В полной мере этот курс затронул и Алтай, породив здесь последнюю в нашей истории массовую волну открытого народного сопротивления.

Эти людоедские задумки симбирского дворянина показали свою эффективность. Анализируя последствия управления голодом, П. Сорокин с горечью признавал, что «колебание кривой количества и качества пищи, в частности голодание, самым радикальным образом деформирует все поведение человека… Голод… стремится видоизменить „речевые рефлексы“, „идеологию“ и душевные переживания людей, удалить из них мешающие ему, насадить и укрепить благоприятствующие. Поведение массы людей свидетельствует о том, что эта цель голодом чаще всего достигается» [258, с.195—196].

Будучи успешно опробованной во времена «военного коммунизма» преимущественно в городах центральной России, и, казалось бы, ушедшая в прошлое с наступлением нэпа, с конца 20-х годов эта система вновь вошла в повестку власти.

3.2 Сытые годы нэпа. Окончание короткого «сытого» периода, когда советские вожди боролись между собой за место «царя горы», интересен для нас прежде всего в получении ответа на вопросы – когда именно в России начались новые голодные времена, как это проходило, куда исчезло продовольствие и как было организована карточная система?

Многочисленные мемуарные источники описывают изобилие в Советской России рынков и еды в период примерно с осени 1921 до 1927 г. (которое затем на десятилетия сменяется скудным питанием, карточками и периодическими голодовками). Крестьянские хозяйства, составлявшие в 20-е годы более 80% населения страны, активно выращивали тогда зерно и скот, частично потребляя их сами, частично вывозя на свободный рынок. К этой же модели относилось «старое» население традиционных городов, как правило, имевшее собственный дом, огород, домашний скот (алтайские газеты того времени регулярно публикуют морализаторские статьи с осуждением такой категории горожан, именуемых «садоогородниками»).

Вот как описывал ситуацию тех лет на Алтае Георгий Волков, работавший с 1922 г. делопроизводителем и секретарем волостного (затем – районного) исполкома в богатом приобском торговом городке (формально селе) Усть-Чарышской Пристани9. Входя на тот момент в Бийский округ, логистически Усть-Пристань довольно близка и хорошо связана и с Барнаулом и с Бийском, находясь практически посередине, на основной тогда для Алтая грузовой и транспортной магистрали – обском пути Бийск – Барнаул – Камень-на-Оби – Новосибирск.

Воспоминания о продовольственном изобилии, пришедшем в 1922 г. с началом нэпа, явно запали в душу Волкова: «Продразверстка проходила при мне – никакой борьбы, никакого шума [в Усть-Пристани] не было, все было нормально. Потом это быстро прошло… денежную реформу провели, червонцы появились. Все это удивительно быстро, удивительно гладко. Помню, где сейчас райсад, вскоре, как объявили нэп, на этом месте на всей площади появился базар. И чего только не появилось! Помню, кучами мороженные караси, сенной ряд, мясной ряд, различные магазины – торговцы появились. Откуда что появилось? Просто было удивительно… А деньги были величиной огромной – скажем, 10 коп. – это была величина. Скажем, я, как делопроизводитель получал 12 рублей червонцами… А тогда мясо стоило 10 коп. фунт. Все удивлялись – откуда что взялось? Наши учпристанские торговцы – построили моментально свои ларьки, магазинчики – появилась мануфактура, красный товар10. Удивительно все это! Был магазин деревянный на площади – в нем появилось все, вина всякие, не представляете – церковное в том числе, продукты, конфеты всех сортов, сахар комовой и головками, знаете, таким белым конусом, Все, что угодно. Пожалуйста, только деньги давай. А деньги были дорогие…» [67].

Крестьянский и «садоогороднический» базар был залогом продовольственного благополучия раннесоветского города. Торговали на нем как сами крестьяне и жители городов, так и частные торговцы, контролирующие в эти годы до 75% из более чем полумиллиона существовавших тогда в СССР точек розничной торговли (лавки, ларьки, палатки, торговля вразнос и т.п.). «Частник был очень мобилен – забирался в глухие уголки, скупая продукцию, перебрасывал ее на рынки отдаленных районов, перепродавал мелким рыночным торговцам, владельцам ларьков, палаток, ресторанов, чайных, кафе, снабжал кустарей, занимавшихся промыслами, делал запасы, дожидаясь более выгодных условий продажи,» – так описывает ситуацию тех лет в своем фундаментальном труде проф. Елена Осокина. Кроме того, в городах процветала выросшая из опыта «мешочников»11 времен Гражданской войны практика поездок горожан в деревню для мелкооптовой закупки продовольствия. Они (иногда создавая для таких негоций неформальные – на советском новоязе «дикие» – закупочные товарищества) скупали зерно/крупы/муку небольшими партиями, переправляя запасы затем в города сами или отправляя ящики с ними как посылки по почте «под видом вещей» [13, с.38, 53].

3.3 Приход голода: 1927—1928. Традиционно новый (и уже окончательный, с небольшими перерывами – фактически почти на полвека12) приход «управляемого голода» связывается с 1927 г. К этому времени, пережив краткий период борьбы вождей и кланов внутри большевистской верхушки, Советская Россия вернулась к авторитаризму («сталинизму»). Новый лидер и его окружение взяли курс на построение в стране милитаризованного военного лагеря, направив все силы на подготовку к глобальной войне. В этой связи советский режим начинает построение системы тотального контроля над обществом и экономикой. Основной целью усилий становится наращивание военного потенциала, на что и направлена вся политика активного экономического развития («индустриализация», «коллективизация»).

Нельзя сказать, что частная экономика в Советской России в период нэпа совершенно благоденствовала – даже тогда режим постоянно дискриминировал ее. Например, советские власти крайне негативно относились в те годы к уже упомянутым самостоятельно создаваемым крестьянами и горожанами кооперативам (а ведь именно такое движение недавно – в начале 20 века – стало основным драйвером развития экономики на Алтае). Действовавшие с помощью разных схем и моделей самостоятельности кооперативы, пытавшиеся выйти из-под опеки и контроля властей, именовались «дикими» и ставились тогда под наблюдение советской тайной полиции. По данным Всероссийского кооперативно-промыслового союза, на август 1925 г. 450 тыс. кустарей и ремесленников состояли в 11 тыс. промкооперативов, из которых почти половина – 4 тыс., и были «дикими» [164, 2016, 23 мая].

Сводка №34 информотдела ОГПУ (28.11.1925) описывает три случая создания таких «диких» кооперативов в Барнаульском округе, явно не скрывая своих опасений этим процессом.

«Член правления Сорочинского потребобщества и зажиточный Слугин говорил группе крестьян: «Ну их, партийных, к черту! Сдаю лавку и больше не хочу работать в кооперативе. Какого черта работать, когда нет нисколько мужицкой инициативы. Мы создадим свои кооперативы, где будет только мужик участвовать, установим паи, хотя бы в 50 руб., но тогда кооператив будет всецело наш, у меня уже есть человек 40, разделяющих мою мысль. Главное, выработаем свой устав и членами более никуда вступать не будем, чтобы нами никто не командовал, шушеры (бедноты) разной у нас будет меньше, партийцам тоже труднее будет залезть. Нам нужна мужицкая инициатива, а этого в кооперативе до сих пор нет. Райком РКП что хочет, то и делает». Присутствующие крестьяне поддержали Слугина.

Аналогичный случай имелся в с. Бобровке, где группу крестьян в 30 чел. агитировал быв. кондуктор Малицкий, говоря: «Нужно организоваться группой, сначала человек 10, и открыть свою торговлю, не подчиняющуюся никаким высшим кооперативным органам». Крестьяне поддержали Малицкого. В с. Тальменке быв. торговцы Муранов, Суслов и др. в числе четырех человек создают «дикую» артель. Муранов вносит пай в 500 руб., а остальные для этой цели продают свои имущества» [66, с.364].

Однако, в 1927 г. советский режим перешел от наблюдения, подозрений и точечных репрессий к системному курсу на силовую ликвидацию рыночной экономики – по инициативе Политбюро ВКП (б) начались массовые аресты и конфискации. Давление на торговлю и продовольственный рынок в советских газетах связывалось с интересами индустриального развития.

В реальности же документы ясно показывают, что руководство СССР стремилось монополизировать продовольствие и максимально свободно манипулировать им как для продажи за рубеж (для получения валюты), так и для организации премиального снабжения силового и гражданского аппарата режима, персонала промилитарных индустриальных проектов, и наоборот – для дискриминации тех, кто не выглядел в глазах советских вождей ценными.

Недолго продержался и золотой червонец – соблазн манипуляций для власти здесь был слишком велик. Террор был дополнен выпуском необеспеченных денег – вместо планируемых 200 млн рублей уже в 1927/28 году эмиссия составила 337 млн. Это вызвало рост денежных доходов (преимущественно на промпредприятиях, где зарплата выросла на 10,5% вместо 7,2% по плану).

Необеспеченные деньги при нехватке товарной массы стали разгонять инфляцию (оцениваемую в тот год в размере до 40%) и товарный дефицит. Прежде всего он проявился в перебоях в торговле хлебом и другими основными продуктами питания. К концу 1927 г. в стране поползли панические слухи, очереди, скандалы, драки в магазинах стали повсеместны.

3.4 Русский хлеб. Хлеб исторически занимал особое место в питании русского народа. В раннесоветское время печеный хлеб часто становился единственным продуктом на столе – и благополучными семьями в народе считались те, кто к нему могли добавить два других основных элемента народной диеты голодных времен – несколько вареных картошек13 или порцию «пустой» каши. В рассказах о прошлом мы регулярно встречаем признания о том, что утром рабочий/колхозник съедал полкило (или даже больше) ржаного хлеба. И часто это могло быть его единственной трапезой за день. «Пища многих рабочих и служащих – чай да хлеб,» – подтверждает такие наблюдения на примере Барнаула газета «Красный Алтай» [4, 1930, 11 февраля].

Подтверждают это и данные советских статистиков: потребление хлебных продуктов (хлеб в переводе на муку, мука, крупа, макаронные изделия) в 1928 г. они оценивают как самое высокое в отечественной истории – 214 кг в год на человека (1913 – 200 кг, 1928 – 214 кг, 1937 – 192 кг, 1940 – 195 кг, 1950 – 172 кг) [68].

Проф. Осокина, говоря о стандарте ежедневного меню тех лет члена городской рабочей семьи, определяет его так: «треть буханки черного хлеба, два-три ломтя белого, тарелка каши, слегка сдобренная постным маслом, тарелка овощного или рыбного супа с крошечным кусочком рыбы в 30 гр., две-три картофелины с кусочком мяса в 40—70 гр, стакан молока каждые четыре дня, которое отдавалось в семье детям, кипяток почти без заварки, несколько кусков сахара, горстка дешевых конфет» [13, с.152]. При этом надо учитывать, что речь идет о привилегированной (по нормам пайкового снабжения) для тех лет категории рядовых советских граждан, своего рода «среднем классе» того времени.

Выращивание зерна было основным в хозяйстве Барнаульского округа (и шире – всего Алтая). «Зерновое хозяйство с твердыми сортами пшеницы, а затем маслоделие, зарождавшееся в Сибири именно здесь, создали округу славу Сибирской житницы», – писал в июне 1929 г. руководивший тогда этой территорией ответсекретарь Барокружкома ВКП (б) Исаак Нусинов [2, л.11].

Для понимания оборота хлеба (зерна) в жизни человека и страны важно также понимать – в каких параметрах шло тогда его производство (урожайность и т.п.). Базовые данные об этом (на 1930/31 сельскохозяйственный год) мы находим в документе Барнаульского окрисполкома (протокол заседания №47, август 1930 г.) [26, л.111]. Урожайность зерновых тогда фиксировалась на Алтае на следующем уровне:

Норма резервирования зерна на посев в это время были сравнимы с современными, но все несколько меньше: пшеница – 1 ц/га, овес – 1,17 ц/га, рожь – 1,2 ц/га, просо – 0,3 ц/га.

Еще одним важным элементом баланса являлась рассчитываемая властями норма хлебного питания на одного едока (включавшая резерв для корма животным). В сельской части Барнаульского округа она определялась в 289 кг на год в колхозном секторе и в 261 кг в индивидуальном секторе. Подобных норм снабжения хлебом для горожан не рассчитывалось, однако данные о снабжении городов зерном/мукой показывают, что они должны были составлять порядка двух третей от нормы для сельского жителя. В целом же по Барнаульскому округу норма потребления зерна на едока оценивалась властями в 240 кг на год [26, л.50].

Остальное зерно поступало на товарный рынок.

3.5 Первые удары по рынку: хлеб и масло. С приходом 1928 г. (а затем – с каждым последующим годом) ситуация вокруг продуктов питания стала становиться на Алтае все более критической. Сначала это коснулось лишь их части (хотя и самых значимых) – хлеба/муки, коровьего (сливочного) и растительного масла.

Так, по оценке Барокрторготдела, годичная потребность Барнаула в муке составляла на 1927 г. порядка 6800 тонн. Учитывая то, что порядка 40% этой муки население приобретало тогда на базаре, централизованное снабжение города мукой (с реализацией преимущественно через Центральный рабочий кооператив, ЦРК) требовало поставок 4800 тонн.

Городской Центральный рабочий кооператив (ЦРК) в Барнауле был создан еще в 1923 г. по декрету ВЦИК и СНК РСФСР от 23 декабря 1923 г. и постановлению ЦРК на базе ликвидированного Барнаульского отделения Единого потребительского общества – для организационного снабжения рабочих и служащих продуктами и промтоварами за счет государственных, кооперативных фондов и местных заготовок.

ЦРК помимо централизованного снабжения имели право самостоятельно заготавливать продукты и товары широкого потребления. В 1923—25 гг. Барнаульский ЦРК входил в рабочую секцию Алтайского губпотребсоюза; с 1925 г. он был подчинен Сибирскому (с 1930 г. – Западно-Сибирскому) крайпотребсоюзу, а в 1935 г. упразднен.

ЦРК первоначально выполнял вспомогательные функции для снабжения рабочих. Однако, уничтожение большей части торговой сети и всеобщий товарный дефицит сделали его склады, распределители и магазины важнейшей частью торгово-распределительной системы (двумя другими крупными торговыми сетями в Барнауле были магазины местных отделений государственного АО Акорт14 и работавшего преимущественно с транспортниками кооперативного Новсибтпо15).

В реальности в 1926/27 для ЦРК в Барнаул было поставлено и реализовано 4442 тонны муки, что хотя и несколько меньше расчетной цифры, но было безболезненно демпфировано рынком. «До января [1928] особой остроты со снабжением мукой не было,» – так описывает ситуацию в Барнауле в Докладе о снабжении тарифицированного населения инспектор (а вскоре – начальник) Барокрторготдела В. В. Крюков [38, л.40].

Однако, на 1927/28 потребность в муке резко возросла – до 8417 тонны. Отчасти это вызвано ростом численности получающих пайки, но в основном – тем, что 1613 т муки потребовалось зарезервировать и поставить на городской хлебозавод для производства печеного хлеба (активно раскупавшегося не только горожанами, но и начавшими испытывать проблемы с хлебом жителями сельских окрестностей Барнаула).

Стоит подчеркнуть, что слова «поставка муки» в применении к Барнаулу (да и в целом для Алтая) носят условный характер. Уже тогда город являлся не только крупнейшим центром хранении и транспортировки алтайского зерна, он был и значительным центром производства муки, лишь менее 10% которой направлялось для нужд местного населения.

Здесь мы обращаемся к дневнику Бориса Сущенко, в конце 1931 – начале 1932 гг. работавшего кочегаром на городской мельнице. Въедливый интеллигентный юноше не только кидал уголь в топки мельничных паровиков, но и оставил в своем дневнике расчеты производительности работавшего в круглосуточном режиме (хотя и с периодическими остановками для ремонта) крупнейшего мельничного предприятия. «При полной загрузке всех станков мельница давала 85% муки 350—450 мешков; отрубей 70—100 мешков; 96% – 80—130 мешков – это за 8 часов, а с переходом на простой размол дает 96% – 450—600 мешков за смену. Мешок [весит нетто] 75 кило,» – пишет он [6, 1932, 22 января]. Эти расчеты показывают, что производство муки в Барнауле ориентировочно должно было составлять порядка 6000 тонн в месяц. Кроме того, в границах Барнаульского округа действовали еще 6 мельниц [85, с.42].

Однако, Сибкрайторготдел утвердил снабжение Барнаульского ЦРК на 1928 г. лишь на 5472 тонны муки (64,3% от заявки), включая в эту цифру муку для хлебозавода.

Вторая по величине торговая сеть города – Акорт – получила на 1927/28 еще 1800 тонн муки (при заявке на 3760 тонн). «Таким образом, недоснабжение налицо. Отпуск муки в данный момент Акортом производится детдомам, больницам и другим организациям, таким образом на снабжении тарифицированного населения за последние месяцы не остается ничего,» – пишет в уже упомянутом докладе Крюков [38, л.42].

Ситуацию усугубило то, что с 1 февраля 1928 г. был введен ухудшенный госстандарт по производству муки. В его рамках выход муки из зерна был повышен с 75 до 80 процентов.

Эта «рационализация» в особенности повлияла на «народную» муку 3 сорта – «качество последней значительно ухудшилось и потребитель ее избегает… При смешении 1 и 3 сорта (что было возможно при прежнем стандарте) хлеб получается низкого качества, вроде ржаного низкосортного,» – отмечал Барокрторготдел [38, л.41].

В итоге с февраля 1928 г. по магазинам ЦРК в Барнауле была введена норма отпуска муки по 10 кг на одного едока, в трех магазинах из десяти, торговавших мукой, ее продажа была «временно закрыта», рассказывает Крюков.

В результате очереди, скандалы и драки в магазинах, антиправительственные выступления стали захлестывать и алтайскую столицу. Об этом пишет и Крюков: «Переход на норму (10 кг на едока) вызвал недовольство со стороны тарифицированного населения» [Там же].

Очередь в лавку ЦРК в Барнауле. Гравюра с фотографии (4, 1926, 25 мая).

Госинфсводка Барнаульского окротдела ОГПУ дает подробности такого инцидента, произошедшего в Барнауле в мае 1928 г.: «16 мая толпа покупателей выстроилась у магазина ЦРК… Среди собравшейся толпы покупателей наблюдались такого рода недовольства: «Давай муки, стоим и так третий день в очереди… Соввласть очевидно дожидается того, что было в Семипалатинске. Если так будет дальше, то здесь тоже терпение лопнет» [20, л.95].

Помимо хлеба/муки, проблемы в 1928 г. возникли в Барнауле и вокруг еще одного важного продукта питания, также массово производимого на Алтае, масла – коровьего (сливочного) и растительного (подсолнечного). Причиной перебоев здесь стали объемные продажи советским правительством масла за границу, а также вывоз его для снабжения различных промплощадок.

Перевозка произведенных в «коллективе» деревянных бочек с сибирским сливочным маслом [266, 1929, №1, с.31].

Алтайское сливочное масло – это уникальный феномен, создавший в начале 20 века самую процветающую здесь отрасль сельского хозяйства. Спрос европейских рынков на него привел тогда к быстрому появлению на Алтае сети закупочно-перерабатывающих кооперативов, появлению большого количества небольших молочных предприятий. Однако, советский режим, захватив контроль над этим быстрорастущим самоуправляемым рыночным производством, в считанные годы обрушил его.

Пока же в 1928 г. сливочное масло еще активно производилось, но уже исчезло в магазинах Барнаула. «Наряды на масло удовлетворяются Молсоюзом несвоевременно и не полностью… Молсоюз мотивирует несвоевременность выполнения необходимостью отгрузки масла на Запад для экспорта, – сообщает доклад Барокрторготдела, – Таким образом, со снабжением маслом в настоящем 27/28 году дело обстоит значительно хуже, чем в прошлом году. Фактически уже сейчас имеется недоснабжение тарифицированного населения маслом и в будущем полного удовлетворения потребностей в масле не предполагается» [38, л.45].

«Гораздо хуже дело обстоит с растительным маслом,» – пессимистично замечает Крюков. – На 1927/28 от Барнаула поступила заявка на 69 тонн, поступило 9 тонн, дальнейшее поступление неизвестно… На данный момент [растительного] масла нет и имея в виду общий недостаток масла в Союзе, надо полагать, что в будущем заявка ЦРК удовлетворена не будет» [Там же].

В то же время, ряд продуктов в 1928 г. еще в достаточном количестве присутствовал на базаре и в магазинах города. Благополучной оставалась ситуация по мясу, рыбе (в том числе даже морской), сахару.

3.6 «Борщевой набор»: сто лет под прицелом властей. Особый интерес вызывает ситуация вокруг снабжения населения овощами. Исследование на примере Барнаула вопроса вокруг (пользуясь современным термином) «борщевого набора» показывает – когда российский режим решил взять на себя контроль и регулирование производства и распределения продуктов этого вида.

