Убить Бучу Рассказ <empty-line/> Юрий Меркеев

Убей Бучу!

Кажется, я уже начинал заболевать, когда кричал в трубку: «Возьмите! Не пожалеете! На амбразуру лягу!». И ещё произносил в горячке что-то пафосное, циничное, едкое, откровенное — до лжи. А потом всё разом омрачилось, несмотря на согласие руководства МВД на мой перевод из одного отдела в другой. Плотный жёлтый тошнотворный ком я помню отчётливо, хотя находился в полубреду.

«Вши бегут с умирающего тела, как крысы с тонущего корабля, — проговорил патологоанатом, когда я приходил в морг брать отпечатки пальцев с неопознанного тела. Труп подкинули коллеги из соседнего отдела. Ночью привезли на служебной машине и выгрузили под двери морга. — Кругом вши». Врач, жёлтый, худой и пьяный, предложил мне спирт. Я выпил, но мне стало хуже. Доктор спросил меня о чём-то, кажется, о предстоящем застолье в связи с днём уголовного розыска и переводом в новый отдел, но я ничего не ответил.

Запомнил лишь слова о вшах, которые бегут с тонущего тела. Дело не в том, что я впечатлительный. Мне доводилось и раньше навещать морги, но теперь начиналась какая-то неизвестная болезнь, которая обрушилась на меня как стены прогнившего дома. Я был под обломками. Контужен. В какой-то степени я и был тем самым прогнившим домом — без крепкого фундамента, построенным из фантазий и желаний угодить женщине. Наверное, в перечень грехов нужно ввести женоугодие. Эх, Наталья. Сколько дури я положил на алтарь влюблённости. И разочаровался до похмельной трезвости. Но не жалею об этом.

Холодный душ лучше тёплой водички. Однако, без закалки можно простыть.

Болезнь прихватила меня вместе с первыми крупными ссорами с Натальей. Она не могла привыкнуть к ночным вызовам, встречам с доверенными людьми (часто женщинами), к тому, что меня никогда не бывает дома. Однако же сама настаивала на государственной службе, карьере, новых звёздочках на погонах, а я, дурак, поддавался, потому что как дитя ожидал похвалы. Тщеславие. Чёрт бы его побрал. Внутрисемейный порочный круг. Какой-то неизвестный вирус разорвал его. Я заболел крепко, глубоко, ядовито. И увидел сквозь пелену патологии всю свою жизнь в другом свете. И ужаснулся.

Наталья ссорила меня с друзьями, а я тепрел. Вынуждала применять кулаки там, где можно было обойтись какой-нибудь шуткой — в житейских спорах: кто-то на неё плохо посмотрел, кто-то дурно подумал. Соседу пьяному ударил кулаком в лицо, не сдержался, поскольку моя «благоверная» обвинила его в приставаниях, а выяснилось, что старый алкоголик и сиделец по «свиным» статьям перепутал мужской туалет с женским и попёрся едва живой в общественное пространство, которое заняла Наташа. Конечно, вышел страшный конфуз. Не разобравшись, я побежал наказывать злодея. А спустя время, картина прояснилась в пользу обидчика. Ну, выпил лишку, ну, перепутал общественный туалет — там и трезвый не всегда сориентируется, где какая буква? Тем более, что и букв давно нет. Одни амбразуры. Кажется, туалет врос в дремучую землю или, наоборот, выполз бетонным грибом из земли. Бункер. В нём точно можно пережидать авиационные налёты, но не совершать деликатные гигиенические дела. И какого чёрта туда попёрлась Наталья, когда можно было в ста метрах от этого заведения спокойно сделать свои дела в платном туалете? Ей, видите ли, было жалко пятьдесят рублей. Немой укор в адрес моей скудной зарплаты. В результате, выскочила из бесплатного заведения и стремглав ко мне в кабинет. Переполошила участковых, оперативников, самого Жука, чуть наряд не выслали на задержание сексуального маньяка, а маньяк оказался пьяным соседом. В кабинете я к нему приложился. С горяча. А потом стыдно стало. Поставил бутылку самогона, чтобы он забыл этот казус.

Коллеги меня жалели, шептали дружески, что Наталья чудит по поводу и без повода, выворачивает правду наизнанку и верит в собственную ложь. А потом делает всё для того, чтобы в её правду поверили другие. О боги!

И я заболел.

Несколько ночей плелись кошмары — я полол чей-то чёрный огород. Вытаскивал жёлтые сорняки, а они не поддавались, я тянул изо всех сил, но стоило мне вытянуть один, как я тут же хватался за другой. Тошнило.

…перед уходом из морга зачем-то оглянулся и увидел, как врач циркулярной пилой вскрывает чью-то голову, как консервную банку. Картинка эта запала в мозг.

В междугороднем автобусе я приставал к водителю с вопросами о пропавших колёсах, он косился на меня, прятал улыбку в рыжие усы и принимал, очевидно, за сумасшедшего. А я искренне считал его тем знакомым шофёром, который утром на конечной станции обнаружил свой «Икарус» раздетым и писал заявление о краже в опорном пункте милиции. И я обещал ему колёса найти. Оказалось, что это было неделю назад с другим шофёром. И с другим автобусом.

Наталья первая заметила на мне вшей, не поверила, что они из морга, обвинила шлюх в нечистоплотности. Будто бы кто-то из них наградил меня мандавошками. Мне и без семейных разборок скверно было. Постригла наголо, и мы попытались вывести вшей народными средствами, мазали голову керосином, втирали дуст. Но мне всё время казалось, что патологоанатом говорил о каких-то подкожных насекомых, которые мирно сосуществуют с человеком всю его жизнь, до «кораблекрушения». Или это рассказал не врач, а какая-то

бабушка, которую в посёлке называли колдуньей? Не помню. Одно могу сказать точно: я умирал от неясной болезни, и вши покидали моё тело, как крысы. Наташа злилась, хотя сама толкала на перевод из сельского приграничного отдела в небольшой городок на побережье.

