша не любит Вову, ей просто нужен кто-то, кто будет таскать её кукольный домик. Это не свадьба, Саш, это наем рабочей силы за еду.

Саша посмотрел на меня, потом на молодоженов, потом снова на меня, в его глазах что-то погасло. Кажется, я только что убила в нем романтика.

— Ты злая, Ева, — прошептал он и отодвинулся.

Я пожала плечами.

— Я не злая. Я информированная.

Я закрыла дневник, у меня теперь было досье не только на воспитательницу, но и понимание, на какие кнопки жать в отношениях сверстников, Вову можно купить, а Машу можно шантажировать потерей статуса. Все они были на крючке, просто еще не знали об этом.

Взрослые — удивительно наивные существа, они думают, что если их головы находятся на метр выше наших, то их секреты парят где-то в стратосфере, недосягаемые для малышей. Они не понимают простой истины: снизу виднее. Пока они смотрят друг другу в глаза и лгут, я смотрю на их руки, ноги и то, как они нервно теребят ключи от машин. Утро началось в раздевалке. Это место — чистилище, где родители сбрасывают с себя бремя отцовства и спешат в свой важный мир офисов.