Снабжение города овощами всегда являлось саморегулируемым процессом. Часть овощей барнаульцы выращивали сами, на своих огородах, часть привозилась на базар крестьянами. В целом потребность города в овощах (включая картофель) по состоянию на 1930 г. оценивалась властями в 18 тыс. тонн [4, 1930, 25 марта]. Однако, в рамках установления тотального контроля над экономикой и обществом было решено ликвидировать весь этот ранее стабильно действовавший механизм, ставя препоны для частных огородов, крестьянской торговле на базаре и перейдя к централизованной поставке овощей в государственные магазины. В Барнауле такой процесс был начат в сентябре 1927 г., для этого была задействована сеть магазинов ЦРК.

Похоже, что эти планы вождей вызвали тогда оторопь даже у готовых ко многому советских торговцев. В Барнауле они робко жалуются властям на то, что у них нет специализированных помещений (прежде всего овощных складов) и опыта работы с картошкой и морковкой. Однако, уже на период августа 1927/1928 гос/кооп торговле был сверстан план «на удовлетворение минимальных потребностей тарифицированного населения не превышая 5% по всей овощной группе» (план выполнен лишь на 75%). А на следующий год планировалось расширить госторговлю овощами до 20% от потребного.

Доклад Крюкова содержит интересный расчет того, сколько овощей в год должен съедать барнаулец – для удовлетворения своих «минимальных потребностей».

Картофель 67,324 кг

Капуста 3,6 кг

Лук и чеснок 6,522 кг

Свекла 4,095 кг

Морковь 4,095 кг

Огурцы 2,867 кг

Помидоры 1,237 кг

Арбузы 5,835 кг

Любопытную информацию дает финальное замечание разработчиков, показывающее особенности культурного и пищевого кода старой городской России. Сто лет назад жители алтайских городов в массе не были знакомы с помидорами и даже в условиях плохого снабжения избегали покупать эти странные овощи. «Помидор заготовлено больше чем предполагалось по плану. Реализация их идет слабее, нежели других овощей, так как потребитель не привык к этому продукту» [38, л.46].

3.7 Атака на крестьян и торговцев. Крестьянство к этому времени пока жило по-прежнему. Однако, в смутной ситуации оно почти прекратило продажу зерна государственным заготовителям, тем более, что их цены, на начало периода мало отличавшиеся от рыночных, уже стали в несколько раз ниже тех, что предлагал частник. И если двумя годами ранее в аналогичной ситуации Политбюро санкционировало рост закупочных госцен на хлеб (за счет снижения ассигнований на индустриализацию), к 1928 г. уже находившееся под контролем Иосифа Сталина высшее советское руководство отказалось это делать. 24 декабря 1927 г. в своей директиве «О хлебозаготовках» Политбюро заявило: «Считать недопустимым повышение хлебных цен и воспретить постановку этого вопроса в печати, советских и партийных органах» [13, с.50].

Среди крестьян принудительно распространялся «крестьянский заем», воспринимаемый ими как новый, второй налог (фактически он им и был). В качестве альтернативы в 1928 г. была сделана попытка направить на обмен на хлеб в деревню до 80% имевшихся в стране скудных фондов потребительских промтоваров. Однако, она провалилась – в связи с мошенническим поведением самих организаторов, массовой коррупцией и воровством.

Проиграв экономическое соревнование с частником, власти начали репрессии против частных торговцев, заготовителей и скупщиков продовольствия (а затем и владевших запасами крестьян). В результате к апрелю 1928 г. на хлебном рынке в стране было арестовано 4930 торговцев-«хлебников», на кожевенном – 2964 человека. Полпредство ОГПУ по Сибкраю, комментируя в докладной записке в январе 1928 г. итоги этой операции, отмечало, что «закрытие заводов наиболее широко проведено по Барнаульскому округу, где из 106 обследованных кожзаводов закрыто 104; овчинных мастерских обследовано 58, закрыто 57. Очевидно столь большое закрытие кожзаводов по данному округу и послужило причиной большого недовольства крестьян, о чем поступают к нам данные из округа» [66, с.648—649].

В итоге «склады продуктов, деньги, золото оказались в руках ОГПУ и Наркомфина… Частник стал уходить с рынка» [13, с.55].

Закупочные (а иногда в небольшой степени и розничные) цены на хлеб после погрома на рынке временно резко пошли вниз. Вот как оценивало итоги операции в Барнаульском округе ЭКУ ОГПУ (Докладная записка о проведении массовых репрессий против спекулятивных элементов на хлебном рынке СССР, 2 февраля 1928 г.). «Произведенный арест наиболее злостных частников повысил темп заготовок и в первые же два дня после операции Сибторг заготовил до 800 пуд., а Хлебопродукт до 500 пуд. хлеба. Арест частников способствовал также понижению цен на хлеб на рынке, до этого превышавших конвенционные от 50 до 100%. Частники поспешили заключить с местным Внуторгом соглашение о ценах на хлеб и фураж» [66, с.683].

Однако, этот эффект был краток и быстро сошел на нет. А вот разгромленный рынок надолго заложил основы голодных десятилетий советской истории, создав недоверие и недовольство советским режимом у миллионов людей. Барнаульский окротдел ОГПУ в этой связи уже в мае 1928 г. отмечал, что среди частных торговцев Барнаула стали часто отмечаться проявления ненависти к власти («контр-революционные настроения») (Госинфсводка №5, 25.4—25.5.1928).

Торговец Кучерин Емельян Иванович: «Скоро ли, наконец, иностранные капиталисты помогут нам убрать всю эту сволочь коммунистов. В газетах пишут, что должна быть война, а ее все нет, а жизнь становится прямо невозможной. Случись война я первый возьму простой нож и начну резать коммунистов, ни одной-бы сволочи не оставил в живых».

Торговец-крестьянин («кулак») Голосов: «Вот теперь то мы дожили, что стали настоящими рабами. Собралась кучка разбойников и хулиганов и управляют народом, а мы боимся этой сволочи. Грабят нас среди бела дня, а крестьян тоже так ограбили, что нет ни пуда излишков. Скоро народ образумится и прикончит всех этих гадов, а потом снова заживем по старому» [20, л.97].

Руководствующаяся «марксистской» картиной мира советская тайная полиция давно и тщательно вела наблюдение за сообществом торговцев, считавшихся потенциальными опасными заговорщиками, стараясь внедрить своих осведомителей как минимум во все крупные фирмы.

Вот как рассказывается об этом в сводке по хлебозаготовкам Барокротдела ОГПУ (28.10.1925 г.).

«Все указанные [частные хлеботорговые] фирмы нами разрабатываются. Спецосведомление ЭКО по хлеботорговому рынку, будучи неквалифицированным и главным образом не имея связи с фирмами – извне осветить все интересующие нас моменты не может. ЭКО16 стоит перед задачей иметь внутреннее осведомление в указанных фирмах» [21, л.186].

Торговцы на Алтае были заметны и даже имели объединяющие их структуры. Так, в Барнауле с 6.10.1924 действовал Комитет базарных торговцев (председатель – Казаков, комитет имел правление и ревкомиссию). А в Рубцовске Комитет рыночных торговцев действовал с 1.9.1924 (имел зарегистрированный устав) [22, л.1—2].

Однако, ни тогда, ни потом – во время голодных волнений в Барнауле в мае 1930 г. – не было отмечено случаев активного участия профессиональных торговцев и представителей нэпманской «советской буржуазии» в протестах.

Были ли исключения? В марте 1930 г. центральный аппарат ОГПУ с пафосом отчитался о ликвидации в Барнауле повстанческой группы (123 человека), возглавляемой «барнаульским торговцем и заводчиком Мальцевым» [65, с.274—275]. Однако, первичные архивные документы по этому делу показали, что одного из значительных героев этой книги Андрея Мальцева можно было назвать много кем – плотником, лодочником, кожевником, матросом, охотником и рыбаком – но прежде всего идеалистом, уязвленном страданиями окружающих его людей (хотя в молодости он действительно недолго и неудачно пытался дубить кожи и продавать в своем доме муку соседям).

Лозунг восстановления свободной торговли был актуален и часто обсуждался многочисленными в то время группами недовольных, входил в «стандартный» протестный набор. Однако, он понимался широкими массами недовольных людей не в интересах «совбуров» («советских буржуев»), а прежде всего как возможность свободно продать результаты труда своего (либо своей кооперативной группы). Профессиональные же торговцы предпочитали тогда в лучшем случае тихо переехать в какой-нибудь глухой угол, но чаще – шли на службу в систему советской торговли/распределения, активно формируя там криминальные механизмы советского «черного рынка». И, видимо, не случайно, одна из наиболее мрачных фигур книги – секретный агент-провокатор ОГПУ Амплей Девятов, выдавший на смерть и заключение в концлагеря сотни земляков, был профессиональным крупным торговцем (пушниной) в Барнауле.

3.8 Визит Сталина на Алтай. Также был предпринят натиск на крестьян. С этой целью ряд руководителей СССР отправились в вояжи по регионам. Именно в рамках этой кампании в январе-феврале 1928 г. прошла известная поездка Сталина в Сибирь и на Алтай, по итогам которой апробированные им лично насильственные методы изъятия хлеба у крестьян и их аресты стали прославляться властями как некий «урало-сибирский метод». 17—18 января Сталин был в Новосибирске, где принял участие в заседании бюро Сибкрайкома. 22 января прибыл в Барнаул, где провел совещание с алтайскими кадрами, 23 января был в Рубцовске, где провел еще одно совещание.

[4, 1930, 25 июня]

Это путешествие Сталина по Сибири внешне носило тайный характер. Контролируемая Сибкрайкомом местная пресса – и «Советская Сибирь», и «Красный Алтай» – о нем не сообщала (хотя количество написанных в истерическом тоне публикаций о заготовках хлеба в те дня явно аномально). Однако, серия многолюдных встреч явно делала секрет поездки условным.

Замалчивание визита Сталина в Сибирь (и ряд других косвенных фактов) стали основой для версии об оформившихся тогда трениях между ним и сибирским лидером Сергеем Сырцовым по крестьянскому вопросу. В противовес подходу Сталина, Сырцов якобы предлагал мягкие методы «вхождения крестьянства в социализм». Однако, подтверждающие такие споры документы историками до сих пор не найдены. Напротив, все доступные на сегодня документы свидетельствуют, что команда Сырцова, как минимум проявила лояльность к требовавшему чрезвычайных методов и террора гостю.

После этой и подобных поездок советские власти на местах стали активно выставлять крестьянам кратно повышенные суммы налога, переносить сроки его уплаты и широко применять продажу с торгов имущества и домов тех, кто не имел возможности погасить недоимку.

Тем не менее, в Барнаульском округе (и в целом в Сибири) «новая политика» Сталина и его группы вызвала массовое возмущение местных партийцев и советских работников: даже в этой среде представители советской элиты часто сравнивали ее с худшими временами военного коммунизма и пророчили возмущения и восстания (впрочем, Сталина на Алтае неприветливо встретила даже природа: 25 января в Барнауле было -43 градуса, были отменены занятия в школах).

Полпредство ОГПУ по Сибкраю в информсводке «Отношение партийцев и комсомольцев деревни к проводимым мероприятиям по хлебозаготовкам» приводит большую подборку таких высказываний. Наиболее любопытно из них заявление председателя сельсовета Усть-Пристани члена ВЛКСМ Пинегина, который при жителях села 14 января 1928 г. говорил по поводу новой практики сбора налогов: «На 10-ю годовщину коммунисты с ума сошли или сходят. Не может быть, чтобы налог собирали на строительство. Прошлый год тоже налог был, но его не собирали из-под палки, как сейчас. Куда это годится, когда продают последнюю корову или лошадь за бесценок? Разве этим поднимется хозяйство? Крестьянам, видимо, придется ковать пики, как в 1919—20 гг., и стоять за себя. Полная обираловка…» [66, с.686].

Агентура ОГПУ стала фиксировать антиправительственные высказывания даже среди военнослужащих (в дислоцированных в Барнауле 63 стрелковом полку и 65 конвойной роте). Госинфсводка Барокротдела ОГПУ за февраль 1928 г. приводит как типический среди военных своеобразный призыв пройтись карательной экспедицией по советским учреждениям на местах: «Послать бы им по старому карательный отряд, да всыпать какому-нибудь председателю 20-ть нагаек, тогда бы он узнал, что такое представляет из себя Красная армия» [20, л.37].

Это также резко усилило негативное отношение к режиму, даже среди тех, кто еще недавно считал себя его сторонниками. Вот несколько типичных высказываний «по текущему моменту», зафиксированный в Госинфсводке Барокротдела ОГПУ в марте 1928 г.:

«Снова пришел двадцатый год, за свой хлеб привлекают к ответственности, да еще и выгребают. Надо снова ковать пики и идти воевать против коммунистов» (б/партизан Голубев, с. Буканское, Мамонтовский район).

«До каких пор из нас мужиков будут пить кровь коммунисты. Но недолго им придется с нас шкуры сдирать. Летом мы начнем всех коммунистов душить и поставим на престол нашего царя-батюшку Николая, один он только нам защитник» (Василий Чирков, с. Долгово, Мамонтовский район) [20, л.46,48].

Хлеб у крестьян тогда удалось изъять (формально – закупить за цены существенно ниже рыночных). Однако, в 1927/28 гг.. несмотря на репрессии, сталинское государство заготовило хлеба даже меньше чем в предыдущем, еще «мирном» нэповском году (11 млн тонн против 11,6 млн тонн). Хлеба для прокормления элиты режима, силовиков и персонала новых военно-промышленных проектов не хватало, и в 1928 г. его не только не экспортировали, но даже вынуждены были закупать за границей.

3.9 Советские магазины не справляются. К тому же, лишившаяся в результате насилия выращенного зерна часть сельского населения в 1928 г. массово ринулась в города для приобретения там печеного хлеба. Фактическая выпечка хлеба в городах росла, превышая потребности горожан, однако хлеба все равно не хватало. Не справлялись после разгрома большей части точек частной торговли с новым объемом задач и чахлые сети государственно-кооперативных магазинов (список таких магазинов в Барнауле приведен в Приложении №1).

Власть пыталась наращивать их количество (и даже добивалась в этом скромных успехов). Так, например, контролировавший в Барнаульском округе сеть сельских кооперативных лавок Алтайский союз потребительских обществ, отчитался о годичном росте количества «сельпо» на 27,6% (с 304 в 1927/28 г. до 388 в 1928/29г.) и росте их продаж на 40,1% [25, л.38]. Однако даже такое бурное развитие на руинах частной торговли (напомним, до начала репрессий она включала порядка 75% торгующих точек) было совершенно недостаточным. Например, та же сеть «сельпо» на момент отчета покрывала (в виде пайщиков) лишь 17,71% от населения округа.

Но даже рост количества сельпо никак не компенсировал товарный голод, возникший после разгрома частной торговли. Сельские кооперативные лавки тогда стояли пустыми (исключением была водка), однако даже редкий завоз зачастую дорогого и не самого нужного товара приводил к тому, что туда сбегались местные жители, возникали очереди и драки. В письме Сталину оказавшийся в глубинке для заготовки хлеба городской рабочий описывал жалкий ассортимент типичного сельпо того времени: «Соли нет хорошей – пустячного предмета. Немолотая, комьями, только для скота. Мыла простого нет больше месяца. Подметок – необходимого товара для крестьянина нет. Имеется только 3 носовых платка и 10 пар валяных серых сапог да половина полки вина. Вот – деревенский кооператив» [13, с.116—117].

Еще скромнее были достижения в городе. В апреле 1928 г. Барокрисполком подробно рассмотрел вопрос о продовольственном снабжении тарифицированного населения Барнаула. И предложил местным филиалам базировавшихся в Новосибирске и Москве торговых сетей Акорт и ЦРК расширить в алтайской столице розничную сеть [38, л.168]. Однако, она так и осталась совершенно недостаточной и многочасовые очереди стали обычным явлением.

В результате системного развала советским режимом рыночных механизмов, рынок важнейшего продукта – хлеба – стал первым разрушенным рынком продовольствия, а первыми карточками стали хлебные.

Власти в Сибири вполне сознавали и эти результаты и их связь с проводимой политикой. «В округах Сибири за последнее время наблюдается массовое истребление крупного рогатого скота и свиней, вызываемое соображением нехозяйственного порядка и угрожающее состоянию и развитию животноводства», – так стыдливо начинается посвященное этому вопросу постановление Сибкрайисполкома (№8 от 7.1.1930)21, фактически признающее собственную ответственность за возникший кризис. О цифрах потерь скота в Сибири в это время говорилось в отчете члена Запсибкрайкома ВКП (б) М. Т. Зуева на партконференции в Барнауле в июне 1931 г. По его данным, в 1930 г. поголовье крупного рогатого скота в крае уменьшилось с 5867 тыс. до 3396 тыс., количество лошадей снизилось с 3522 тыс. до 2691 тыс., овец – с 11.064 тыс. до 6448 тыс. [73, с. 61].

В итоге посевная кампания 1930 г. в Советской России проводилась с массовым использованием коров (вместо лошадей). Данных об этом на Алтае нет, однако в целом эти факты власти в СССР не замалчивали, видимо, не осознавая их чудовищности22.

Отобранные у крестьян коровы на колхозном дворе (коммуна «Красный партизан», с. Карасево) [266, 1930, №4, с.26].

Положение усугубляла всеобщая бесхозяйственность, вороватость и низкая компетентность всего советского аппарата власти. Обобщественный скот (и прежде всего лошади) на Алтае массово гибли от бескормицы и болезней.

Вот как описывал эту ситуацию (на конец марта 1930 г.) на совещании в Барокружкоме ВКП (б) секретарь Алейского райкома (положение в районе было признано типичным):

«Положение со скотом в районе, в особенности с лошадьми, чрезвычайно скверное. Имеется масса случаев падежа скота. Были дни, когда до 50 голов скота погибали от голода и ящура. Если не будут приняты решительные меры к заброске в район фуража, мы будем вынуждены свести на-нет молочный скот и передать фураж тяговой силе. В районе начали вскрывать все крыши, организуя массовый поход на проведение этого мероприятия,» – излагает доклад партчиновника «Красный Алтай в передовице «Положение угрожающее. Надо использовать все кормовые запасы, вплоть до соломенных крыш» [4, 1930, 26 марта].

Однако, кроме репрессий и новых бессмысленных и неисполнимых приказов (прекратить резать скот и т.п.) вожди Сибкрая и Алтая не могли предложить ничего – ни попавшему под их власть народу, ни своему аппарату управления.

Впоследствии именно это катастрофическое сокращение стада оценивалось советскими правительственными экспертами как тот переломный момент, который затем на несколько десятилетий оставил страну без достаточного количества белковых продуктов. Такая оценка была дана четверть века спустя – в сов. секретном докладе 1955 г. ЦСУ СССР, Института экономики АН СССР и Института питания Академии меднаук СССР предсовмина СССР Николаю Булганину об уровне потребления основных продовольственных и промышленных товаров в СССР на душу населения.

«Неблагополучное положение с потреблением продуктов животноводства объясняется тем, что по ряду продуктов питания производство на душу населения еще не достигло уровня 1928 года. В 1954 году производство мяса и сала находилось почти на уровне 1928 года, а производство молока ниже 1928 года на 5 процентов. Обеспеченность населения продуктивным скотом на 1 января 1954 года была ниже, чем на 1 января 1928 года. На 1 января 1928 года в расчете на 100 душ населения СССР было крупного рогатого скота 40 голов, в том числе коров – 20 голов, овец и коз – 71 голова, свиней – 15 голов, а на 1 января 1954 года было крупного рогатого скота – 28 голов, в том числе коров – 13 голов, овец и коз – 59 голов и свиней – 17 голов,» – так оценивает доклад последствия катастрофы в животноводстве рубежа 1929—1930 г. [68].

4.4 Развал рынка продолжается – голод на пороге. Вскоре после введения выдача пайков стала запаздывать, а нормы выдачи по-тихому снижались, отмечало Экономическое управление ОГПУ. В ряде регионов с пайкового снабжения были сняты рабочие предприятий, связанных с сельским хозяйством [13, с.69]. С октября 1929 г. были введены нормы снабжения столиц, а, забегая вперед, с лета 1930 г. – Кузбасса – уже не только хлебом, но всеми основными продуктами. А к началу 1931 г., в ситуации угрозы массового голода, руководство СССР установило нормы снабжения для всех городов страны.

Тем временем по всей стране цены на свободном рынке, все более становившимся «черным рынком», продолжали расти, причем рост был обеспечен почти исключительно лишь продуктами питания. «Индекс розничных цен указывает на подорожание как сельхозпродуктов, так и промышленных товаров,» – утверждали в мае 1930 г. алтайские экономисты. Однако, в Барнауле, по состоянию на 1 мая 1930 г. цены на сельхозпродукты выросли втрое (к ценам годичной давности). При этом цены на промтовары тоже показали рост – но лишь на скромные 9,6% [27, л.30].

Особо критическим положение с ценами стало в апреле 1930 г. – они практически вышли из-под контроля. Только за апрель цены на сельхозпродукты в Барнаульском округе поднялись на 27,2%. Рост цен на промтовары составил 4,8%. Так, например хлебные товары подорожали за месяц на 24%, овощные – на 33,9%, мясные – на 31,2%, молочные – на 13,2%. Падение цен (на 18%) показал только сахар.