В ведомственной поликлинике не обрадовали. Сказали, что пошла эпидемия лептоспироза, заболевания крови, которую разносят крысы. Спросили про погреб и картошку. Не было ли там грызунов? Наверное, были. В нашем доме в подвале у немцев была мясная коптильня, соответственно, крысы плодились поколениями. А мы там действительно хранили картошку. Выписали больничный лист и рекомендовали полечиться в городе. Врач по месту прописки был менее категоричен и отправил меня в инфекционную больницу, но в его глазах при разговоре то и дело всплывала сострадательность, как будто он понимал, что из больницы я уже не вернусь. Или так мне казалось? Во всяком случае, кто-то из докторов сказал, что несколько оперативников скончались от этой болезни. Почему именно оперативники? Или это уже было в бреду? Нет, ясно помню: один опер из глубинки, два из областного центра. Умерли от лептоспироза.

В инфекционной больнице меня отправили в карантинный бокс, где лежало ещё трое: худой дедушка, который всё время кашлял и просил не открывать форточку, и два студента с симптомами птичьего гриппа. Я не мог находиться в душном помещении и всё время ругался со стариком и открывал форточку. А старик жаловался на меня врачам и просил студентов закрыть щель, через которую в бокс просачивался свежий морозный воздух.

Мне ставили капельницы, но с диагнозом так и не определились. И тогда мне надоело считать себя умирающим. Я решил, что если суждено сгореть, то пусть это случится на воле, а не в больнице. Ходил я нетвёрдо, и первая попытка побега не увенчалась успехом. Я не сумел самостоятельно одолеть лестничные пролёты.

Потом в больницу приехал на машине мой отец. Привёз бутылку коньяка. Мы выпили в коридорчике, и я сунул ему своё удостоверение на случай, если тормознут гаишники. Отец привёз какие-то фрукты, но меня тошнило от всего. И я отдал продукты медсестре.

Несколько дней безвольного лежания в боксе окончательно вывели меня из себя. Улучив момент, я собрал вещи и поехал к родителям в Балтийский район.

— Это всё Наталья твоя виновата, — завелась мать, которой не нравились мои женщины. — Привёз её на всё готовенькое. А ей мало. Работал бы там, домик вам дали. Что ещё? Нет, ей понадобилось на курорте жить.

— Перестань, мама, при чём тут Наталья? Я сам этого хочу.

Она всё подкладывала мне еду, сострадательно взирая на жёлтую худобу и лысую голову.

Наконец разрыдалась, увидев, что я ничего не ем.

— Последний раз твоя жена заявила отцу, что я ей дала испорченные домашние тапочки с волосом и грибком, и под подушку положила иголку. Как ты можешь с ней жить? Она ненавидит нас. Она больна шизофренией.

— Давай об этом потом, — ответил я. — Голова болит. Не шизофрения. Обычные истерики. Давай об этом потом.

Мать разрыдалась.

Отец налил спирту. Спирт — сильная штука. Прошёл внутрь, согрел, дал чувство облегчения.

Вместо закуски я выпил ещё две рюмки спирта и попросил отца дать бутылку с собой.

— А ты куда? Тебе лежать надо.

— Прогуляюсь до нового начальника. Он снимает квартиру неподалёку. Надо переговорить.

— Может, на машине?

— Нет. Тут рядом. Прогуляюсь.

— Ну, смотри. Сам себе хозяин. Мы с матерью рады, что ты у нас. Поживёшь немного, отъешься. Поправишься.

Я надел толстый шерстяной вязаный свитер, джинсы, кроссовки и перебросил спортивную сумку через плечо. Сеялся мелкий дождь, ветра не было. Не люблю ветер, слишком много его в городе. От ветра путаются мысли. Выветриваются из головы. Поэтому в Калининграде

кирхи с острыми шпилями — чтобы рассекать мрачные тучи и не поддаваться ветрам. Если кирха начнёт качаться, фундаменту несдобровать.

Нехорошие мысли не выходили из головы. Болезнь сидела крепко, не хотела отпускать.

Меня покачивало то ли от спирта, то ли от слабости. И всё же я добрёл до нужного дома.

Начальник криминальной милиции — молодой, мой ровесник. Высокий жилистый улыбчивый парень. В прихожей скептически оглядел меня с головы до ног:

— Иванов?

— Точно так.

— А я слышал, ты спортсмен?

— Вы о моём скромном виде? Ерунда. Поправлюсь, — ответил я, отмечая в отражении зеркала свой нелепый вид — лысая голова, пальчиковая шея, впалые щёки, желтизна склер. — Сам себя не узнаю. Внедрять в среду винтовых можно.

— Ладно, не переживай, — сказал Александр. — Деньги нужны?

— Нет.

— Не ври. Деньги всем нужны. У нас в отделе принято помогать.

Он протянул свёрток купюр, но я отказался. Знаю, что такое принять деньги от начальства, которые не заработал. Потом эти деньги вылезут криво.

— Когда соберёшься, позвони, — сказал он. — Ты у себя тяжкие раскрывал?

— Было. Пару убийств, разбои, грабежи. Но у нас всё очевидное. Выпили, заснули, а на утро узнали, что кого-то подрезали. Смех.

— В нашем отделе есть особенности. Почти все тяжкие через янтарь проходят. Но бытовых много. — Александр сочувственно посмотрел на меня. — Главное, поправляйся скорее.