Шестипалый Михаил Рассказ <empty-line/> Юрий Меркеев

Шестипалый Михаил

Суббота появился на свет с шестью пальцами, точно природа усмехнулась над божьим замыслом, добавив лишнюю деталь. «Дурной знак», — шепнули родственники отца. А материнская родня углядела в этом особое божье благоволение: шесть пальцев — шесть ангельских крыл.

— В конце концов, шесть это не четыре! — возмутился Иван Иванович, когда узнал о шестом пальчике новорождённого. — Вся эта чертовщина ни к чему. Бабьи сказки. Мужик будет рукастым. Это с пятью пальцами без одного, а не с шестью ещё с одним.

Лишний палец удалили в роддоме — от греха подальше и людской молвы, а Суббота, едва успев покинуть одно заключение — девять месяцев в утробе — оказался в другом, пожизненном: с пятью стандартными пальчиками и отмеренным каждому земным сроком. Назвали мальчика Михаилом, что означает: «победитель зла».

Из больницы младенца перевезли в коммунальную квартиру на проспекте Ленина, в комнату с высокими потолками и большими окнами. Девять дней, как водится, родня обмывала пополнение в семействе, а на десятый отец мальчика сходил в баню с друзьями, выпарил остатки похмелья и вскоре отправился в очередной морской рейс.

Михаил заговорил рано. Первые слова пробились наружу пузыристыми обмылками фраз, когда ему было полтора годика.

Отца малыш видел редко. Раз в несколько месяцев перед ним вырастал бородатый дядя, похожий на пирата, всегда шумный, пьяный, с подарками; потом пират превращался в скуластого тревожного гладко выбритого отца, нервного, тихого, трезвого, который пару недель пропадал в гаражах с друзьями, затем снова уходил в рейс. Воспитанием занималась мама.

Когда Михаилу было три годика, у него появились первые странности. Однажды он забормотал во сне (отец был в рейсе), поднялся с постели с открытыми глазами, побродил по комнате, нашёптывая что-то на непонятном языке, посмотрел на луну за окном, улыбнулся невидимому чему-то и лёг спать. Мама, Раиса Захаровна, с тревогой наблюдала за лунатизмом сына. Не зная, укорять себя или нет, испытывая чувство вины, она сводила его к участковому психиатру, но тот лишь развёл руками: «В детском возрасте личность только начинает формироваться. Никаких диагнозов… пока. Наблюдайте, записывайте, а ко мне придёте перед школой».

Чтобы сын крепче спал, Раиса Захаровна читала ему на ночь сказки. Волшебные истории просачивались в душу мальчика, пробуждая воображение. Сны оживали, прорастали новой реальностью, убегали в ночь, чтобы потом снова торжествовать в обычной жизни смесью фантазий и яви.

До семи лет Миша жил в мире, где вымысел и действительность переплетались так тесно, что хватало воображаемого толчка, чтобы окунуться в фантазию. В одно мгновение он превращался из тихого задумчивого мальчишки в дерзкого воина таинственного Средневековья, в котором царил праздник непослушания. Воображение щедро награждало его внутренний мир героями: одних Миша боялся, с другими дружил. Мало кто мог предположить, что расстройство психики у ребёнка способно развиваться столь затейливым и сложным путём. Иногда погружение в придуманный мир становилось настолько глубоким, что герои начинали разговаривать, а мальчик находился как бы в двух ипостасях: персонажа и творца. Слияние реального «я» и воображаемого впервые посетило его в тёмном и мрачном подвале дома, где дворовые мальчишки играли в «минное поле».

— Эй, Мишаня, выходи. Набираем команду.

Мишка смотрел в окно четвёртого этажа и улыбался: его друзья сверху казались гномами.

— Выходи, Мишаня, нам не хватает людей.

— Подождите. Я скоро.

Мальчик взял из холодильника кусок колбасы, разрезал на части, схватил ломоть хлеба и выскочил во двор. Перекусывал он обычно на бегу.

— Во что играем?

— Известно во что. В минное поле.

Во дворе собирались мальчишки.

В игру брали не каждого — только того, кто потом не станет жаловаться взрослым, если «подорвётся» на минах.