Символической точкой окончания старых, рыночных времен стало переименование в это время Наркомата торговли в Наркомат снабжения.

Однако, худшее еще было впереди…

4.5 Смерть рынка. В 1930 г. также прошла новая волна репрессий и запретов против частной торговли, в итоге ее объем (в целом по стране) в розничном товарообороте сократился до 5,6% (а в 1931 г. она была полностью запрещена).

Примерно на такие же параметры удушения частной торговли первоначально ориентировались и гражданские власти Барнаульского округа. Окрисполком, обсуждая в ноябре 1929 г. планы на следующий год, констатировал необходимость «дальнейшего сокращения частной торговли» с доведением «удельного веса частника до 5,1%" (с оборотом в 4.05 млн руб.) [39, л.4об]. Однако, в процесс тогда вмешались местные партийные власти и эти планы были перевыполнены.

В результате в Барнауле и на Алтае конец местного купечества произошел ранее – не в 1931 г., а уже в феврале 1930 г. Именно в этом месяце здесь были вынуждены закрыться последние частные торговые фирмы. «Частная торговля. К началу февраля в районах 5 предприятий и в городе 27. Но в начале февраля все они ликвидировались по причине отсутствия товаров и значительного налогового обложения,» – отмечает Конъюнктурное бюро Барокрплана. Закрыв свой бизнес, многие из последних алтайских купцов предпочли покинуть Барнаул (решение, выглядящее вполне дальновидным). «Частник разъезжается на Телебес23, в Алтай, Ачинский и другие округа», – утверждает автор обзора экономики Николай Шерстобоев [30, л.41]. Уехали не все, но оставшиеся, наверное, об этом пожалели. Как афористично высказался по этому поводу исследователь купечества проф. Валерий Скубневский, их ожидало лишь три варианта судьбы: эмиграция, репрессии, адаптация [227, с.88].

Оставшиеся в городе торговцы подвергались травле: их шельмовали в советской печати, требовали увольнять с тех мест, куда они смогли устроиться. Типичным для того времени является такой призыв «Красного Алтая»: «Выбросить торгаша. Правление Новсибтпо держит на службе бывшего торгаша Баклейн. 2-го февраля Окрфо описал все вещи Баклейн за неплатеж налога. Новсибтпо нужно выбросить из аппарата бывшего торгаша» [4, 1930, 7 февраля].

Репрессии коснулись не только местных торговцев, но даже отдельно живущих членов их семей. Так, Барнаульский окружком ВКП (б), получив в январе 1930 г. данные о том, что сын одного из бывших городских торговцев служит красноармейцем, требовал в рамках «антикупеческой» кампании от Окрвоенкомата разыскать молодого человека «на предмет изъятия его из Красной Армии» [33, л.5].

Автор Конъюнктурного обзора скромно, но твердо констатирует, что полноценно заместить в Барнауле закрытые торговые точки и сети не удалось. «Замещение частника частично проведено общественными и кооперативными организациями,» – такой вывод делает Шерстобоев [30, л.41].

Террор местных властей против частной торговли и закрытие ее последних точек привел в феврале 1930 г. к появлению в Барнауле волны панических слухов. Жители города активно обсуждали, что то ли 15, то ли 20 февраля власти закроют в городе базар и барахолку, ставшие для большинства последним источником экстренной покупки еды и дефицитных промтоваров. «Эти слухи носились особенно 13 февраля. В этот день крестьяне, привезшие на базар продукты, разъехались с рынка, не закончив продажи,» – заявил ст. инспектор Барокрторготдела П. Литухин. В появлении паники и слухов, дестабилизирующих и так крайне неритмичный рынок снабжения города продуктами, власти, конечно, обвинили не себя, а «классовых врагов и их агентов». «Они хотят, чтобы крестьянин вез свои продукты не на легальный рынок, а сбывал их где-нибудь в укромном уголке или на дороге спекулянтам, которые потом будут драть в три дорого с рабочего» [4, 1930, 15 февраля].

Однако, понимание того, что ставшие приметой советского образа жизни очереди и дефицит товаров связаны с разгромом режимом частной торговли, не было чуждо в Советской России и простым людям. Вот, например, как излагает этот вопрос появившаяся 2 марта 1930 г. в Сталинграде листовка (в сводке ИНФО ОГПУ). «Товарищи! Вы видите, как народ страдает в настоящее время. Разве мы боролись за то, чтобы строить очереди и стоять в них до поздней ночи голодными? Нет, мы боролись за свободу, но ее нет. Это, товарищи, лишь потому, что уничтожают частную торговлю… Отбирают имущество у невинных, бедных граждан. Насильно толкают в колхозы. Товарищи, возьмем оружие в руки и очистим страну от этих тварей. Долой колхозы! Руки прочь от частной собственности! Долой коммунизм! Долой социализм!» [71, с.186].

4.6 Погром «бывших» в Барнауле. В своем обзоре Николай Шерстобоев не имел возможности осветить реальные обстоятельства вокруг «значительного налогового обложения», на фоне которого прошел разгром фирм последних алтайских купцов. Хотя масштаб организованных Барнаульским окружкомом ВКП (б) под руководством Федора Истомина погромов, прокатившихся в первые дни 1930 г. в Барнауле, напоминавших недоброй памяти месяцы первой Советской власти (конец 1917 – июнь 1918), был столь объемен, что, несомненно, коснулся если не самой семьи «бывших» – барнаульских старожилов Шерстобоевых, то многих их знакомых.

В начале января партийные власти провели в Барнауле массовую «операцию» по изъятию личного имущества и ценностей у семей «бывших торговцев и городской буржуазии». Формально реквизиторы ссылались на то, что эти люди имеют долг по произвольно начисленным на них и неуплаченным огромным суммам налогов. Как отмечается в протоколе №31-б закрытого заседания Бюро Барнаульского окружкома ВКП (б) 12 января 1930 г., в ходе операции было изъято разных ценностей и денег на 95.100 рублей (при тогдашней среднемесячной зарплате в Барнауле около 50 рублей).

Для проведения массовых обысков и реквизиций партийными вождями Барнаула было решено широко привлечь городских рабочих: вместо становящегося все более дефицитным хлеба им решили дать возможность показать свою власть над «бывшими». Всего для проведения операции было привлечено 450 рабочих (это практически десятая часть от всей их численности в Барнауле). Количество подвергнутых разгрому домов горожан не указано, однако численность привлеченных для обысков и конфискаций людей свидетельствует о том, что речь идет как минимум о нескольких сотнях подвергнутых экзекуции семей барнаульцев.

Вопреки ожиданиям местных коммунистических вождей, «операция» встретила не взрыв энтузиазма, а волну возмущения рабочих – в том числе, со стороны группы членов компартии. «Отдельные рабочие, в частности имеющие собственность, рассматривают эту операцию как незаконные действия, внося в рабочую среду различные кривотолки,» – говорится в протоколе окружкома. При этом группа коммунистов демонстративно сбежала с предваряющего погромы совещания «в целях уклонения от операции». По-видимому, речь идет о довольно значительной группе рабочих-коммунистов – поскольку Барокружком ВКП (б) не сумел сразу составить список их имен и требует установить их и привлечь к ответственности вплоть до исключения из партии.

Организаторы погрома «сквозь зубы» признают, что массовое недовольство было вызвано и тем, что в ходе «операции» были допущены ошибки – «отдельные факты описи у служащих, благодаря путанице в адресах и фамилиях».

А спустя несколько дней после «операции» Барокрфинотдел начал проводить в городе аукционы по продаже конфискованного у барнаульцев добра. Первые торги прошли 30 января (затем – 12 февраля), во дворе учреждения (Гоголя, 50). На продажу сначала было предложено имущество 11-ти семей горожан, представленных как «неисправные налогоплательшики» (на вторых торгах – 18 семей). Всем желающим предлагалось поторговаться за право приобрести у организаторов погрома его «плоды» – лошадей, коз, комодов, столов, швейных машинок, тумбочек, зеркал, кроватей, мясорубок, примусов, самоваров, седел, хомутов, лопат, колес, лодки, телег, саней, сельхозинвентаря, картин, мягких кресел, часов стенных и карманных [4, 1930, 28 января, 10 февраля]. С конца марта распродажа конфиската стала производиться без торгов прямо со склада Окрфо. «Имеется колоссальный выбор мебели, швейных машин и других вещей. В первую очередь будет продаваться рабочим, имеющим ордера и профбилеты,» – прельщали власти желающих приобщиться к зримым плодам организованного ими грабежа барнаульцев [4, 1930, 27 марта].

Финальной точкой, расставляющей акценты в этой нечистоплотной истории стало закрытое решение Бюро Окружкома ВКП (б) о «нецелесообразности» сдавать в Госбанк СССР изъятые у барнаульцев золотые и серебряные вещи (золотые часы, серебряные сервизы и т.п.). Было предложено «реализовать их на заграничных рынках», а при невозможности выполнить замечательную рекомендацию – было дано разрешение «реализовать» их уже и на внутреннем рынке [33, л.4,5].

4.7 Отчаянный поиск денег: все продать за границу. Понятно, что ни золотые часы, ни серебряные ложечки, отнятые у барнаульцев подручными правившего тогда этой территорией зловещего чекиста-алкоголика Истомина, не дошли ни до «заграничных рынков», ни до «торгов» во дворе финотдела. Но вот собранный на Алтае и по России хлеб при этом активно вывозился за границу, оставляя в стране ширящиеся очаги уже часто становящегося смертельным голода. Во внутренних документах вожди СССР не скрывали цели вывоза хлеба – подготовку к глобальной войне, вырученные деньги шли на военные или военно-промышленные проекты.

В одном из писем Молотову в августе 1930 г. Сталин требовал: «Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба 1—1,5 млн. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3—4 мил пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба» [14, с.203—204]. Суммарно в течение лишь августа 1930 г. Сталин требовал обеспечить срочную продажу за границу 2—2,4 млн тонн зерна. «Если за эти 1 ½ месяца не вывезем 130—150 мил пудов хлеба, наше валютное положение может стать потом прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба изо всех сил» [14, с.198]. В сентябре 1930 г. Политбюро потребовало от Наркомторга отгрузить для продажи за границу 1,6 млн тонн зерновых, в октябре – еще 2,16 млн тонн [108, с. 342, 347].

Всего же по совсекретному Постановлению коллегии наркомата внешней и внутренней торговли СССР (6 августа) на 1930/31 г. было решено продать за границу 4,68 млн тонн зерновых (+0,56 млн тонн бобовых, семян, жмыхов и пр.) [108, с.341].

Хотя эти документы имели секретный характер, нельзя сказать, что простые люди не понимали стремление руководства СССР выжать из них все, чтобы продать за границу. ИНФО ОГПУ в этой связи направило Сталину характерную листовку, появившуюся 6 марта 1930 г. в Поволжье: «Все съестное, жировое ест наш враг буржуазия, а рабочим, что гнилое, процветай наша Россия. За границу икру, овощ, лимон и апельсин, а оттуда, будто в помощь, шлют изломанных машин» [71, с.146]. А вот как довольно прозорливо отреагировали на вывоз продовольствия за границу рабочие Владивостока (ИНФО ОГПУ приводит текст распространенной там в конце апреля 1930 г. листовки): «Беглецы из других стран – коминтерновцы, одурачили нас, темных рабочих. Создали послушную партию из умственно ненормальных людей, создали принудительный аппарат и вывозят теперь за границу все: кур, гусей, яйца, сахар, кожи, мануфактуру, рыбу, лес, масло и керосин, и даже тряпье и старые галоши, а мы, как дураки, стоим в очередях за нищенским пайком, дети наши бледнеют от малокровия, и мы сами с больными желудками выходим на работу, где от нас требуют фанатики производительности труда, соревнования и т. д. А дальше – голод и нищета, болезни и смерть… Группа рабочих» [71, с.218].

Тем не менее, практически одновременно, 5 марта, Политбюро решает «произвести дополнительный вывоз 5 млн пуд. пшеницы из государственного резервного фонда» (Протокол №119 заседания политбюро ЦК ВКП (б) об экспортно-импортном плане на март 1930 г.) [108, с.339]

Голодный кризис стимулировало также то, что Политбюро в 1930 г. приняло решение увеличить неприкосновенный запас зерна на случай войны до 120 млн пудов (почти 2 млн тонн).

4.8 Новые «прибыльщики»: охота на котов и хомяков. Хотя руководство СССР полностью закрепило за собой распоряжение основным ресурсом Алтая – зерном, не стоит думать, что местные власти после этого остановили процесс поиска – что бы еще можно «выжать» из попавших под их владычество территорий и их населения, чтобы продать это за границу? Вопрос о поиске и мобилизации «экспортных ресурсов» в те годы постоянно обсуждается местной гражданской властью, иногда принимая откровенно комические формы.

Вот, например, сбор каких категорий «экспортного сырья» для поставки на мировые рынки контролировал в первом квартале 1930 г. Барнаульский окрисполком: пушнина, мехсырье, мелкое кожсырье, овчина, щетина, конволос, шерсть коровья, кишки говяжьи и бараньи, рога скотские и мелких животных, роговой стержень, копыта скотские и мелких животных, масло коровье, птица домашняя битая, дичь24, пух-перо, яйца, кость полевая, шкурки диких птиц (почему-то прежде всего – сорок), тряпье. Планировалось собрать этого особо ценного сырья на 1,149 млн рублей за квартал (план был выполнен на 90%) [40, л.1].

Невыполнение плана стимулировало алтайских вождей на поиск неучтенных резервов. Так, чтобы пополнить незакрытый план по ценной пушнине, Президиум Барокрисполкома решил развернуть прямо в Барнауле массовую охоту жителей на собак, котиков и почему-то – хомяков. Для этого в Приложении к п.5 (заготовки экспортного сырья) протокола Президиума Окрисполкома от 13.01.1930 было решено: «Предложить Сибторгу шире развернуть деятельность в городе по заготовке шкурок собак, кошек, хомяка путем заключения договоров с ИТД25, с артелями собаколовов, путем изготовления и снабжения населения, учреждений, складов крысоловками и пр.» [39, л.38].

Для повышения доходности добычи экспортных ресурсов в отраслях с наиболее тяжелыми условиями труда, где отказывались работать вольнонаемные рабочие, руководство Сибкрая уже в июле 1930 г. предлагало массово использовать принудительный труд выселенных из своих сел крестьян (включая детей от 16-летнего возраста). Об этом говорится в секретном циркуляре Сибкрайисполкома и Сибкрайадмотдела, разосланном местным властям. В связи с нехваткой рабсилы на экспортных предприятиях (Лестрест, Лесохим, Ж/д строй) документ предлагает им направлять туда трудоспособных «кулаков» и членов их семей от 16 лет [49, л.39].

4.9 Эмиссия и инфляция. Серебряная монета. В попытках покрыть дефицит бюджета советский режим активно прибегал к необеспеченной эмиссии денег, разгоняя потребительскую инфляцию. Председатель правления Госбанка СССР Георгий Пятаков в письме Сталину отмечал, что с конца 1928 по июль 1930 г. в обращение было выпущено 1556 млн рублей, в то время как за всю пятилетку планировалось выпустить 1250 млн [13, с.74]. При недостатке товарной массы и разгроме большей части торговой сети необеспеченные деньги давили на рынок, рождая самые болезненные перекосы цен.

Примером такого можно считать исчезновение из обращения серебряной монеты. Выпускаемая Госбанком серебряная монета с весны 1030 г. стала немедленно исчезать из обращения (с апреля, по оценке Пятакова): люди начали откладывать ее дома – хранить ее «на черный день». Перестали сдавать серебро в Госбанк работники магазинов и транспорта. В конторах Госбанка на местах возник ажиотажный спрос людей на разменное серебро. Пиком стала фактическая отвязка курса серебряной монеты от бумажных денег – в Госбанке отмечали, что оставшиеся частные торговцы и крестьяне на рынках стали продавать товары на серебро дешевле. Так, 16 июня 1930 г. ИНФО ОГПУ отмечало, что «разменной серебряной монеты в достаточном количестве нет, что вызвало резкое повышение цен на частном рынке (на ассигнации продукты стоят в полтора раза дороже, чем на серебро)» [71, с.334].

В Барнауле первые открытые свидетельства исчезновения серебряной монеты относятся к июлю 1930 г. «Недостаток мелкой серебряной монеты ощущается в городе. На некоторых кассах объявление: „Просим платить без сдачи“. Недостаток серебра объясняется отливом его в деревню,» – писал в те дни «Красный Алтай» [4, 1930, 15 июля].

Нехватка монеты могла привести к появлению на местах заменяющих ее суррогатных «денег». Так, в августе ЦРК в Барнауле для замены исчезнувшей серебряной монеты ввел «абонементы», которыми можно было расплачиваться за приобретаемый пайковый хлеб [4, 1930, 23 августа].

А в августе начались репрессии против тех, у кого находили запас таких монет. Коллегия ОГПУ приговорила к расстрелу 9 человек, у которых нашли запас серебряных монет [4, 1930, 25 августа]. 8 августа прошло сообщение и о шести барнаульцах, у которых также нашли монеты и потребовали предать «заслуженному суровому наказанию».

Это Казанцев Л. П., до 1920 г. следователь, затем служитель культа. При обыске у него изъяли 130 руб. советской серебряной монеты, 21 рубль золотыми монетами Российской империи, 25 золотых изделий (браслеты, кольца), 77 серебряных изделий и шпагу. «Этот фрукт, конечно, арестован».

У Дмитриева Н. И., б. кассира железной дороги и б. крупного барнаульского торговца, изъяли на 65 рублей советского серебра. У кассира Алтсоюза Мокина А. И. изъяли серебряных монет на 97,5 рублей, «из них было спрятано в печке 167 штук полтинников». У базарного торговца Сурина В. Г. изъяли 162 рубля серебряной монетой, у Савина В. – 231 рубль 15 копеек, у служащего Барокркомпома Попова Е. Т. – 144,45 рубля и дефицитные товары.

«Вот они – виновники недостатка разменной монеты. Отдельные лица города Барнаула всяческими путями старались собирать разменную монету и держали у себя в кошельке и прятали в квартире,» – негодовал местный официоз [4, 1930, 8 августа].

Подобная конфискационная акция в январе, проведенная в Барнауле Окружкомом ВКП (б), вызвала тогда в городе волну возмущения. Привлеченные к ней коммунистическими вождями рабочие, даже члены партии, оценили ее как грабеж и всячески старались улизнуть от участия. Однако, местное начальство, еще в тот раз отказавшись передать конфискованные серебряные ложечки и золотые часы в Госбанк, презрев трудности, вошло во вкус, подвергая людей репрессиям за найденные у них легальные советские полтинники.

В условиях контроля над информацией, власть по полной пользовалась этими возможностями, беззастенчиво обвиняя людей в собственных грехах – инфляции, возникшей из-за печати необеспеченных денег. «Виновником теперяшних затруднений с разменом является только наш классовый враг. Распространяемые слухи, будто советское правительство производит изъятие серебряной монеты, являются абсолютно вздорными,» – вопреки очевидности убеждал неосведомленных людей «Красный Алтай» [4, 1930, 8 августа].

В итоге, в январе 1932 г. Политбюро решило прекратить чеканку серебряной монеты, навсегда заменив ее никелевой и медной [13, с.74—75].

4.10 Водка для народа. Еще одним ресурсом изъятия у населения стал безудержный выпуск властями дешевой водки (крупным центром ее производства в Сибири был Барнаул).

В Российской империи в 1914 г. в связи с войной был введен ограниченный «сухой закон» (запрет на продажу крепких спиртных напитков). Власти Барнаула тогда пошли дальше, ходатайствуя о запрете продажи в городе не только водки, но и вина и даже пива. «Все общественные организации, законодательные учреждения и правительство за последнее время направляют усилия к отрезвлению народа. Какой вред приносит пьянство все знают и все видят ту пользу, которая получилась благодаря закрытию, по случаю военного времени, казенных винных лавок и других трактирных заведений. Мы видим, как раздетые, вследствие злоупотребления спиртными напитками, теперь одеваются. Те, которые ни одного гроша не несли в свою семью, теперь отдают свои заработки семье и благословляют судьбу. Нужно, чтобы это состояние не было временным, нужно сознательное решение о закрытии, для слабых волею, заведений для продажи вина и пива навсегда», – требовал поддержанный решением гласных гордумы городской голова Александр Лесневский26 [120, с.191].

«Сухой закон» был продлен большевиками при Ленине и отменен в 1925 г. Сталиным, видевшим в госмонополии на водку для народа важнейший канал, позволяющий режиму печатать необеспеченные деньги, а затем изымать их назад для своих нужд из оборота, подавляя при этом и темпы неизбежной инфляции.

Важной составляющей этой новой политики являлось максимально жесткое давление на частное винокурение – внешне необъяснимая, но при этом предельно репрессивная политика27 в отношении самогоноварения имела место практически во все время существования советского режима.

…В преддверии перехода к массовому выпуску монопольной государственной водки в 1924 г. Президиум ВЦИК запросил у президиума Алтгубисполкома доклад о частном винокурениии в этом традиционном зерновом регионе.

Себестоимость ведра (12 литров) самогонки в Алтайской губернии на финал периода «сухого закона» (1923 г.) оценивалась в среднем в 2.5 рубля (в 2 рубля в Барнауле). При этом розничная цена ведра по губернии составляла 8 рублей (10—12 рублей в Барнауле). Это обеспечивало рентабельность частного винокурения в диапазоне 320—600%.

Агитационная карикатура 1928 г. против самогонщиков в «Красном Алтае» [4, 1928, 25 января].

Общее потребление самогона в регионе оценивалось в 2,5 ведра (30 литров) в год на хозяйство (всего – 520 тыс. ведер/6,24 млн литров). Затраты зерна на его производство составляли тогда на Алтае 1 кг зерна на 0,5 литра напитка. А общий годовой объем расходов зерна был оценен губисполкомом в размере 15,1 тыс. тонн [52, л.21,23].

Перевод этого более чем значительного объема зерна (для сравнения – это вдвое выше тогдашней годовой потребности Барнаула в продовольственном зерне) в область государственного монопольного производства водки был оценен как приемлемый. Производство и продажи водки в Советской России (и на Алтае) начало стремительно расти. «Алкоголь теперь можно было купить в винных магазинах, садах и парках, в пивных, многих столовых, чайных, кипяточных и других «жывопырках,» – отмечает историк девиантных форм поведения [247, с.42].

Но ранее, в сытые годы нэпа, зерно, потребляемое для вроде бы нелегального, но повсеместного частного винокурения, никак не влияло на обладавшую серьезным запасом стабильности продовольственную обеспеченность страны. А в новое время государственные заводы гнали из зерна водку посреди моря нарастающей с каждым годом нехватки продуктов и голодного кризиса. Однако, зерно для водки государством находилось всегда, даже в периоды острого голода.

Особую актуальность массовый выпуск водки приобрел к 1930 г. – в связи с поиском советским режимом источников денег для военно-индустриальных программ. 1 сентября 1930 г. Сталин в письме Молотову прямо требует увеличить выпуск водки для увеличения военных расходов.

«Откуда взять деньги? Нужно, по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки… серьезное развитие гражданской авиации тоже потребует уйму денег, для чего опять же придется апеллировать к водке» [14, с.209—210].

Действительно, накануне голодного бунта в Барнауле действующий здесь Госспиртпром отчитался о розничных оборотах по продаже алкоголя – в апреле 1930 г. они составили 370% к апрелю 1929 г. (а к апрелю 1922 г. – 712%) [27, л.29]. При этом торгующие водкой в Барнауле лавки Центроспирта были своеобразными территориями экстерриториальности – производители «водки для народа» чувствовали себя едва ли не доверенными лицами Кремля и могли дерзко игнорировать действия и пожелания местных властей.

Так, летом 1930 г. в Барнауле возник масштабный конфликт вокруг ставшей криминально-злачным рассадником такой лавки на ул. Интернациональной/пер. Социалистическом. Не знающие, кто и что стоит за планами масштабного спаивания народа, наивные местные жители организовали кампанию протеста, доведя дело до СМИ и Горсовета. «Отцы города», однако, в ответ на упреки, смущенно отрапортовали: «Горсовет закрыть винную лавку совсем не имеет права. Он поднял вопрос перед спиртзаводом… получен ответ – Лавка №850 по Социалистическому переулку имеет большую пропускную способность. Перенос ее в другое место повлечет сокращение сбыта и излишние расходы»28 [4, 1930, 26 июля].

4.11 Манипуляции с зарплатой. Наконец, еще одним способом изъятия денег у людей стала проведенная перетарификация в промышленности (кампания началась с лета 1929 г., но максимально широко развернулась только к началу 1930 г.) – нормы выработки для рабочих были повышены, а расценки снижены (десятилетия спустя, очередная попытка такой манипуляции приведет к известному городскому бунту в Новочеркасске).

Именно снижение зарплаты из-за манипуляций с тарифами и продовольственные проблемы были в 1930 г. основной причиной недовольства рабочих, признавало ИНФО ОГПУ в совсекретной «Докладной записке по вопросам зарплаты на госпредприятиях за январь-август 1930 г.» (в результате за 8 месяцев в стране произошло 147 забастовок с 11.833 участниками). «На значительном числе предприятий одновременно со снижением расценок на 50% и выше были установлены чрезмерные нормы выработки,» – говорится в документе [71, с.493]. Авторы документа связывают урезание зарплат с позицией администрации предприятий, однако такая скоординированная в рамках страны масштабная кампания едва ли могла быть произволом мелких заводских начальников. Сейчас известно, что все документы о ней (и вызванных ею проблемах на местах) аккуратно поступали Сталину и эта инициатива отражала позицию Политбюро на повсеместный поиск свободных ресурсов.

В итоге зарплата упала в 1,5—2 раза – по оценке ОГПУ, прежде всего у квалифицированных рабочих. Это признавало и ИНФО ОГПУ в обзоре по состоянию на май 1930 г.: «Отмечен ряд фактов, когда расценки урезаются от 20 до 50% и выше, и устанавливаются столь высокие нормы, что рабочие не в состоянии их выполнить» [71, с.261]. Так, токарь в механическом цехе после перетарификации стал получать вместо 100 руб. – 48 руб., литейщик 50—60 руб. вместо 90 руб. [13, с.75].

Примерно такой же уровень средней зарплаты у рабочих Барнаула после перетарификации фиксируют и местные экономисты. Так, средняя зарплата рабочего в марте 1930 г. составляла здесь 56,96 рублей. «Заработная плата в марте возросла, но реальное значение ее понизилось», – говорится в обзоре экономики округа [27, л.34]. Из-за инфляции рост номинальной зарплаты (+5,4% в марте к февралю) вылился в падение зарплаты реальной (-6%).

Лидерами по падению зарплаты среди барнаульских заводов (март к февралю) стали пимокатный – на 16%, овчинный – на 7,5%, шубный – на 10%, дрожжевой – на 8,9%.

Как и везде, манипуляции с тарифами в Барнауле затронули прежде всего квалифицированных рабочих. Так, железнодорожники в январе 1930 г. жаловались на то, что слесари 5—6 разрядов с солидным стажем стали получать по 60 рублей в месяц. При этом, для сравнения, зарплата за «не требующую квалификации» работу проводниц вагонов и мойщиц подвижного состава оказалась выше – 70 рублей [4, 1930, 30 января].

Так, если в Барнаульском округе на 20 января 1930 г. было коллективизировано 12,2% крестьянских хозяйств (15.635 хозяйств), то уже к 10 марта, на пике процесса, их количество выросло до 74,5% (74.502 хозяйства) [19, л.52]. Для преимущественно аграрного в тот момент Алтая эти месяцы вылились в полный разгром жизни на селе, ставший катастрофой, в чем-то подобный старому татарскому нашествию. Провести коллективизацию в считанные месяцы требовало Политбюро ВКП (б), дважды за эти месяцы (15 декабря 1929 г. и 2 февраля 1930 г.) контрольные цифры этого процесса повышались по инициативе 1-ого секретаря Сибкрайкома ВКП (б) Роберта Эйхе [69, с.142].

5.2 Села: бунты множатся. У не вступивших в колхозы крестьян продолжают отнимать хлеб, вменять им огромные долги и штрафы, описывать и продавать в погашение их имущество.

«Как быть с кулаками?» – задается вопросом «Красный Алтай». «Нужно экспроприировать у кулаков средства, включая жилища29… Наиболее злостные кулаки должны быть изгнаны,» – дается ответ со ссылкой на рекомендации руководящего кампанией Колхозцентра [4, 1930, 16 января]. Цели массового террора в селе ставились открыто – при этом не скрывалось, что они идут из Москвы.

Массовые беспорядки в этой связи продолжаются и осенью 1929 г. Так, Секретный отдел ОГПУ сообщал, что в октябре в с. Каргон Бийского округа толпа в 150 человек оказала вооруженное сопротивление изъятию имущества у кулака «хлебозажимщика», в с. Фунтики Барнаульского округа толпа не допустила изъятия имущества у кулака, а в с. Карасево Барнаульского округа группой в 12 чел. была сделана попытка освободить арестованных за антисоветскую агитацию кулаков, избит сельисполнитель [66, с.984].

Беспорядки из-за грабежей крестьян проходят все жестче и перерастают в кровавые столкновения с жертвами. Так, 14 октября в с. Корчино Каменского округа около 300 человек препятствовали изъятию хлеба у местного жителя. «Когда явившиеся предсельсовета [Антипов] и [старший] милиционер [Улитин] потребовали у него ключи от амбара, он отказался их выдать. После этого было приступлено к взлому замка у кулака. Слух о принудительном изъятии хлеба у кулака быстро распространился по селу и к его дому стала собираться толпа крестьян, в числе которых по случаю престольного праздника было много пьяных. Собравшаяся толпа насчитывала до 300 чел. При выходе из амбара, где в это время производилась насыпка хлеба в мешки милиционером, из толпы выделилась вдова-беднячка и стала кричать: „Бей гадов-паразитов!“, а присутствовавший в толпе родственник кулака ударил милиционера колом по голове. После этого к милиционеру подбежали два середняка и стали его избивать, причем один из середняков сорвал с милиционера револьвер и два раза выстрелил в него. После убийства милиционера эти же середняки набросились на предсельсовета и стали его избивать. Когда предсельсовета был в бессознательном состоянии, из толпы в него был произведен выстрел, ранивший его в голову» [66, с.999].

Однако, ни жертвы, ни нарастающее гражданское противостояние поначалу никак не беспокоит советский режим – он уверен, что у него хватит силового ресурса задавить террором любое сопротивление, а лояльность подданных на отдаленной, глубоко традиционной периферии его не очень-то беспокоит. Все изменило начавшееся массовое народное восстание против коммунизма, достигшее пика в марте 1930 г.

5.3 У кого кружилась голова? Пиковых показателей (70—75%) процесс «коллективизации» на Алтае достиг в марте (см. Приложение 8). В целом эти цифры соответствуют общим показателям по стране. Поэтому неудивительно, что начавшееся в сельских местностях России осенью 1929 г. восстание против коммунистического режима, развязавшего массовый антикрестьянский террор, своих пиковых показателей достигает как раз именно в марте 1930 г.

Вышедший за всякие рамки чрезвычайный объем насилия в ходе этой кампании признавался во внутренних документах и самой Соввластью. Вот как оценивали первые месяцы «коллективизации» в Сибири авторы написанной 15 марта 1930 г. совсекретной Записки об отрицательных явлениях в ходе коллективизации в Сибири – зампред ОГПУ Генрих Ягоды и начальник СОУ ОГПУ Ефим Евдокимов, подготовленной ими для Сталина.

«Административно-принудительный метод, зачастую в грубой форме, при организации колхозов слабо изживается; факты „раскулачивания“ середняков и даже бедняков, семей красноармейцев, бывших партизан продолжают иметь место. Причем мотивы к раскулачиванию приводятся: „антиколхозные настроения“, „подкулачник“, несдача семфонда, неуплата денег за трактор и т. п. Конфискация при раскулачивании полностью имущества отмечается повсеместно при большом количестве фактов издевательства, мародерства и физического насилия,» – пишут советскому вождю руководители ОГПУ [71, с.719].

При этом среди 18 сибирских округов выделялись шесть «наиболее пораженных в отношении искривлений и перегибов», в их числе – Барнаульский и Бийский. ОГПУ заявило о том, что все эти месяцы оно информировала местные власти о нарушениях, однако реакция была крайне слабой.

Волна ежедневных новостей о волнениях и восстаниях, идущая отовсюду, заставила советского диктатора лавировать. Режим принял решение о временном тактическом отступлении: вскоре после публикации 2 марта статьи Сталина «Головокружение от успехов» объемы насилия были временно снижены30. Крестьян стали отпускать из колхозов – анализ архивной статистики показывает, что в Барнаульском округе, по справке окружкома ВКП (б), с 10 марта по 20 апреля 1930 г. количество «коллективизированных» крестьянских хозяйств уменьшилось почти вдвое – с 74,5 до 43,6% [1, л. 52].

13 апреля 1930 г. властям в Барнауле на эту тему поступила телеграмма №441, переданная через представителя ОГПУ. В ней излагалось принятое накануне 12 апреля закрытое (в статусе «не для печати») Постановление ЦК ВКП (б), в котором вместо террора в отношении крестьянам-единоличникам в связи с сокращением сева предлагалось дать на время посевной ряд льгот [23, л.14].

Реакция последовала практически тут же – виновным в «перегибах» был объявлен ответсекретарь Барокружкома ВКП (б) Николай Разницын – он (и несколько ответработников) были сняты с занимаемых постов.

Бюро Барокружкома ВКП (б) в приложении к протоколу №70-б от 13 апреля так пояснило эту ситуацию: «Бюро считает необходимым полностью признать допущенные им крупнейшие ошибки в руководстве колхозным строительством в округе… Бюро взяло явно неправильную линию в деле установления сверху обязательного строительства коммун (77,1%) … Бюро Окружкома постановляет освободить от обязанностей секретаря Окружкома тов. Разницына… Временное исполнение обязанностей секретаря Окружкома возложить на члена Бюро ОК тов. Барышкова» [34, л.127].

Наказание Разницына, занимавшего свою должность менее месяца (избран на эту должность Барокружкомом 18 марта, этим же днем подписан его первый документ на этом посту) [35, л.2], однако, носило явно ритуальный характер. Так, его предшественник на этом посту, Федор Истомин, возглавлявший Барокружком ВКП (б) с осени 1929 г. и, собственно, и совершивший почти все из того, что вменили Разницыну, не пострадал.

10 марта был по решению Сибкрайкома он был откомандирован в его распоряжение, получив затем в марте пост 1 секретаря Ойротского обкома ВКП (б) и продолжая спокойно работать там [33, л.24]. Характерно, что содержательный мандат Сибкрайкома ВКП (б) в Горном Алтае для Истомина (только что проведшего с чудовищными насилиями коллективизацию в Барнаульском округе), включал в себя смягчение насильственной коллективизации против этнических алтайцев и подавление «русского национализма» [4, 1930, 14 марта]. Нечистый на руку бывший чекист, вскоре завершивший свою карьеру в связи с тяжелым алкоголизмом, конечно, был самой для этого подходящей кандидатурой.

Приметой времени стала также и прошедшая серия демонстративных (с публичным освещением в советской прессе) наказаний низовых совработников. Типичным здесь предстает дело по осуждению «сладкоедов» в Белоярском район: в с. Бажево сняли с должности и осудили предсельсовета Толстоброва (2 года ЛС) и председателя коммуны «Фрунзевец» Беликова (2,5 года ЛС) – за то, что при раскулачивании грабили земляков, «для личных надобностей брали у середняков такие продукты, как варенье, мед и ягоды» [4, 1930, 17 марта].

Но никак не пострадал верховный организатор кампании террора против крестьян в Сибири Роберт Эйхе – все эти кадровые телодвижения, по-видимому, и были предприняты доверенным выдвиженцем Сталина, чтобы отвести от себя волну негодования шокированного реалиями «коллективизации» высшего и среднего руководства Сибкрая.

И действительно – после того, как крестьяне провели вызывавший опасения Кремля весенний сев, а волна восстаний была подавлена, насильственная коллективизация и репрессии вновь возобновились.

5.4 Голод в селах. Рубеж 1929—30 г. стал временем конфискации режимом максимально возможного количества продовольственных ресурсов (общий объем по стране изъятого государством у крестьян зерна в 1929/1930 г. радикально поднялся – до 16,1 млн тонн).

Столь же значителен был рост изъятия зерна на Алтае. Так, ИНФО ОГПУ в сводке по состоянию на 26.1.1930 отмечало, что в Барнаульском округе в колхозах удалось собрать существенно больше зерна, чем планировали специалисты Окрколхозсоюза (6,16 тыс. тонн вместо 4,6 тыс. тонн).

Те же специалисты, кто сознавал опасность последствий таких масштабных перекосов продовольственных балансов, подвергались репрессиям. Так, в Барнаульском округе ОГПУ связало стремление агрономов Окрколхозсоюза Стародубцева и Антоновича уменьшить изъятия зерна у крестьян с «вредительством» (первого обвинили, что он «бывший меньшевик», а второго заклеймили «сыном помещика»).

Однако, тайная полиция констатировала, что курс на то, чтобы оставить у крестьян часть зерна, разделяли не только «спецы», но даже и некоторые из барнаульских партфункционеров: «В своих стремлениях всячески преуменьшить товарные возможности колхозов, специалистам иногда удается заручиться поддержкой со стороны руководящих колхозсоюзами парт [ийных] работников» [65, с.156].

Напомню, что формально это зерно не забиралось безвозмездно – крестьяне получали документы с расчетом долга государства за изъятые у них продукты, но они были многократно ниже реальных рыночных цен. «О степени разрыва с заготовительными ценами дает понятие сравнение по пшенице, расцениваемой на вольном рынке в десять раз дороже против заготовительной цены», – отмечает в этой связи «Конъюнктурный обзор народного хозяйства Барнаульского округа в апреле 1930 г.» [27, л. 38].

Силовое и часто бессистемное изъятие такой массы зерна обеспечило уже весной 1930 г. вспышки массового голода.

«Прошедший 1929 год по сравнению с предыдущим годом для Барнаульского округа был годом неурожайным. При этом необходимо отметить, что многие бедняки, питая надежды, что весной они получат семена и продовольствие, сдали государству не только товарные излишки, но и почти все свои зерновые запасы, оставив для себя на пропитание незначительное количество», – так излагает состояние дел (на 15 мая 1930 г.) УЧОСО полпредства ОГПУ по Сибкраю в «Докладной записке о продовольственных затруднениях деревни и города и настроениях в связи с этим всех слоев населения» [5, л.30]. «Товароснабжение крестьян и тарифицированного населения деревни находится в катастрофическом состоянии, повсеместно наблюдается полное отсутствие товаров первой необходимости, как-то: сахару, спичек, табаку, папирос, керосину, продуктов, кожевенных и других товаров» [5, л. 34].

Итогом этого весной 1930 г. стали массовые случаи голода в алтайской деревне, включая случаи голодной смерти и смертельных отравлений при употреблении в пищу падали и суррогатов.

Голод носил системный, организованный советским режимом характер: так, в целом в Сибири, по расчетам, приведенным в «Справке ИНФО ОГПУ о продовольственных затруднениях на Северном Кавказе и Сибири» (27.05.1930) для снабжения лишенных хлеба крестьян с 1 апреля по 1 октября было необходимо 112 тыс. тонн зерна, а рассчитывать можно было лишь на выделенные властью 32 тыс. тонн [65, с.361]. Поэтому начавшийся весной голод продолжился в алтайской деревне и летом 1930 г.

«По многим колхозам и единоличникам отмечается полное отсутствие продовольствия, наряду с этим и случаи голодания. Вследствие этого в отдельных местах наблюдается массовое нищенство колхозников и единоличника. Многие колхозы и единоличники, особенно беднота и батраки, в связи с полным отсутствием всех с/х продуктов употребляют в пищу подыхающих или подохших лошадей», – так описывает Барокротдел ОГПУ ситуацию в алтайской деревне на 20 мая 1930 г. в «Докладной записке о ходе весенней посевной кампании и настроениях всех слоев населения» [5, л.57].

Барнаульские чекисты отмечают места массовых сельских голодовок: коммуны «Красная звезда», «Алтайский партизан» Шадринского района, единоличники села Шадрино, коммуна «Победитель» Залесовский район, коммуны села Аристово и села Залесово, коммуна «Роза Люксембург» Чумышского района31.

«В селе Кучук Павловского района. В данное время по селу наблюдается массовое нищенство… Бедняк Мусохранов Абрам имеющий семью в 7 человек, голодает несколько дней… Аналогичные факты есть по колхозам села Кучук. Коммуна „Луч“ хлеба не имеет, коммунары едят, что попало, вплоть до полудохлой лошади. Есть случаи, что коммунары ходят по миру. Коммуне угрожает голодовка… Село Калистратиха Шадринского района бедняк Медведев за неимением хлеба ходит на скотские могилы, обрезает несгнившие места у лошадей и тем питается» [5, л. 57].

5.5 Телячье фрикасе. На обратной полюсе советской социальной пирамиды также ели мясные блюда. Живой и подробный рассказ о быте провинциальной советской элиты в Сибири сохранился в мемуарной книге Агнессы Аргиропуло32 (1903—1982), жены Сергея Миронова/Меера Короля (1894—1940), в декабре 1936 – августе 1937 г. начальника управления НКВД по Западно-Сибирскому краю.

Супруга главы сибирских чекистов в своих воспоминаниях33 рассказывала о шокировавших ее впечатлениях от первого визита в роскошную резиденцию Роберта Эйхе в Новосибирске. Руководитель Сибири, требовавший морить голодом жителей подмандатных регионов, во время обеда порекомендовал тогда ей выбрать в меню телячьи ножки фрикасе.

[4, 1930, 8 июня]

«Я заказала. Оказалось – из прозрачных хрящиков телятины спрессованные крупные куски в виде лепешек, в яичках, обваляны в сухарях и поджарены,» – повествует она [61, с.82]. Сибирские партийные вожди отдавали дань и здоровому питанию. Зимой к их столу поставляли свежие овощи, выращенные в специальных теплицах.