Суть игры заключалась в том, что смельчаку выдавалась спичка с коробком; с её помощью он должен были пройти из одного конца дома до другого сквозь тёмный подвал, в котором были раскиданы ловушки в виде металлических обручей от бочек. Если игрок вслепую наступал на обруч, то «мина взрывалась», и острый край, как нож, врезался в ногу в районе голени. После неудачного разминирования игрок превращался в раненного бойца. И должен был сам решить, идти ли ему дальше или вернуться. Спичка являлась, скорее, психологическим подспорьем, потому что была мало пригодна для долгого пути. Более того, если огонёк пламени помогал в первые секунды, то впоследствии создавался эффект слепоты. Спичка сгорала в руке быстро, обжигала пальцы и была полезна только, когда путь был пройден почти до конца. Мин было не меньше десятка. Шанс пройти чисто был невелик, а потому торжество победившего вознаграждалось общим ликованием.

Вчера Миша подкормил дикую подвальную кошку, которую давно пытался приручить. Кошка была рыжая, осторожная, в руки не давалась, не позволяла себя гладить. Кто-то из взрослых называл её «немкой», возможно, потому, что дом сохранился практически целым со времён войны. А стало быть, поколения подвальных обитателей имели потомственную связь с прежними жильцами. Соседи называли эту кошку Бертой.

Берта изогнула спинку, приняла еду и тут же шмыгнула в подвальное убежище. Миша вспомнил об этом, когда настал его черёд идти в подвал.

Когда входишь туда с дневного света, в первое мгновение чудится, что глаза придавили чужими ладонями и повели на казнь. Ступаешь несколько шагов на ощупь по стеночке, а стена холодная, кирпичная, с вековыми выбоинами и щербинками, покрытыми какой-то слизью. Страх есть, не стыдно признаться, поджилки трясутся, потому как не знаешь, что ожидает впереди. Согревает понимание, что есть спичка, которую можно зажечь в критический момент. Однако, мальчишеская бравада подгоняет и требует испытать себя.

Вскоре глаза привыкают к темноте, и становится не так страшно. Мерещатся видимые очертания прохода. Вероятно, самообман, внушение, а может быть, и в самом деле от сильного нервного напряжения включается желанный кошачий глаз, — объяснить трудно.

Сердце гулко стучало, когда Михаил начал движение по минному полю. Старался шагать широко, но с носка на носок, как в спортивном зале. Спичечный коробок запотел в ладошке. Шорохи, звуки, фигуры. Нервное напряжение рождало фантомы. Обычно призраки приходили к Субботе во снах, но в подвале было всё так похоже на сказку, что Миша начал грезить наяву. Мальчик превратился в большого чёрного кота — в темноте его никто не увидит. Он стал ступать легко, ощущая на лапах мягкие подушечки. Обоняние утончилось, взгляд стал острее, но пока Михаил не совсем различал предметы во тьме. Он только перестал бояться, потому что оказался в привычном мире детских фантазий.

И тут что-то пригвоздило его к месту. Мальчик остановился. Страх объял его, прокатился ледяным холодом с головы до пят, и он снова почувствовал себя ребёнком, а не котом. Суббота нащупал спичку, чиркнул. Вспыхнуло пламя, и он увидел перед собой огромную седую крысу. Суббота узнал её. Это была крысиная королева из его снов. Эта бестия чувствовала свою власть в тёмном мире подземелья и подсознания. Она стояла на задних лапах, фыркала и готова была наброситься на мальчика в любую секунду. Спичка догорала в руках, обжигая пальцы. И в этот самый момент произошло чудо. Берта! Всё это время кошка следовала по пятам своего утреннего благодетеля и охраняла его. Обойдя мальчика, Берта изогнулась дугой, распушилась, оскалилась и прыгнула на крысу. Огарок спички выпал из пальцев. Миша услышал крепкую возню, кошачий вопль, шипение крысы. Затем всё стихло. От страха мальчик оцепенел. Но вдруг почувствовал знакомое ласковое прикосновение кошачьей шёрстки к ноге. Берта громко мурчала, как бы призывая праздновать победу. Миша подхватил её на руки, и был удивлён, что кошка не оцарапала его и не вырвалась из объятий.

Суббота смело двинулся к выходу, ни разу не попав в капканы. Мальчишки открыли крайнюю дверь, чтобы герой увидел свет в конце тоннеля. Суббота был счастлив.