…Террор, а с весны 1930 г. еще и голод, поразивший уже не только село, но и города, неизбежно вели к нарастанию и в финале – к взрыву протеста. Им стало последнее в нашей истории массовое восстание против коммунистического режима. Центр протеста находился в русской деревне, однако ее союзником на сей раз выступил и город. Ставшие объектами страшного террора во время Гражданской войны русские города, десятилетие после нее молчаливо покорялись большевикам. Однако, к 1930 г. многие из них вновь станут ареной протеста.

7.4 Монголия. Ситуация в Монголии, однако, показывает, что практически уже после окончания Гражданской войны (примерно с 1923 г.) она вполне контролировалась местными властями (причем не только в Халхе, но и в граничащих с Алтаем отдаленных и малонаселенных местностях Западной Монголии). Советско-монгольская граница в Алтайских горах, хотя и охранялась, но была тогда вполне проницаема (здесь можно вспомнить известного алтайского повстанца из старого зайсанского рода Кармана Чекуракова, которого после амнистии за Гражданскую войну почти все 20-е годы ОГПУ подозревала в том, что он стал профессиональным контрабандистом) [127, л.2,18].

Но вот русские из Монголии в те годы в массе не очень-то спешили на историческую родину, вести откуда становились все мрачнее. Русская община в Монголии тогда еще была довольно объемной и была настроена индифферентно или антисоветски, но ни о каких базировавшихся там «отрядах» и т. п. не могло быть и речи.

Об этом уверенно свидетельствует составленный еще в декабре 1923 г. для АлтгубРКИ доклад Монгольской экспедиции, посланной туда из Барнаула «Монголгосторгом» – товариществом, созданном рядом предприятий алтайской столицы. Подробный отчет о «Политической обстановке в приграничной Монголии» рисует ситуацию уже на 1923 г. на обширных примыкающих к Русскому Алтаю территориях как совершенно мирную. Максимумом негатива, «злонамеренной агитации белогвардейских элементов», было мнение о том, что на торговлю с Советской Россией едва ли стоит надеяться. Экспедиция вполне ожидаемо не только не обнаружила в Монголии готовых вторгнуться в СССР белогвардейских отрядов, но констатировала, что основная позиция русских в Монголии – политическое безразличие. «Интересы этих колонистов в большинстве не идут дальше обеспечения личного благополучия и рассматривать их как форпосты русского влияния совершенно невозможно» [191, л.184].

В то же время, доклад переполнен опасениями и примерами негатива со стороны общины местных китайцев, еще недавно правивших Монголией как своей провинцией.

С каждым годом, с упрочением просоветского режима и ростом прямого советского влияния в Монголии, такая ситуация должна была только углубляться.

7.5 Китай. Работа с большим массивом документов б. Пражского архива русской эмиграции45, не позволяет увидеть зловещую повстанческую базу и среди русской диаспоры в Китае. Здесь также видна совсем иная картина: неприятие и ненависть к Советскому режиму сочеталась у русской диаспоры с критической нехваткой ресурса и пониманием бессмысленности вооруженного противостояния с находящимися на пике силовой формы Советами.

Действительно, документы говорят нам о большой массе русских людей, оказавшихся тогда за пределами своей Родины (в том числе, выходцев с Алтая). Так, в докладе Комитета защиты прав и интересов русских в Шанхае, направленном 12.9.1925 в президиум Русского национального съезда в Париже, общее количество русских эмигрантов в Китае оценивалось на тот момент в 200 тыс. человек. «Наиболее крупными пунктами расселения русской эмиграции в порядке численности такового являются: полоса отчуждения КВЖД и город Харбин, Синьцзянская провинция, Шанхай46, Мукден, Чанчунь, Тяньцзинь, Пекин, Ханькоу» – утверждает документ [148, л.44—45].

Однако, величина русской диаспоры при этом сочеталась с крайним недостатком находящегося в ее распоряжении материального ресурса. Да, многие из этих людей были крайне негативно настроены к большевистскому режиму (как, впрочем, и миллионы людей внутри Советской России). Однако, лишившиеся всего, массово вынужденные во враждебном инокультурном окружении тяжелым ежедневным трудом добывать насущный хлеб, они в лучшем случае могли лишь тихо собираться, ругать большевиков в своих газетках и не представляли никакой реальной угрозы для мощной и безжалостной красной диктатуры.

Эта ситуация в полной мере раскрыта в докладе председателя Совета и Правления Восточного казачьего союза47 полковника Березовского48 (Харбин, 26.12.1926) в Правление казачьего союза в Париже. Объединяющий остатки казачьих войск востока России харбинский союз с горечью отмечал, что оказавшиеся в Китае «далеко не все Войсков. Правительства сохранили в своих руках средства, большая часть этих правительств никаких средств не имеет. Но некоторые Войсковые Правительства, как например Правительство Дальнего востока Казачьих войск успели вывезти из России кое-какие средства. Это обстоятельство, конечно, должно иметь особое значение ввиду того, что вообще казачья эмиграция средствами не обладает и в большинстве своей массы не только рядовых казаков, но и офицерства и интеллигенции живет службой или поденной работой в частных предприятиях, а чаще физическим трудом» [149, л.55].

Личность самого алтайского казака Березовского была ярким примером его оценок: в Китае «казак неимущий» (по собственному определению) работал в то время приемщиком зерна и продавцом муки на мельницах, счетоводом, был безработным, продавал книги и газеты.

Примером неспособности противостоять Советам не только вторжением на их территории – но даже и в тех случаях, когда вооруженные советские отряды проводили террористические рейды на территории Китая и разоряли приграничные поселения русских эмигрантов, стали трагические события конца 1929 г. в Трехречье. Вероятно, их можно считать периферийным эпизодом военного конфликта на КВЖД (в вялых приграничных боях в ходе которого участвовал осенью 1929 г. переброшенный на границу из Барнаула 63 СП). Руководителем карательных рейдов в Трехречье исследователи называют бывшего командира партизанского полка из Забайкалья Степана Толстокулакова49 [153, с.139], однако о ведомственной принадлежности карателей данных нет (вероятнее всего, это могли быть действовавшие по заданию советских спецслужб созданные при ОГПУ местные комотряды).

Трехречье – малонаселенная историко-культурная область на севере современного автономного района Внутренняя Монголия (КНР), осваивалась забайкальскими казаками с конца 19 в. После того, как здесь осели казаки-эмигранты и русские крестьяне, бежавшие из России от голода и начавшейся коллективизации, русское население области выросло (на пике – до 11 тыс. человек). Осенью 1929 г. русские поселения стали подвергаться нападениям советских вооруженных отрядов, сообщалось о фактах массовых убийств мирных жителей50, их похищениях и насильственном уводе в СССР. Однако, 200-тысячная русская община в Китае никак не смогла отреагировать на геноцид, кроме как сборами в пользу пострадавших [151, л.26] и посылкой телеграмм в адрес мировых лидеров (Приложение 7).

Китайские военные власти, впрочем, создали там несколько иррегулярных милиционных групп из русских эмигрантов (во главе с Иваном Зыковым и Иваном Пешковым), деятельность которых непропорционально активно освещалась тогда советскими газетами (в том числе, и на Алтае). Однако, вероятность участия этих маленьких отрядов в нападениях на советскую территорию сомнительна (хотя проблема и требует дополнительных исследований). Даже советские газеты на Алтае того времени обвиняли их лишь «в налетах на мирное население Трехречья и Хайлара» [4, 1930, 7 июня].

Образ советской пропаганды: русский антикоммунистический партизан ведет ведет японских захватчиков на территорию СССР. Фильм «На границе», 1938.

Лишь к 1933 г. ситуация в Маньчжурии изменится – оккупировавшие ее и создавшие марионеточное Маньчжоу-Го японцы добьются перебазирования туда атамана Семенова и станут спонсировать развивавшуюся вокруг его имени военно-разведывательную активность с привлечением к ней русских эмигрантов – в т.ч. из их новой массовой волны, вызванной коллективизацией.

Однако, в описываемое нами время Семенов еще мирно жил в Нагасаки и уж если и помышлял что-то в отношении покинутой Родины, то скорее не вторгнуться в ее пределы во главе мифических «эмигрантских войск», а о том, как бы половчее и повыгоднее выстроить новые отношения с большевистским режимом (Приложение 6).

Таким образом, на сегодня можно сделать вывод о том, что до момента оккупации Маньчжурии японцами какой-либо реальной системной активности против СССР русская эмиграция в Китае не имела возможности вести – и не вела. Если какие-то сомнения в отношении советской пограничной полосы и остаются, совершенно уверенно такой вывод может быть сделан в отношении дальних акций – засылке в Сибирь агентов, диверсантов и т. п. Напротив, именно советский режим предпринимал такие действия регулярно и максимально активно. Советская агентура пронизывала пограничные провинции Китая и Монголии, за границей СССР красными регулярно проводились силовые спецоперации (Дутов, 1921, Анненков, 1926) и даже масштабные войсковые операции (Бакич, 1922, Трехречье, 1929).

7.6 Европа. Братство Русской правды. Почти такой же вывод можно сделать и о русской эмиграции в Европе. Хотя в ходе первого постреволюционного десятилетия известны ряд рейдов/нелегальных поездок эмигрантов в Советскую Россию, практически все они были либо провокациями советских спецслужб, либо суицидальными действиями отчаявшихся людей (напомним случай с захватом Савинкова). И к тому же территориально они охватывали лишь Европейскую Россию.

Единственное, что оставалось в этой ситуации в реальном распоряжении эмиграции – это публикации в своих малотиражных изданиях сомнительных текстов о подъеме повстанческого движения в СССР. Вполне символична здесь опубликованная осенью 1925 г. журналом «Русская правда»51 якобы «доставленная из Советской России народная песня, являющаяся русской переделкой „Интернационала“… Она уже и теперь поется во многих повстанческих отрядах» [205, Л.92об].

От Петербурга до Алтая

Уж просыпается страна

Священной местию пылая

Вскипает Русская весна.

«Братство Русской правды» (БРП), одним из проектов которого был этот журнал, перестало сейчас однозначно восприниматься историками как стопроцентная эмигрантская мистификация – после недавней находки его архива, приобретенного в 2021 г. Гуверовским институтом войны, революции и мира и ряда недавних отечественных публикаций.

Некоторые из них, однако, представленные как доказывающие реальность широкой подпольно-диверсионной деятельности БРП в Сов. России, едва ли выглядят особо доказательными. Речь идет, например, о статьях «полицейских историков» из Хабаровска – Николая Егорова и др. сотрудников ФСБ. Авторы приводит в них большой список диверсий в 20-е годы на транспорте и связи в Забайкалье, Приамурье и Приморье, в совершении которых обвиняют диверсантов, подготовленных и засланных русскими эмигрантами в Китае. «С 1923 по 1928 год были полностью ликвидированы 22 „белопартизанских“ отряда общей численностью около тысячи человек, задержаны более 100 диверсантов,» – резюмирует Егоров [206, 2012, 19 мая]. Однако, ссылки на архивные документы ЦА ФСБ, верифицирующие эти факты, в публикации отсутствуют (хотя ее авторы явно имели возможность доступа к ним). Но процитированный финальный вывод сделан со ссылкой лишь на советскую книгу 1968 г. издания. И хотя упоминание БРП как одного из организаторов массового враждебного проникновения в СССР из-за границы у автора присутствует, оно, похоже, стоит недалеко от раннесоветской кинопропаганды.

Здесь мы можем вспомнить (как образец этого нарратива) выпущенный в 1938 г. «Ленфильмом» полнометражный художественный фильм «На границе» (18 млн зрителей), где живущие где-то далеко на границе (в Сибири или скорее даже на Дальнем Востоке) советские люди подвергаются серии нападений белогвардейских формирований из-за кордона. При этом в сцене допроса главного отрицательного героя фильма – бежавшего в Китай из Владивостока подражающего Есенину (!) русского поэта (и троцкиста) – он, после долгого отказа в признании, что он диверсант, в финале заявляет: «Меня послало Братство Русской Правды!»

«Я – Волков! Меня послало Братство Русской Правды!» Фильм «на границе», 1938.

Обобщающим современным трудом о БРП можно считать книгу проф. Петра Базанова. В нем упоминается многочисленные попытки проникновения Братства на советскую территорию (преимущественно, на Западе, Северо-Западе и Дальнем Востоке), основанные, в значительной мере на провинциальных архивах ФСБ РФ. При этом автор признает в наследии БРП и существенную вымышленную составляющую. Так, говоря о «Русской правде», он признает, что «разделы, посвященные внутрироссийским боевым операциям, относятся к чисто саморекламе, мало имеющей общего с реальной действительностью» [207].

Однако, сегодняшняя недоступность документов из архивов спецслужб и значительный (а с начала 30-х годов – преимущественный) уровень фальсификаторской составляющей в этих предельно непростых для работы историка архивных источниках, по-прежнему оставляют открытым вопрос о степени реальности БРП и его влияния на внутреннее сопротивление в Сибири.

В итоге, подобные исторические сюжеты не могут не приводить нас вновь к выводу о том, что деятельность подобных БРП групп и советских чекистов составляла своего рода комплиментарную пару. Одни строили свою жизнь вокруг того, что добывали и тратили финансы мутного происхождения на изготовление макулатурных тиражей сомнительной антибольшевистской агитации, другие же зарабатывали награды и звания, пугая советских вождей «пресечением» враждебного заграничного проникновения в СССР (преимущественно выдуманного). И лишь кровь и страдания наших соотечественников, казненных и отправленных в концлагеря в результате этих игр – как невинных жертв, так и участников антикоммунистического сопротивления – были здесь совершенно реальны…

Во всяком случае, фонды Пражского архива показывают – о том, что происходит за Уралом, европейская эмиграции не знала практически ничего, питаясь совершенно фантастическими слухами. Здесь можно упомянуть единственный для данного периода, найденный при объемного просмотре Пражского архива, документ о том, что, по мнению эмиграции, происходило в советской Сибири – абсолютно сказочный текст 1925 г. о похождениях на Алтае «повстанцев генерала Белова». Журнал БРП «Русская правда» в номере за сентябрь-октябрь 1925 г. в разделе «В Советской России (хроника бунтов и восстаний)» повествует о том, что «в Западной Сибири в Алтайской области до сих пор, уже два года, держится вождь крупных повстанческих отрядов генерал Белов, владея городом Змеиногорском и всей округой. Этим летом ему удалось даже на три дня неожиданным налетом взять Томск, где большая часть коммунистов и чекистов была согнана им в один дом и сожжена. Красным газетам строго запрещено про это писать» [148, л.92].

Позиции демонстративного невмешательства в дела Советской России придерживались в описываемый период на территории Сибири и немногочисленные там официальные представители иностранных государств. Так, когда в феврале 1930 г. экзальтированный активист действовавшей в Бийске подпольной группы «Народная воля» обратился в германское консульство в Новосибирске с просьбой о финансовой помощи, к последующему разочарованию арестовавших его чекистов он вполне ожидаемо получил от веймарских чиновников однозначный отказ [129, л.150].

Барнаульский совдеп в то время имел в Сибири неофициальную репутацию одного из наиболее жестоких. Однако, сказать что-либо определенное о его карательной практике на сегодня нет данных. Сохранились, однако, свидетельства того, как были организованы в те месяцы казни в соседнем Новониколаевске. Томская газета «Сибирская жизнь» в репортаже о падении Соввласти там описывает найденный большевистский каземат для экзекуций – одну из камер на гауптвахте бывшего 17-го запасного стрелкового полка в Военном городке.

«Полы и нары покрыты запекшейся кровью. Доски нар и на другой своей стороне, когда их перевернули, оказались сплошь покрыты кровью и так истыканы штыками, как будто на них рубили котлеты. В одном месте на стене висит прилипший кусочек человеческого мяса, на стенах – брызги крови. Кого здесь убивали? Общее мнение говорит об убитых здесь во время осадного положения57 грабителях, ворах-рецидивистах, хулиганствующих красногвардейцах и армейцах, снятых с поезда «семеновцах», – писал журналист, упоминая также о казни в то время ряда горожан [251, с.21]. Впрочем, больше шансов погибнуть от пуль и штыков красногвардейцев у горожан было тогда во время уличных облав и обысков, сопровождавшихся мало отличимыми от грабежей конфискациями.

Претензии к деятелям Барнаульского совдепа и то, что город стал единственным местом в Сибири, вокруг которого велись жестокие бои между красными и белыми, возможно, стало поводом для последовавшего здесь белого террора. В отличие от большевиков, последовательно сменявшиеся в Сибири белые режимы декларировали возврат к правовой форме госорганизации. Это, однако, не отменяло неизбежных в условиях их слабости эксцессов на местах. Организаторами их были офицеры – участники антибольшевистского подполья, а позднее эта роль перешла к т.н. «атаманщине», связываемой прежде всего с именами Анненкова, а на востоке Сибири – Семенова. Казни в Барнауле проходили в форме расстрелов – за городом или на городских кладбищах, иногда – в тюрьме или во время конвоирования.

Количество казней в ходе белого террора в Барнауле в 1918 г. оценивалось советскими историками в несколько сот человек (называлась цифра в 400—500 человек). Верифицировано (известны обстоятельства казни или хотя бы имена), однако, только лишь около 10% людей – преимущественно деятелей совдепа, большевистских активистов и красногвардейцев. Так, например, на наиболее массовом месте казней – Нагорном кладбище – справочник проф. Уманского сколько-нибудь уверенно идентифицирует лишь 17 жертв [263. с.18].

Можно предположить, что число жертв белого террора в Барнауле могло быть серьезно завышено. Представляется маловероятным, что суперактивно использовавший впоследствии в пропаганде эту тему советский режим на Алтае58 отказался бы в 20-е годы восстановить полный мартиролог жертв, ограничившись немногочисленными известными с тех пор нам именами. Еще одним аргументом в пользу сомнительности такого значительного пула жертв является отсутствие массовых претензий от их родственников на социальные льготы. В 20-е годы органы гражданской власти в Барнауле (как и везде) практически на каждом заседании рассматривают многочисленные ходатайства частных лиц на соцльготы, выплаты, пенсии и т.п., сопровождаемые апелляциями к разной степени сомнительности революционным заслугам – своим или близких родственников. Однако, среди этого потока архивные документы практически не сохранили ожидаемые сотни подобных обращений от семей барнаульцев, казненных во время белого террора.

Более обоснованными выглядят сообщения о белом терроре и казнях в алтайских селах, преимущественно связываемых с сибирской «атаманщиной» (например, с рейдами подразделений Барнаульского полка голубых улан, вошедшего в дивизию Анненкова). Но и здесь поле для работы профессионала открыто. Тема террора и казней как времен первой Совввласти, так и белых режимов явно нуждается в специализированном исследовании историков.

В целом, однако, ситуация тех лет однозначно свидетельствует о разгуле террора всех участников революционных событий. «Ценность жизни превращается в фикцию, достояние – в случайность. Власть вмешивается во все. По поводу и без повода люди убиваются пачками – ad majorem gloriam революции и контрреволюции. Суда и гарантий нет. Апеллировать не к кому. Гражданин превращается в улитку, которую может безнаказанно раздавить каблук любого комиссара», – так оценивал эти времена и противостоящие в них силы П, Сорокин [258, с.334].

Приход второй Советской власти на Алтай начался с короткого (декабрь 1919 – январь 1920), но кровавого периода террора красных партизан в захваченных городах (Кузнецк, Барнаул), а также и в сельской местности. Перехвативший у них власть режим Ленина первое время также был довольно хаотичен в политике экзекуций.

В первые годы Советской власти на Алтае (1919—1921) единой территории совершения казней не было – расстрелы производились как в городах, где действовала политическая полиция, так и на местах – в селах, в полях и лесах, где преимущественно было поле для карательных отрядов, команд и просто для карательной самодеятельности групп местных просоветских активистов. Многочисленные свидетельства того времени повествуют о том, что казни заложников, повстанцев и т. д. могли совершаться практически повсеместно.

Казни же в Барнауле предварялись расследованием в АлтгубЧК, кстати, с крайней обидой относившегося к подозрениям барнаульцев в широком применении бессудных расстрелов. «Враги Советской власти распространяют по городу ложные слухи, что будто бы Губчека расстреливает много граждан и не публикует об этом в газете. Сообщаем, что все постановления коллегии… о применении высших мер наказания – расстрелах и исполнении таковых… своевременно публикуются в местной газете „Алтайский коммунист“. Лица же, уличенные в распространении заведомо ложных провокационных слухов, понесут строжайшее наказание, как враги рабоче-крестьянского правительства», – публично негодовал первый руководитель АлтгубЧК Иван Карклин [226, 1920, 2 марта].

Бессудные казни же «на местах» могли быть произведены во исполнение Обязательного постановления Алтгубисполкома, обещавшего расстрелы обвиненным в пособничестве повстанцам «даже в таких случаях, если это содействие будет не прямое, а косвенное, и совершенно незначительное», либо в виде расстрела заложников, «которые будут расстреливаться в количестве 10 человек за каждого убитого коммуниста или ответственного советского работника» [4, 1920, 10 сентября].

Заявленный Совластью на Алтае градус репрессии выглядит предельно жестоким. Так, в изданной по горячим итогам Антоновского восстания Тамбовским губкомом РКП брошюре упоминался приказ №130 полномочной комиссии ВЦИК, по которому «семьи и все имущество бандитов объявлялись заложниками. За укрытие бандита грозил арест и расстрел» [214, с.45—46]. Однако, казни заложников на Алтае по принципу 1 к 10 даже на этом фоне выглядят исключительными. Часто, впрочем, в тот период расправы представителями режима совершались просто «по праву силы» – и казнимых никто не считал.

Своего рода символическим памятником той эпохи на Алтае, видимо, можно считать безвестную могилу группы молодых людей из села Сорочий Лог, расстрелянных в ходе подавления Сорокинского восстания (и закопанных в овраге за околицей села), где впоследствии в 1925 г. открылся привлекавший тогда тысячи православных паломников «Святой ключ».

Стоит также отметить, что и антикоммунистические повстанцы – и на Алтае, и в целом в Сибири – не отличались гуманизмом, ни когда они еще были красными партизанами во время Гражданской войны, ни когда воевали с Красной армией и комотрядами в начале 20-х годов. Впрочем, едва ли можно было ожидать иного от почувствовавших свою силу, обозленных и малограмотных людей.

Известно много рассказов о жестоких расправах повстанцев с советскими активистами во время восстания Плотникова (хотя некоторые из них можно признать вызывающими сомнения в связи с зашкаливающей политической ангажированностью авторов). Среди историков известен подробно освещающий эту тему мемуар ставшего пленником сибирских повстанцев в 1921 г. советского активиста Ивана Ленского-Зыкова «Дневник кровавого пути» [220]. Написанный по горячим следам, в 1923 г., он не связан с Алтаем, но живо и ярко описывает типический для того времени разгул диких нравов в среде сибирских крестьян-повстанцев. Характерно, что едва не погибший от истязаний в повстанческом плену автор, упоминает череду встретившихся и спасших его добрых людей, среди которых на первом месте – представители сельской интеллигенции, фельдшер и священник.

А. Тепляков также приводит связанный с последствиями таких ситуаций пример – столяра из Барнаульского уезда Андрея Федоровича Щербакова, ставшего при Советах палачом из чувства мести за замученную белыми карателями жену. Дважды с проблемами покинув Красную армию, чтобы стать чекистом в Новониколаевске, он нашел там выход своим чувствам в роли занимающегося казнями сотрудника комендантской службы и коменданта концлагеря [238, с.28—29].

8.4 Формы казней. Форма казни в СССР была в то время универсальной – расстрел (иногда она прямо так и указывалась в документах – но чаще в ходу были различные эвфемизмы). Формы расстрела могли быть разными, но чаще всего практиковалось убийство несколькими выстрелами из револьвера в затылок.

А. Тепляков описывает несколько актов о казни (по приговорам суда), составленных старшим горсудьей Бийска Прапорщиковым. Судья «изощрялся, в деталях описывая способ казни во всех составленных им актах: так, над расстрелянным 27 марта 1933 г. «за хищение соц. собственности» Е. М. Чурилиным «приговор в 23 часа 25 минут приведён в исполнение посредством произведения четырёх выстрелов из нагана в область затылочной части головы…»; осуждённого по указу от 7 августа 1932 г. А. М. Киреева казнили 7 апреля 1933 г. «через посредство выстрела двух пуль из нагана в голову»; двух осуждённых по этому же указу казнили 15 августа 1933 г. «через посредство выстрела из револьвера системы «Наган» в область задней части затылка» [238, с.32—33].

На практике, однако, в раннесоветские годы мы иногда встречаем и применение других методов уничтожения людей: удушение удавкой, запарывание шомполами, утопление, замораживание, сожжение, закапывание живыми. В ходе крестьянских восстаний (и не только) часто встречались казни холодным оружием (еще в 1923 г. казнимых даже в Барнауле могли рубить шашками).

После Гражданской войны в этой сфере советский режим стал стремиться к единообразию (т.е. расстрелам). Однако, впоследствии, с ростом количества смертных приговоров и нарастающим разложением Органов, в 30-е годы вновь стали отмечаться случаи различного рода садистских умерщвлений приговоренных. В Куйбышевском оперсекторе Новосибирской области в 1937—38 г., например, до трети казненных были убиты чекистами с помощью удавки, также практиковались убийства ударами ногой в пах, раздирание рта, выворачивание с помощью специнструмента зубов и т. п.

В чудовищной обстановке возникали даже устойчивые циклические легенды на эту тему, признанные, впрочем, историками тюремным фольклором. Например, это бытовавшие в целом ряде регионов Советской России передаваемые среди заключенных рассказы о «гигантской мясорубке» в чекистских подвалах. «Ходили упорные слухи о тюремной мясорубке. Вызывают будто в подвал, где он попадает под ножи и мялку специального аппарата и уничтожается, а потом получившаяся кровавая каша, разбавленная химическими средствами выбрасывается через канализационные трубы,» – так передавал этот услышанный во время заключения (1936) в Челябинской тюрьме рассказ Иван Ленский-Зыков [220]. Видимо, таким образом сознание оказавшихся в застенках людей пыталось осмыслить бесчеловечный характер советской карательной машины, с которой они столкнулись лицом к лицу.

8.5 Захоронение казненных. Тела казненных хоронились в тайне. В посвященной процедуре раннесоветских казней работе А. Тепляков анализирует документы сибирской прокуратуры 20-х годов, делая вывод, что «техника расстрелов (а нередко и сами казни) тщательно скрывались от общества» [238, с.7]. Если сведения о немногочисленных казнях по суду (после введения УК) все же передавались родственникам, то в случае внесудебных казней получить их часто было невозможно: Органы на местах отказывались их давать или сообщали ложные сведения типа «отправлен на Соловки». Сибпрокуратура в 1925 г. рекомендовала прокурорам на местах обеспечить передачу данных о казнях родственникам – но исключительно в устной форме. Письменные справки о казни родственника формально тогда можно было взять в ЗАГСе, но фактически он чаще всего не мог получить такую информацию ни от НКВД, ни от ОГПУ. В финале, в 30-е годы эта практика эволюционировала в тотальную выдачу ложных справок об осуждении казненных «на 10 лет лагерей без права переписки».

В середине 20-х, когда количество казней было ограничено, известны документированные примеры сдачи Органами (например, комендантской службой полпредства ОГПУ по ЛВО) трупов казненных в морг дежурной городской больницы – для освидетельствования и последующего анонимного погребения (вероятно, на общегражданских местах погребения в рамках процедуры для безвестных и невостребованных трупов). Однако, данных для вывода о том, что эта практика носила в те годы повсеместный характер, недостаточно.

Впрочем, и в сохранившихся в архивах и доступных сегодня первичных документах о казнях место их совершения обычно не фиксировалось, лишь иногда указывалось приблизительно: «трупы их преданы земле и закопаны в 3 клм от ст. Топчиха», «труп его предан земле и закопан в 4 клм от ст. Топчиха», двух человек расстреляли «на территории ст. Алейская», «погребены в могиле на степи, в расстоянии от г. Славгорода на 17 км» [238, с.40].

Небрежное отношение к процедуре захоронения тел казненных характерно для всех 20-х годов, делает вывод исследователь, т.к. исполнение инструкций требовало конвоя, инструментов, заблаговременного рытья могилы где-то в глуши (что было особо непросто сибирской зимой). В этой связи все 20-е годы в Новосибирске чекистами практиковалось сбрасывание трупов в Обь. Акты о казнях свидетельствуют, что безлюдными зимними ночами жертв вывозили к городской проруби для полоскания белья (с сооруженной поверх нее «теплушкой»), убивали, а тела спускали под лед, после чего прибирали там до прихода местных жителей [238, с.45]. Аналогичные данные о сбрасывании трупов казненных в реку есть также и на Алтае.

8.6 Места для казней. Сохранившиеся свидетельства о казнях в регионах России в начале 20-х годов в основном говорят о том, что они проводились малыми группами (при необходимости, с разбивкой большой группы обреченных на малые партии), чаще всего в дальних углах двора здания Органов, либо в его подвале.

Яркую картину чекистского расстрельного подвала в первый год Соввласти оставил член Сибревкома В. Н. Соколов, в июне 1920 г. обследовавший работу Енисейской губЧК, чьё руководство во главе с В. И. Вильдгрубе за несколько недель расстреляло более 300 человек (считается, что именно здесь писатель Зазубрин собирал материалы для своей знаменитой повести «Щепка»). В телеграмме, адресованной в Сиббюро ЦК РКП (б), Соколов сообщал: «Расстреливали в подвалах на дворе. Говорят о пытках в этом подвале, но, когда я его осматривал, [он] оказался закрытым, и я подозреваю, что его подчистили. Кровь так и стоит огромными чёрными лужами, в землю не впитывается, только стены брызгают известью. Подлый запах… гора грязи и слизи, внизу какие-то испражнения. Трупы вывозят ночью пьяные мадьяры. Были случаи избиения перед смертью в подвале, наблюдаемые из окон сотрудниками чека. Отбираемые все запасы, ценности не сдаются, а остаются в распоряжении чека» [238, с.36].

С отходом от ужасов Гражданской войны и структурированием советского режима (ориентировочно, с 1922 г.), количество мест казней на Алтае стало сокращаться, а их ритуал формализовываться, стягиваясь в алтайскую столицу. Так, если в 20-е годы казни осужденных совершались во всех шести алтайских городах – центрах уездов/округов, то после их ликвидации летом 1930 г. это сохранилось лишь в Барнауле, Бийске и Улале (Горно-Алтайске). Рубцовск, Славгород и Камень-на-Оби временно перестали быть местами казней – после ликвидации там окротделов ОГПУ, а в конце 1930 г. и Домзаков [137, с.89]. В 30-е годы казни там, впрочем, возобновились и могли уже проводиться тогда практически в любом из гор/райотделов [238, с.13,31].

Однако, ни одного документа о том, как и где конкретно совершались казни в Барнауле в 20-е годы (здесь до 1925 г. базировалась губернская политическая полиция, а с 1925 по 1930 г. – окружная), исследователями по сей день не обнародовано.

«Расстрелы производились не только в подвалах губчека, но и в укромных местах на окраинах городов – как правило, ночью. Иногда во время конвоирования осуждённым удавалось бежать,» – отмечает на основе вторичных документов А. Тепляков, приводя в пример случай 1925 г., где описана организованная алтайскими чекистами в 1920 г. экзекуция. Осуждённый в июне 1920 г. АлтгубЧК на казнь за к/р деятельность при белых Т. И. Морозов (он же В. М. Колпаков) во время расстрела тогда был лишь ранен и, потеряв сознания, упал в ров (т.е. казнь видимо проводилась за городом). «Придя в себя, он выбрался из общей могилы и затем успешно скрывался от властей в течение пяти лет (о том, как следует поступить с обнаруженным Морозовым-Колпаковым59, сибирская прокуратура в 1925 г. запрашивала вышестоящие власти)» [238, с.15].

Несмотря на предельную скудость источников, это не мешает некоторым исследователям делать по этому поводу категоричные заявления. «В домах заключения, расположенных в Алтайской губернии, приводили в исполнение высшую меру наказания – расстрел. В городе Барнауле обычным местом приведения в исполнение смертных приговоров были Нагорное кладбище и территория станции Присягино, где некоторые трупы даже не закапывали в землю, просто сбрасывали в реку,» – заявляет (применительно к периоду до 1925 г.) без ссылок на документы «полицейский историк» из Барнаула [136, с.177].

8.7 Изумрудный, Ползуново, Присягино и далее… Действительно, можно уверенно сказать про использование этих двух площадок – Нагорного кладбища и Присягино – для казней и захоронения жертв в период антибольшевистского террора второй половины 1918 г. в Барнауле (связанного с именами его организаторов и исполнителей Авенира Ракина, Виталия Бархатного и др.).

Этот список можно даже расширить, вспомнив еще три локации, отмеченные памятными знаками как места захоронений казненных в это же время – в парке Изумрудный (б. Кресто-Воздвиженское кладбище), на ст. Алтайская (Новоалтайск) и на ст. Ползуново (12 км от центра Барнаула по жд линии на Семипалатинск).

Первая из них, впрочем, выглядит довольно сомнительной. Хотя сам факт захоронения на ныне «парковом» кладбище жертв белого террора весьма вероятен, однако эта тема для внесения полной ясности нуждается в тщательной работе историков и заслуживает специальной монографии.

Краевед Владимир Терёшкин ссылался на известную ему публикацию в тогдашней официальной советской газете Алтгубернии «Алтайский коммунист» (25.4.1920). В ней, по его словам, местный житель выражал возмущение тем, что на этом кладбище на тот момент было несколько растаявших после первой «советской» зимы в Барнауле незарытых ям с человеческими телами (братские могилы были вскоре зарыты красноармейцами). Однако, такого номера издания нет среди держателей фондов «Алтайского коммуниста» – ни в коллекции Алтайской краевой библиотеки, ни в библиотеке Томского университета. Не ясно также и происхождение тел предположительно казненных (кроме более чем вероятной их связи с соседней городской тюрьмой).

Терёшкин выражал уверенность, что речь идет о заключенных тюрьмы, казненных в последние дни пребывания в Барнауле белого гарнизона полковника Камбалина. Однако, можно уверенно говорить, что в последние дни белой власти в Барнауле таких казней не было и тюрьма 10 декабря без боя перешла в руки красных партизан со всеми заключенными. Этот вопрос подробно освещен в мемуарах руководителя большевистского подполья в Барнауле. «Они начали эвакуацию и готовили вывести и расстрелять всех сидящих в тюрьме – около 400 человек,» – делился своими страхами тех дней он. В ответ большевистский комитет выпустил листовку, где «было прямо сказано, что приведение в исполнение плана уничтожения арестованных и расправы с рабочими приведет к тому, что все захваченные белогвардейцы и буржуазия будут уничтожены вместе с семьями» [253, с.144]. В итоге, тюрьма была захвачена подпольщиками, а просоветские заключенные освобождены. Сомнительно, что честный вояка Камбалин действительно готовил такую чудовищную гекатомбу, однако факт ухода белого гарнизона без каких-либо расправ не вызывает сомнения.

Напротив, существуют уже советские документы о массовом терроре в Барнауле, устроенном красными партизанами в декабре 1919 г., в первые дни после его занятия (и об использования ими для этого тюрьмы). Тогда в городе проходили бессудные и недокументированные расправы, жертвами которых стали минимум 250 горожан (обнаруженных в тюрьме после прихода в город Красной армии60) и подвергнутых партизанами грабежам и истязаниям [213, л.13—13об]61.

Случайно же найденное при строительных работах в 70-е годы объемное коллективное захоронение, действительно было расположено на окраине б. кладбища, в сотне метров от существовавшего столетие назад комплекса строений городской тюрьмы. Администрация парка в настоящее время связывает его с якобы существовавшем на этом месте то ли с с 30-х, то ли с 1957 г. мемориальном знаке якобы казненным здесь просоветским активистам (впоследствии при неясных обстоятельствах уничтоженном). Подтверждающие это документы, однако, в публичный научный оборот не вводились. На сегодня нет ответа: действительно ли там лежат останки жертв антибольшевистского террора – либо, что более вероятно, наоборот – террора красного. Нет даже уверенности в насильственном характере смертей похороненных там (массовое захоронение на кладбище, например, могло возникнуть после эпидемии62) – документы исследования останков никогда не обнародовались и неизвестно даже, существуют ли они.

Отмеченное памятником в современном Новоалтайске место захоронения вывезенных туда и расстрелянных в ноябре 1918 г. в роще пятерых советских активистов вполне аутентично, однако для нас малоинтересно – это все же случайная и довольно населенная локация, малопригодная для многолетних регулярных казней (не удивительно, что трупы расстрелянных там были вскоре найдены местными жителями и опознаны).

Справочник проф. Уманского упоминает в Барнауле еще несколько мест вероятных казней времен белого террора – подвал дома контрразведки (ул. Пушкина,40), Дунькина роща, пер. Мостовой (ул. Горького) в районе Хлебной площади [263, с.19—20]. Но все они носили случайный характер и никак не могли стать местами казней в советский период.

По такой же причине малопригодным для казней в раннесоветское время было и Нагорное кладбище, расположенное внутри еще более плотной городской застройки.

Аутентичность возникшей в нынешнем виде в 1957 г. мемориальной площадки на месте казней на ст. Ползуново не вызывает сомнений. Несмотря даже на то, что в реестр Объектов культурного наследия Алтайского края она внесена под странным названием «Братская могила партизан»63 [144] (соседнее с захоронением заброшенное сейчас РЖД старинное здание ж.д. станции, где установлена старая мемориальная доска о том, что именно здесь в июне 1918 г. и проходили казни «Борцов за Советскую власть», в реестр вообще не внесено). Нельзя, впрочем, исключать, что основанное на справке 1949 г. название имеет в виду другую могилу, находившуюся в 200 м к юго-востоку от упомянутой.

Данных о личностях похороненных в Ползуново и их количестве нет. Вероятно, что останки могли быть собраны уже после возвращения Соввласти на Алтай, спустя полтора-два года после казни и, возможно, не опознаны. Да это было и невозможно, в случае, например, если это были тела воевавших в Барнауле на стороне Советов мало кому известных здесь поименно бывших венгерских военнопленных (именно они в июне 1918 г. были оставлены в районе вокзала в Барнауле прикрывать отступление из города красных – и версия об их казни в Ползуново после пленения выглядит вполне вероятной).

Заброшенный ныне РЖД старый вокзал в Ползуново, возле которого проходили казни в 1918 г.

Во всяком случае, то, что старые памятные таблички уверенно относят эту казнь именно к июню 1918 г. (время падения первой Советской власти в Барнауле), позволяет рассматривать утверждение о «Борцах за Советскую власть» как обоснованное.

Хотя и здесь можно вспомнить о том, что именно через ст. Ползуново прошли эшелоны с отступавшими в июне 1918 г. из Барнаула (на ст. Алейская) советскими войсками и активистами. Писатель и историк Андрей Вдовин упоминает, что перед эвакуацией ими были взяты 40 заложников из числа барнаульцев, жизни которых должны были обеспечить выход красных эшелонов из Барнаула [145].

Известно, впрочем, письмо начштаба этой группы красных Дмитрия Сулима, отправленное им 19 июня со ст. Алейской Леониле Гук в Барнаул.»[Мы отпустили всех] подозреваемых, задержанных в Барнауле и по дороге. Ни одной казни не было, и пока я буду в силах сдерживать [наших людей] – не будет,» – успокаивал он свою молодую жену, признавая, впрочем, что ситуация среди его подчиненных лишь в шаге от массового террора: «Сегодня озлоблены отступлением и недалеко было до самосуда…» [253, с. 117].

Сулим, однако, нетипичная фигура в рядах алтайских красных. Бывший учитель, доброволец 1 Мировой, офицер, и как мы видим – человек чести и гуманист – если бы он не погиб в финале рейда группы Сухова, едва ли бы он долго сумел находить общий язык с большевиками (Сулим был членом ПСР и несколькими месяцами ранее даже был избран на министерский пост в антибольшевистском правительстве Дербера – но предпочел этому быть с новыми товарищами до конца на Алтае).

Писатель-краевед Сергей Ужакин, в свою очередь, утверждал, что на ст. Ползуново была расстреляна «большая группа рабочих барнаульского депо» и публиковал в местной прессе душещипательные подробности казни – «чудовищного пикника» с духовым оркестром, высшим светом города, дамами, детьми и кружечным сбором. К сожалению, краевед счел излишним подтвердить свою глубокую осведомленность ссылками на документы. Справочник проф. Уманского, ссылаясь на неких неназванных свидетелей, также излагает нечто подобное, называя жертвами казни именно венгров из оставленной на вокзале группы прикрытия и нескольких железнодорожников из Бийска [263, с.20].

Как бы то ни было, удобная по транспортной доступности и малонаселенная местность возле Барнаульского ленточного бора у ст. Ползуново (как и покрытые озерами и протоками Оби заливные луга у ст. Присягино), действительно, достаточно удобны как регулярное место для тайных казней и захоронения единичных жертв и малых (до 10 человек) групп людей.

Можно не без оснований предположить, что эти места в течение ряда лет могли продолжать использоваться чекистами и после прихода в Барнаул второй Советской власти. Однако, между – пусть и обоснованным – но лишь предположением, и категоричным утверждением об этом – дистанция огромного размера.

Говоря о вероятных местах совершения казней персональных (и малых групп) в начале и середине 20-х годов в Барнауле, можно также указать:

– Ныне несуществующий комплекс зданий старой городской тюрьмы – «Дом лишения свободы» (на месте современного Алтайского краевого колледжа культуры и искусств на пр. Сибирский).

– Территорию Барнаульского концлагеря64 (с 6.9.1920, три одноэтажных деревянных здания, б. лагерь военнопленных I Мировой) [209, л.217об].

– Здание Алтайской губЧК/Алтгуботдела ГПУ (1920—1922), ул. Анатолия (б. Павловская), 96/98 //Особый местный баталион при АлтгубЧК (1920), ул. Анатолия (б. Павловская), 113 (номера домов не актуализированы).

– Здание Алтгуботдела ОГПУ/Барокротдела ОГПУ (1923—1925), ул. Б. Олонская, 13.

– Здание Барнаульского окротдела ОГПУ/оперсектора ОГПУ (1925—1932), ул. Короленко, 63. Архивно-следственные дела свидетельствуют о том, что здесь располагались несколько камер, где на следствии содержались наиболее важные заключенные. Кроме того, на следующем участке (с ныне несуществующим номером 65) располагалась б. усадьба предпринимательского семейства Кульмаметьевых, где в 20-е годы квартировал конвойный батальон). Строения усадьбы сейчас полностью уничтожены, однако ранее там находилось большое количество примыкающих к зданию ОГПУ вспомогательных каменных помещений (среди предприятий татарской купеческой семьи был кирпичный завод), где чекистам было возможно на уже и без того режимной территории легко и дешево оборудовать малый расстрельный каземат.

– Среди мест заключения в 20-е годы также упоминаются Каталажные камеры Баргормилиции, однако использование их как места казней сомнительно. Губернское управление милиции в 1922 г. описывало это место так: «Арестный дом Горуездной милиции помещен на Никитинской улице дом №66 в нижнем этаже, занимая два помещения, под камерами и караульным помещением…» [187, л.3]. Помимо довольно жалкого состояния милицейской тюрьмы того времени, чекисты уже тогда крайне ревниво следили за тем, чтобы милиция «не залезала» на поляну тайной полиции65 (каковая и была сопряжена с регулярными казнями).

8.8 Палачи. Непосредственно расстрелами занималась комендантское подразделение ОГПУ – это была не единственная, но, пожалуй, основная его обязанность. «С точки зрения чекистов, хороший начальник тюрьмы или комендант – это штучная должность, требующая человека закалённого и проверенного. Такими кадрами дорожили всё время, поэтому и в центре, и на местах исполнители приговоров были весьма важными персонами,» – этот вывод делал собравший большую фактуру о деятельности этих подразделений А. Тепляков. Большой процент сотрудников таких подразделений рекрутировался из союзных советскому режиму нацдиаспор (например, в Сибири – из латышей, встречались также венгры). «Латыши, мадьяры, китайцы были на заре ЧК и вспомогательным персоналом при массовых «ликвидациях,» – отмечал он [238, с.23].

Сотрудники комендантских служб часто плохо заканчивали свою карьеру. «Исполнители испытывали страшные психологические перегрузки. Профессиональные палачи дежурно жаловались на подорванное здоровье, прежде всего нарушения психики. Они часто заболевали эпилепсией, кончали жизнь самоубийством, совершенно спивались. Но начальство могло предложить им, помимо ведомственного уважения, только обилие алкоголя, премии, ордена да вещи казнённых по дешёвке,» – заключает А. Тепляков [Там же, с.25].

Иногда, впрочем, алкоголя и иных благ не хватало и работники комендантских служб могли брать взятки. В августе 1921 г. комендант Славгородского политбюро М. С. Теплых (бывший комэск 26-й СД РККА, демобилизованный после трех ранений) вместе с сотрудником политбюро К. Ф. Дидякиным брал взятки самогоном от жен арестованных, обещая освободить их, взяв на поруки, но этого обещания не выполнили. Проверявший их дело помуполномоченного секретного отдела АлтгубЧК М. Г. Рыбаков отмечал, что в результате «у обывателей сложился взгляд на политбюро как на орган взяточничества и самопроизвола». Однако Рыбаков предложил простить Теплых – как имеющего «громадные» революционные заслуги, а Дидякина – как неопытного и молодого работника [Там же, с.26].

С нарастанием количества казнимых к исполнению активно привлекались сотрудники тюрем и даже оперативники ОГПУ. Архивные документы свидетельствуют о том, что в 30-е годы, при наиболее массовых казнях в Барнаульской тюрьме, когда число умерщвляемых в течение одного дня людей могло составлять уже сотни, расстрельная команда включала в себя значительную часть наличного состава местных чекистов – до четырех десятков человек. Однако, в исследуемые нами времена единовременным казням в Барнауле подвергались группы максимум в десятки человек. такой же по количеству характер носили казни политзаключенных в Бийске. Так, например, уже в 1930 г., в ночь с 9 на 10 апреля в Бийске было расстреляно сразу 44 человека [113, л.125].

Активным сторонником привлечения оперативников к казням А. Тепляков называет Ивана Жабрева. На посту начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ он «сознательно вязал свой аппарат кровавой порукой, одновременно воспитывая у следователей чувство безнаказанности: сами арестовали сотни крестьян по поддельным справкам о кулацком происхождении, сами пытали, сами тайно и расстреляли». Здесь речь идет о расстреле в апреле 1933 г. 237 алтайских крестьян (включая отца Василия Шукшина), в котором участвовало 37 сотрудников оперсектора во главе с помощником Жабрева. Участник чудовищной казни барнаульский чекист М. А. Клеймёнов несколько месяцев спустя в знак протеста против беззаконий дезертировал из ОГПУ и, после неудачной попытки бежать в Китай, перешёл на нелегальное положение [238, с.31,32].

В мемуарах также описаны случаи того, что к участию в расстрелах могли привлекаться гражданские представители режима – например, партработники. Это зачастую рассматривалось как акт лояльности, своего рода «присяга кровью». А. Тепляков приводит факты добровольного участия в расстрелах двух начальников кирпичного завода при Бийском изоляторе в 1933—34 г. – М. Ф. Трунова и Павлова. Также, как свидетельство подобного волонтерства и советской эмансипации женщин, он цитирует акт казни от 15.10.1935: «Я, судья города Барнаула Веселовская, в присутствии п/прокурора Савельева и п/нач. тюрьмы Дементьева… привела в исполнение приговор от 28 июля 1935 о расстреле Фролова Ивана Кондратьевича» [238, с.33].

8.9 Казнь офицеров на Павловском тракте. Однако, если речь идет о сколько-нибудь массовых казнях политзаключенных в Барнауле в 20-е годы, в нашем распоряжении все же имеются подробные современные материалы об одном таком инциденте. Речь идет о случайно найденных в 2009 г. в ходе строительных работ в районе Павловского тракта останках 33-х (число носит приблизительный характер) человек – 20-30-летних мужчин. Проведенные исследования позволили восстановить дату казни – середину 1923 г. (скорее всего, конец мая).

Социальный состав казненных предположительно позволял идентифицировать их как минимум, по преимуществу, бывших белых офицеров. Об этом свидетельствовали сохранившиеся элементы военной одежды (фрагмент погона, гербовая пуговица, английская форма) и обуви (ботинки военного образца под обмотки и сапоги характерного фасона, употреблявшиеся в армии Колчака). О нерядовом характере казненных могли говорить найденные с останками вещи – два золотых креста, золотая цепь, медные медальоны, мундштуки, кольцо с гравировкой «Марiя», расчески, зубная щетка, импортные химические карандаши – из Японии и чешский «Кох-и-Нор» и др.

Тогда удалось восстановить личность лишь одного из казненных – идентифицированного как служившего в 3 Барнаульском полку капитана Николая Осиповича Кузьменко. Найденные в кошельке его документы и дневник свидетельствуют о том, что он был арестован в декабре 1922 г. ГПУ во Владивостоке, затем освобожден. В апреле – мае 1923 г. он ехал на поезде из Приморья в Новониколаевск, где, вероятно, был вновь арестован (по другой версии, он не выходил из заключения и мог быть этапирован по железной дороге из Приморья в Барнаул). Последняя запись в дневнике сделана 22 мая: «Отправились в Барнаул из Новониколаевска».

Дело и документы о казни историкам найти не удалось. Значимым представляется тот факт, что казненные были преимущественно зарублены (или добиты) холодным оружием (рубленные раны были обнаружены на 22 черепах). Тела были захоронены в небольшом овраге, при этом с них не были сняты ценные личные вещи, одежда и обувь. Дисциплинарные ограничения мародерства в этом случае свидетельствуют о формальном характере расправы – несмотря на отсутствие так и не найденных документов, она выглядит именно казнью.

100 лет назад это была пустынная степная местность. Место казни находится на расстоянии 5—6 км от границ тогдашней городской застройки Барнаула. Вероятно, партию смертников вели туда под конвоем по существовавшей уже тогда и примерно совпадавшем с современным Павловским трактом дороге Барнаул – Новомихайловка (современный Аэропорт Барнаула) – Шахи – Павловск. Высказываются версии о том, что они могли быть отправлены на казнь сразу же после прибытия в Барнаул. Однако, никаких документальных подтверждений этому нет. Ясно лишь, что речь идет о массовой казни в ходе этапа (вероятно, постановочного) с использованием холодного оружия преимущественно бывших офицеров Белой армии, как минимум, частью привезенных в Барнаул. Место казни и захоронения явно носит случайный характер и было выбрано по своей удаленности.

19 декабря (в день исхода Белой армии из Барнаула) останки казненных были перезахоронены на Булыгинском кладбище.

8.10 Некрополь у Барнаульской тюрьмы. Впоследствии многолетним местом казни и захоронения тел политзаключенных стала территория вокруг б. Богородице-Казанского женского монастыря, где с 1925 г.66 (и по настоящее время) в Барнауле действуют тюремные учреждения. Точное число похороненных здесь жертв репрессий советского периода неизвестно. Историки, обсуждая этот вопрос, в своих оценках называют цифру до 30 тысяч человек. Здесь нашли свое последнее место и десятки героев нашей книги. К финалу советской эпохи сохранилась лишь незначительная часть этого некрополя, большей частью за долгие годы уничтоженного строительными работами в ходе позднесоветского расширения тюремного комплекса.

Существование этого (и подобных ему) некрополей десятилетиями держалось в тайне. Обоснование такого подхода мы можем найти в предварявшей массовые казни 1937 г. установочной речи начальника УНКВД по ЗСК Сергея Миронова (25.7.1937). «Чем должен быть занят начальник оперсектора, когда он приедет на место? Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение, и место, где закапывать трупы. Если это будет в лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн и потом этим дерном покрыть это место, с тем, чтобы всячески конспирировать место, где приведён приговор в исполнение – потому что все эти места могут стать для контриков, для церковников местом [проявления] религиозного фанатизма. Аппарат никоим образом не должен знать ни место приведения приговоров, ни количество, над которым приведены приговора в исполнение, ничего не должен знать абсолютно – потому что наш собственный аппарат может стать распространителем этих сведений…» [238, с.53].

В апреле 1989 г., прошла экспедиция по поиску места этого захоронения. Площадкой стала опушка бора между локацией «Лесной пруд» и существовавшими на тот момент строениями тюремного комплекса. Часть находившегося здесь места массового захоронения свидетельствовала о том, что тут погребены от нескольких десятков до нескольких сотен казненных. Датировка захоронения позволяла отнести его к середине 30-х годов. Затем здесь был сооружен памятный знак (открыт 20 августа 1991 г.). С этого времени некрополь жертв репрессий в Барнауле существует и имеет охраняемый законом статус.

Мемориал на некрополе в ленточном бору возле Барнаульской тюрьмы.

Однако, открытым остается вопрос о дате возникновения этого места казней/захоронения. Несомненно, что лес возле тюрьмы был местом казни и захоронения тел жертв в 30-е годы (и долгое время позднее). Есть серьезные основания полагать, что этот статус территория в Барнаульском ленточном бору возле тюрьмы приобрела как минимум с 1929—30 г. Именно с этого времени казни политзаключенных становятся в Барнауле регулярными и массовыми (часто, по нескольку десятков человек единовременно). Любые альтернативные места казней к тому времени просто не могли обеспечить такой объем исполнения в устраивающем Органы «тихом» режиме. Однако, я не могу уверенно сказать – в каком именно году сюда была перенесена площадка для казней? Можно лишь говорить, что это произошло в период с 1925 (а, учитывая задержку с фактическим переездом ИТД, скорее с 1927) по 1929 год.

В одном из сел Мамонтовского района 1 мая ознаменовалось вместо традиционной демонстрации лояльности новому режиму, целой эпопеей разнообразных протестных акций местных жителей.

Донесение Барокротдела ОГПУ (10.5.1930): «В селе Долгово Мамонтовского района утром 1 Мая были обнаружены расклеенные [листовки] следующего содержания:

1) Да здравствуйте Долговские, временное правительство и коммуна, дожидайте нас в гости, приедем корчевать коммунарские горелые пни и пенечки. 2) (Написано на татарском языке) «Дожидайте горных орлов, довольно нам биться по скалам и утесам, время нам выйти на ровные степи» [5, л.84].

А за несколько часов до появления листовок, в ночь на 1 мая в этом селе «произошел целый ряд эксцессов следующего характера: ночью к церкви стало собираться кр-н – до 200 чел., со стягами и топорами в руках, собранные ударом в набат, среди которых раздавались крики: „Кто позволит себе выступить на демонстрации 1-го мая – будет убит“. В эту же ночь в нардоме, во время торжественного заседания райисполкома, были выбиты окна», – сообщает УЧОСО полпредства ОГПУ по Сибкраю [75, л.246].

Утром 1 мая в Славгороде утром были обнаружены расклеенными сразу 16 листовок-лозунгов: «Долой Советскую власть», «Долой Соввласть. Да здравствует Временное правительство». Вскоре, во время демонстрации и митинга в городе было брошено 2 аналогичных листовки, которые сразу же были изъяты.

А в райцентре Ключи на митинг 1-го мая крестьяне не явились, а вместо них к трибуне было подброшено 8 дохлых кур [75, л.241].

«В селе Шелаболиха Павловского района 1 Мая на митинге представлено было слово средняку Гритишникову, который с трибуны заявил: «Коммунисты заключили договор с буржуями, чтобы нас окончательно опутать, не надо им доверять, нас всюду обманывают, мы напрасно здесь знамена треплем. Да здравствует Соввласть! Долой обман!» Крестьяне ему аплодировали.

В селе Лебяжьем Павловского района на митинге выступил середняк Василькевич, который сказал: Коммунисты партизан не ценят, издеваются над ними, мы завоевали власть, а они теперь управляют. Да здравствует чистая Соввласть! Долой паразитов земли!»…

В пос. Успенском Алейского района бедняк Рябченко говорил: «Власть над мужиками смеется, нас хотят добить совсем, а крестьянин бессилен. Они были бы сильнее, если у крестьян был свой союз»…

Село Борисово Залесовского района Пятайкин… говорил: «Вы говорите, чтобы все шли в коллектив. А из коллективов ничего не выходит, сейчас там и жрать нечего… Опять видно подходит 21 год – что придется начинать сначала, такими порядками начинают насильно заставлять брать пики» [5, л.33—34].

9.3 Крестьяне – о бунте, пока лишь словами. Серию высказываний алтайских крестьян (в мае 1930 г.), выражающих охватившие их настроения о готовности к бунту против Соввласти (в качестве реакции на созданный ею массовый голод), содержит докладная записка Барокротдела ОГПУ.

«Панкратов Антип, бедняк, село Ивановка Шадринского района. В сельсовете в присутствии 10 человек сказал: «Все равно еще немного и все голодные будут вынуждены организоваться для восстания, да и нужно будет организоваться. Эти гады (уполн.) ездят к нам и мутят нам головы со своим просвещением, вот ухлопать их несколько, тогда не будут ездить».

Простынин Василий (поселок Крутой, Чистюньский район): «Коммуны долго жить не будут, везде и всюду идут бои, в Бухтарме уже две недели не утихает орудийная стрельба. На Урале сейчас идут сильные бои, в Учпристани уже приготовлено 1000 винтовок, везде шныряют разведки, у нас скоро тоже полетят мухи (пули), как только пройдет вода, как со всех коммунаров и коммунистов полетят головы, всех порубят на куски».

Кривчикова Анна, кулачка, село Шатуново, Залесовский район: «Приехал из Барнаула у меня сын и рассказал, что четыре державы во главе с папой римским объявили войну, скоро обезоружат наших насильников, скоро они отцарствуют».

Фролов Алексей, село Володарка, Чистюньский район: «В Чумышском районе организовался большой отряд, банды из всех сел и эта банда скоро придет сюда».

Елисеев Дмитрий, бывший спекулянт, Шмаково, Залесовский район: «В Алтайских горах много организовалось банд, банды производят разгром всех коммун, убивают коммунаров и с ними ничего не могут красные войска сделать, так как они хорошо вооружены и пользуются ущельями».

Щукин – зажиточный, село Калманка (приехал с Турксиба): «Около Семипалатинска создана банда около 4000 человек бьют коммунистов и коммунаров» [5, л.63—64].

9.4 Вилы, топоры и дубины. Случаи активного сопротивления крестьян показывают, что оно повсеместно носило традиционные для этой группы черты – отсутствие организации и необеспеченность ресурсом. Против правящей Россией мощной диктатуры возмущенные произволом алтайские крестьяне выходили чаще всего с голыми руками. Опираясь на социальную структуру традиционной сельской общины, крестьяне (в большинстве – женщины) быстро и эффективно собирались на протест – чаще всего толпами в несколько сот (иногда – до тысячи) человек. Однако, затем чаще всего протест быстро выдыхался. Достигнув ближайших целей – сиюминутного пресечения выселения земляков или конфискации у них имущества, разбития амбара с запасами зерна и т. п. – протестующие обычно расходились. Этот тип массовых волнений в оперативной документации ОГПУ получил название «волынка».

Иной характер волнения принимали, когда возникало активно противостояние с низовым аппаратом власти на местах, или когда у крестьян оказывались ведущие их лидеры. Тогда крестьяне вооружались подручными сельхозорудиями и противостояние могло закончиться кровью.

9.5 Волнения в Ребрихинском районе. Массовые волнения в Ребрихинском районе шли почти без перерывов всю первую половину 1930 г., завершившись попыткой восстания и массовыми арестами.

Сложившаяся в этом алтайском районе чрезвычайная ситуации фактически была прямо спровоцирована партийными властями Барнаульского округа. На рубеже 1929—30 г. окружком ВКП (б) несколько раз подвергал руководство района упрекам за мягкотелость в проведении коллективизации. В районе в колхозы загнали лишь 3,9% крестьянских хозяйств, почти не шел процесс выселения крестьян из их домов и распродажи имущества «за налоговые долги». Еще в феврале 1930 г. прошел последний, репрессивный «тур» – Барокружкомом ВКП (б) было распущено бюро Ребрихинского райкома партии, и отданы под суд секретарь райкома Вакарин, председатель райисполкома Колодей и уполномоченный окрисполкома в районе Полежаев [4, 1930, 17 февраля]. Партийными властями округа было решено организовать в Ребрихе публичный показательный процесс. Рассмотрев вопрос «О ребрихинском деле» и заслушав информацию окрпрокурора Мальцева, Бюро Барокружкома ВКП (б), 1.3.1930 решило: «Процесс провести в самой Ребрихе, поручив тов. Мальцеву и Иванову67 перенести центр тяжести судебного разбирательства на халатность, отсутствие работы по коллективизации, отсутствие сбора семян, недостаточный нажим на кулака, отсутствие работы с батрачеством и беднотой и т.д.» [34, л.86].

Открытый процесс в Ребрихе, однако, начался лишь 4 апреля. К тому времени обстановка в районе была полностью дестабилизирована – в том числе, усилиями бригад «кризисных управленцев», присланных туда из Барнаула. О человеческом качестве этой публики хорошо говорит тот факт, что в их состав попал даже будущий резонансный преступник – прибывший на Алтае коллективизатор, «ленинградский рабочий», бывший член ВКП (б) Булавин, несколько месяцев спустя осужденный на публичном процессе в Барнауле за убийство в Ребрихе вышедшей за него замуж и быстро надоевшей ему местной девушки и растрату казенных денег.

Свою роль в дестабилизации этой округи сыграло и развертывание в южной части Ребрихинского района, на расстоянии 26 км от райцентра, одного из четырех в Барнаульском округе спецпоселков для выселенных в ходе коллективизации крестьян [62, л.52]. Все это сделало Ребриху одном из центров протестов против коммунистического режима на Алтае.

Возможно затяжка с показательным процессом над местными вождями могла быть связана и с тем, что барнаульское начальство решило взять в этом мутном деле паузу и осмотреться – март с полосой крестьянских восстаний, появлением статьи Сталина «Головокружение от успехов», смены руководства Барокружкома ВКП (б), явно дезориентировало головы местных партийных вождей. Тем не менее, процесс над руководителями в Ребрихе начался и с 7 по 9 апреля огромные передовицы с репортажами о нем публиковал «Красный Алтай»68. Содержание обвинений руководителей района (в изложении партийной прессы) по-прежнему было крайне невнятным, но в целом они в основном сводились к тому, что подсудимые недостаточно интенсивно загоняли крестьян в колхозы и проводили репрессии против «кулаков».

Начатый с невероятным для Алтая пафосом процесс, однако, завершился, пшиком. На фоне практиковавшихся в эти месяцы ОГПУ массовых казней повстанцев и просто недовольных, подсудимые (все они, кроме Глазова с его тулупом, покаялись и признали вину) получили невероятно мягкие приговоры: Вакарин и Колодей – по году условно, Полежаев – полгода условно69.

Тем временем, серия протестов вокруг распределения семенного зерна в Ребрихе (возникших, как и везде тогда на Алтае, на фоне голода), здесь началась еще в феврале. Однако, к маю пожар протеста охватил уже весь район – и пиком его стал случай, когда сотни возмущенных произволом власти местных жителей пытались воспрепятствовать выселению своих земляков.

Первым зафиксированным ОГПУ значимым инцидентом в Ребрихинском районе стало нападение крестьян 3 февраля в селе Малая Боровлянка на активистов, пытавшихся конфисковать имущество у местного жителя – «при изъятии, описанного за несдачу семянного фонда, имущество кулака ТАРАСОВА собравшиеся родственники последнего, в числе 6-ти человек, не дали комиссии произвести отчуждение имущества. Комиссия захватив председателя и члена с/совета вторично пошла к кулаку ТАРАСОВУ, где была встречена толпой в 120 человек, состоящая преимущественно (на 75%) из женщин, которая набросилась на членов комиссии, нанеся последним несколько ударов и только после того, как пред. с/совета было произведено два выстрела вверх – толпа разошлась… Арестовано несколько кулаков» [75, л.71].

А 1 апреля 1930 г. в селе Большая Боровлянка толпа в 300 человек (60% женщины) препятствовала выселению кулаков, пытались разогнать активистов, сообщается в записке по прямому проводу в УЧОСО полпредства ОГПУ. Волнения были подавлены – четверо протестовавших против репрессий арестованы (Маралины, Шилнов, Мартыненко) [24, л.10].

Далее широкую картину развернувшихся в районе в апреле-мае массовых протестов вновь дает УЧОСО ПП ОГПУ по СК: «В с. Подстепное, Ребрихинского района, 27/IV-с/г. было созвано собрание бедноты о результатах работы комиссии по распределению 1671 пуда семматериала между бедняцко-середняцкими единоличными хозяйствами. На данное собрание кроме бедноты собралось почти все село и сразу же после сделанной информации о распределении семян, из толпы послышались крики: «Неверно»; «неправильно распределили» и т. д., благодаря поднявшегося крика и шума – собрание было сорвано. 28/IV-с/г. толпа до 250 человек, собравшись у нардома, требовала открыть собрание для продолжения сорванного вчера и получила отказ от пред. сельсовета, силой заставила его открыть таковое и, избрав президиум, наметила следующие вопросы:

1). распределение семян из фонда сельККОВ; 2). распределение из кооператива картошки, принадлежащей Алтсоюзу; 3). о предупреждении пред. Коопхлеба не давать вывозить семена; 4). о перевыборах комиссии по распределению семян; 5). об оплате за размол не хлебом, а деньгами; 6). о восстановлении раскулаченных кулаков и возвращении их из ссылки; 7). о заброске семян; 8). о прошедшем плане хлебозаготовок и 9). о выявлении участников производивших экспроприации.

В толпе слышались крики: «Нам не надо никаких общественных организаций», «что это за власть, которая морит людей без хлеба и заставляет голодать семьи кулаков». Попытка восстановить на собрании порядок, не увенчалась успехом и толпа, не разрешив поставленных вопросов, с шумом и криком разошлась.

На место для урегулирования вопроса выехал Упол. О [круж] К [ома] ВКП (б) и член Райкома партии».

Еще одним центром протеста в Ребрихинском районе стало село Белово, где, по сообщению ПП ОГПУ, «идут массовые волынки»:

«29/IV-с/г. из собравшейся на кладбище (для проведения родительского дня) толпы, выделилось 30 чел., во главе с бедняками ПОДОПЕЛОВЫМ, СТАРОДУБЦЕВЫМ и середняком ЗАЦЕПИНЫМ, которые направились на паровую мельницу, открыли кузницу и сковав запоры – закрыли ими все хлебные (общественные) амбары, требуя от зав. мельницей ключи. Пытались избить зав. мельницей и присутствовавшего милиционера, в результате чего последние вынуждены были скрыться. Затем указанная группа пошла к сельсовету, где к этому времени собралась толпа, требовавшая открытия общего собрания, которое, под угрозой расправы, председателем сельсовета было открыто, и выбрала делегацию в РИК с требованием раздачи всего находящегося в Белово продсемфонда.

30/IV-с/г. по возвращении из РИК’а делегации, ударом в набат было собрано все село и на заявление последней: «Хлеб полностью не дают» – в толпе слышались крики: «Бей их!», «дави их!» и кем-то из толпы были нанесены удары активисту ЛУКЬЯНОВУ (зав. мельницей). После чего избрана комиссия по раздаче хлеба.

После описанных эксцессов, в селе Белово было роздано единоличникам 1924 пуда семян и 500 пуд. продхлеба, но несмотря на это, «волынка» не ликвидировалась, а наоборот приняла еще более затяжной характер. Единоличники категорически отказались ехать за получением 1320 пудов семян в село Шелаболиху (за 60 верст от Белово) и от получения 400 пудов кулацкого хлеба, заявляя: «Пусть в Шелаболиху едут коммунары, а кулаки берут свой хлеб» – требуя раздачи всего семфонда, находящегося в селе Белово. В результате 6-го мая собралась толпа до 300 чел., которая избрала комиссию, поручив ей в течение ночи распределить 2500 пуд. оставшихся семян, предназначенных для двух местных коммун. 7-го мая комиссия приступила к раздаче семян единоличникам, оставив только одной коммуне по 30 фунтов на едока. Руководителями этого выступления являются бедняк ПОДОПЛЕКОВ и середняк ЛОЖКОВ.

Волнения используются местными кулаками, которые, заняв обратно свои дома, ведут открыто повстанческую агитацию. Местные партийцы и сельактив, растерявшись, не принимают никаких мер, а предсельсовета бежал.

По партлинии на место выехали работники РК и ОК ВКП (б). Приняты меры к охране амбаров. Окротделом ОГПУ производится расследование и принимаются ряд оперативных мер».

Массовый бунт имел место также и в райцентре – Ребрихе.

«По телеграфным сведениям в с. Ребриха того-же района, 30/IV-с. г., в момент приезда коммунаров на мельницу за получением хлеба, около последней собралась толпа до 150 человек, которая с криками: «Не дадим увозить хлеб, мы голодные!» – не допустила отгрузку, требуя немедленной раздачи хлеба крестьянам, угрожая разгромить все хлебохранилища. Пришедшие на место происшествия секретарь Райкома и Упол. ОК ВКП (б) – не могли уговорить толпу, а последнему кем-то из собравшихся был нанесен удар. К ночи толпа разошлась, выставив к мельнице свой караул в 20 человек.

5/V – толпа до 200 человек вновь собралась около РАО70, требуя освободить арестованного, за избиение активиста, бедняка, также угрожая разгромом амбаров. Волынка была ликвидирована только по прибытии в Ребриху охраны, после чего единоличники сняли с амбаров замки» [75, л.251—252].

В мае волнения в Ребрихинском районе на фоне голода продолжали нарастать. «В Ребрихинском р. в селах Сарай и Клочки единоличники категорически сопротивляются вывозу с мельницы хлеба местным коммунам по мотивам „мы сами голодные“. В с. Шадрино того же района по инициативе кулачки Поскотиновой толпа 80 женщин произвела налет на проходивший по селу обоз с гарнцевым сбором, попытка растащить хлеб не удалась, Поскотинова арестована, в 15 колхозах района отмечается голодание, в некоторых коммунах питаются исключительно жмыхами,» – отмечалось в обзорной записке по прямому проводу Ягоде от ИНФО ПП ОГПУ по СК (на 25 мая) [108, с.196].

При разработке повстанческой организации «Свободные», Ребрихинский район рассматривался ОГПУ как один из ее опорных пунктов. Именно здесь, в селе Пеньки, прошел 14 июля 1 съезд делегатов «Свободных».

Однако, накануне даты восстания (28 июля) в села, где, как утверждали чекисты, действовали группы «Свободных», были введены вооруженные отряды. В частности, в Ребриху прибыло примерно 200 сотрудников ОГПУ, милиционеров «с пулеметами», усиленных партотрядом, были произведены массовые аресты [83, т.5. л.16]. Смогли ли они полностью предотвратить вооруженное выступление – уверенных данных нет. В документах ОГПУ не сообщается о вооруженных стычках на территории района. Между тем, ряд арестованных по делу в протоколах допросов уверенно упоминает о таких боях.

Это, например, содержащий едва ли не самую трагическую и трогательную картину того года, финальный документ о протестах в Ребрихе – показание в ОГПУ обвиняемого по делу «Свободных», священника Терентия Потапкина71. «О том, что в Ребрихинском районе было восстание я никому не говорил, так как сам об [нем] услыхал только когда будучи арестованным, проезжал через с. Шахи, от карауливших меня в с/совете исполнителей, которые сказали мне, что в Ребрихе было восстание, т.к. оттуда провезли несколько автобусов72 крестьян со связанными руками» [83, т.8. л.162].

Объем и продолжительность протестов в Ребрихинском районе беспрецедентны, однако весной 1930 г. массовые бунты крестьян в алтайской глубинке пошли сплошной волной.

9.6 Тальменский район. Крестьяне напали на изымающих зерно советских активистов и местных чиновников и в Тальменском районе. Описание инцидента содержится в отправленном 12 марта 1930 г. совсекретном рапорте ВРИД начальника Барокрадмотдела Машинского в Сибкрайадмуправление. «Доношу, что 11 марта с/г в селе Луговом Тальменского района кулаки лишенцы напали и избили бригадиров, собирающих семфонд и отобрали 20 рублей денег. Затем трое кулаков этой же шайки зашли в Сельсовет и избили Зам. Председателя Сельсовета и Председателя коммуны… Шайка кулаков, совершивших перечисленное, в числе пяти человек арестована. Подробности будут сообщены дополнительно,» – пишет руководитель барнаульской милиции [46, л.88].

Подробности продолжившегося месяц спустя бунта в Тальменском районе мы найдем в сводке УЧОСО ПП ОГПУ по СК: «В селе Старо-Крайчиково, Тальменского р., вернувшись из бегов кулаки СМОЛКИН, ТРОШИН и САТУНКИН, повели усиленную агитацию среди крестьян за выход из коммуны, всячески им угрожая.

14/IV явившись на общее собрание подняли шум, чем сорвали собрание.

15/IV с. г. указанная группа, собрав 8 ч. (из которых 5 кулаков, 1 зажиточный и 3 середняка), явилась в потребкооперацию, где в это время беднота проводила сортировку семфонда бедноты. С целью вызова скандала, пришедшие стали хулиганить: бросать грязь в чистое зерно, толкали бедняков, переносивших мешки с зерном, а когда это не помогло, они стали придираться к весовщику БОРИСОВУ, кандидат ВКП (б) и один из этой группы КОНДРАТЬЕВ (спекулянт), подскачив ударил его, отчего БОРИСОВ упал, а остальные пришедшие стали его избивать. В избиении активное участие принимала кулачка СМОЛКИНА, которая вцепившись в волосы БОРИСОВА – вырвала горсть волос.

На поднявшийся шум сбежалась толпа до 700 человек, среди которой раздавались выкрики: «бей коммунистов и бедняков». Выступивший на защиту БОРИСОВА агроном Рай [з] о СЕМЕНОВ, демобилизованный кр-ц, активист, был также избит. После этого кулак ТРОШИН Роман взобравшись на возвышенность призывал собравшихся «Довольно братцы терпеть, приходите завтра с топорами и ломами, будем ломать амбар и делить хлеб», а кулак СМОЛКИН бегая, кричал: «Давайте бить коммунистов, комсомольцев и активистов, за это нам ничего не будет, т. к. в городе Барнауле уже всех коммунистов перебили и там Соввласти уже не существует, власть теперь у нас в руках» [75, л.229].

Смолкин был не так уж неправ – именно в это время в Барнауле шли массовые голодные волнения рабочих (слухи о которых, вероятно, дошли в недалекий от города Тальменский район). Однако, если на репрессии против рабочих власти тогда не решились, волнения в Тальменке завершились печально – в итоге там было арестовано 12 человек инициаторов и активных участников «волынок».

9.7 Тюменцевский район. «По телеграфным сведениям в селе Тюменцево, того же р-на – 26/IV в -с. г. собравшаяся толпа, угрожая требовала от РИК”а выдачи хлеба, а 27/IV – толпа женщин из 200 человек, под руководством кулаков КУЗНЕЦОВА, КОВЕШНИКОВА и жены б [ывшего] /б [елого] офицера БОЛЬШАКОВОЙ, разбив амбар СельККОВ73 растащила 40 пудов хлеба. Толпа угрожала расправой с работниками Райкома и Райисполкома. Кроме того были попытки подстрекательства к разгрому амбара Союзхлеба, но принятыми со стороны РАО мерами дальнейшее хищение было приостановлено». Инициаторы протестов были арестованы, сообщается в сводке УЧОСО ПП ОГПУ [75, л.235].

9.8 Ключевский район. Еще один эпизод произошел, согласно сводке УЧОСО ПП ОГПУ по СУ 26 мая в поселке Попасное, где «толпа женщин и мужчин в 50 человек, под руководством САНКОВОЙ (соцположение выясняется) – с криком: „Давай хлеб“ подошла к с/совету, и пытаясь избить сторожа, намеривавшегося оказать сопротивление, ворвалась в сельсовет, где подняв шум и крик: „Если не дадите сегодня хлеба, то завтра разобьем общественный амбар и заберем хлеб“ – настойчиво требовала хлеба, закончилось разбором 125 пудов семфонда». Со стороны сельсовета не было принято никаких мер, а партячейка ударилась в панику, заявляя: «Это восстание» [75, л.235, 259].

9.9 Верх-Суетка и Знаменка. В селе Верх-Суетка (сейчас – райцентр Суетского района) произошел один из наиболее трагичных актов разыгрывавшейся той весной массового действия. Вот как рассказывает о поразивших буквально всех местных жителей событиях Сводка УЧОСО ПП ОГПУ.

«25/IV-с. г. в с. Верх-Суетке, Знаменского р-на74 по инициативе кулака КОШЕВАРОВА (впоследствии сбежавшего) к сельсовету собралась толпа в 120 человек (50 мужчин и 70 женщин) которая под угрозой насилия заставила предсельсовета и СККОВ открыть амбар с сортированным семфондом, откуда разобрала 199 цнт. семян. [В] ыехавшим на место упол. Окр. Отд. ОГПУ у некоторых участников „волынки“ установлено по 50 пудов своего продовольственного хлеба. Окр. Отд. ОГПУ приняты меры к розыску КОШЕВАРОВА и ведется расследование». [75, л.236].

Спустя несколько недель состоялась вторая серия суетской трагедии.

«Инициаторы массового выступления в с. Верх-Суетке, Знаменского р-на Выездной Сессией Славгородского Окрсуда 16/V-с. г. приговорены:

1) СПИТЧЕНКО Николай – кулак,

2) ЯГЛО Иван кулак и 3). ЧЕРЕДНИК Иван – кулак к высшей мере социальной защиты – РАССТРЕЛУ,

4) ПЕРШИН – середняк к лишению свободы на 5 лет

5) КОШЕВАРОВА Дарья – зажиточная и 6) РЫБЧЕНКО Лукерья – середнячка к лишению свободы на 3 года каждую, с поражением в правах на 5 лет, без конфискации имущества.

7) ЕВДАН Ольга и 8) ЕВДОН Анна (обе кулачки) к высылке в отдаленное место Сибири, первую на 10 лет и вторую на 5 лет, с соединением отбытия ссылки ЕВДОН Анной в течение первых 2-х лет с принудительными работами.

После вынесения данного приговора (дело слушалось в В-Суетке) на площади собралась толпа около 1000 человек, которая с криком и шумом делала попытки освободить осужденных и произвести расправу над судом. Принятыми мерами со стороны члена суда РАБИНИНА и пом. прокурора ТРОИЦКОГО, мобилизовавших местных партийцев и коммунаров, осужденные, под конвоем последних, были вывезены, а вся толпа с плачем сопровождала их» [75, л.308].

Почти такие же события, как в Верх-Суетке, произошли в этот же день в тогдашнем райцентре Знаменка.

«25/IV-с. г. в с. Знаменке, того же района к пред. Райисполкома явилась толпа женщин и числе 50 человек, с настойчивым требованием выдачи продхлеба, угрожая, в случае отказа, взломать амбар и самовольно растащить хлеб». [75, л.236]. Справка ИНФО ОГПУ о продовольственных затруднениях на Северном Кавказе и Сибири (27.05.1930) описывает их требования: «Зашли в кабинет [председателя] райисполкома и с угрозами стали кричать: „Не уйдем, пока не дадите хлеба!“, „Мы мирным путем от этой сволочи ничего не добьемся, пойдем всей партией по квартирам служащих и будем отбирать весь имеющийся хлеб!“ Раздавались антисоветские выкрики с предложением разобрать семфонд и т.д.» [65, с. 363].

В итоге противостояния власти временно пошли назад: остронуждающимся 10-ти хозяйствам был выдан продовольственный хлеб, после чего собравшаяся толпа разошлась.

9.10 Завьяловский район. В этом ныне известном своим курортным потенциалом районе в начале мая 1930 г. вследствие голода и недостатка семян также прошла серия крупных волнений.

«В с. Глубоком 4-го мая с. г. население согласно вынесенного общим собранием (в числе 700 чел.) постановления – разобрало 350 центнеров семзерна, принадлежащего сельККОВ. Прибывших на место происшествия для предотвращения разбора семян, пред. РИК’а и Нач. РАО – толпа пыталась обезоружить, требуя раздачи зерна, принадлежащего Райколхозсоюзу и угрожая в случае отказа через два дня самолично разобрать таковое.

В с. Завьялово, того же р-на, общее собрание крестьян послало во ВЦИК на имя т. Калинина телеграмму с просьбой дополнительной выдачи семян на посев. В РИК прибыла делегация из с. Гилево-Лога с просьбой выдачи продхлеба и семян на посев. В с. Овечкино на общем собрании крестьян избит секретарь ячейки ВКП (б) – лени [н] градский рабочий, СТЕПАНОВ, после чего население разобрало принадлежащий сельККОВ хлеб. На место для расследования выехали Упол. Окротдела ОГПУ и Пом. Прокурора,» – сообщает УЧОСО ПП ОГПУ [75, Л.253—254].

9.11 Мамонтовский район. 7 мая в селе Кадниково толпа численностью до 200 женщин «напала на секретаря местной партъячейки и угрожая ему расстрелом, предложила раздеться. Секретарю удалось бежать, при чем во время бегства ему в спину был нанес [е] н удар кирпичем. В дальнейшем толпа с требованием семян приходила в сельсовет» [75, л.260].

9.12 Каменский округ. В деревне Соколово Каменского района толпа женщин в конце мая разбила замки в амбаре ККОВ и растащила 48 пудов семян. Аналогичные инциденты были отмечены ОГПУ в Панкрушихинском и Кочковском75 районах, говорит Справка ИНФО ОГПУ о продовольственных затруднениях на Северном Кавказе и Сибири [65, с. 363].

9.13 Бийский округ. Женский бунт в Старо-Белокурихе. В мае 1930 г. в Бийском округе прошла серия крестьянских голодных бунтов. ИНФО ПП ОГПУ по СК в записке по прямому проводу Ягоде (на 25 мая) сообщает о 4 таких новых случаев волнений. В с. Последниково Ельцовского района 17 мая толпа женщин не допустила отгрузки семян. В с. Березовка Михайловского района толпа из 200 женщин не допустила вывоза семфонда. В с. Карабинка Новиковского района 19 мая группа из 23 батраков и бедняков категорически требовала в сельсовете снабжения продовольственным хлебом и послала делегацию в райисполком с этим требованием. В с. Букреево 24 мая толпа из 50 женщин требовала в сельсовете созыва общего собрания с целью обсуждения вопроса о возврате высланных кулаков, заявляя: «Верните кулаков, они нас накормят, или давайте хлеба и семян». 25 мая толпа из 200 женщин явилась в сельсовет с аналогичным требованием [108, с. 196].

Еще одним типичным примером женского бунта была попытка 18—19 мая 1930 г. около 300 женщин в с. Старо-Белокуриха воспрепятствовать выселению кулаков. Она подробно описана Василием Гришаевым по материалам архивно-следственного дела [70, с.213—220]. После ряда столкновений там с местными советскими активистами (женщины избили несколько человек), один из них ранил участницу протеста выстрелом из ружья. В июне Бийское ОГПУ арестовало 14 участниц бунта, в том числе раненую Анну Попову, вскоре 10 женщин были отправлены в концлагерь на сроки 3—5 лет [70, с.218].

9.14 Протесты в Рубцовском округе. Два случая крестьянского бунта в мае описаны в записке для ПП ОГПУ по СК отдела ОГПУ в этом округе. В райцентре Угловском 19 мая общее собрание постановило разделить единоличникам семена ККОВ, а 20 мая толпа в 100 человек явилась в райисполком с требованием о немедленной выдаче этих семян, «волынка» была ликвидирована раздачей 300 пудов нуждающимся беднякам, однако ее инициаторы: торговец Ковалев, Семенова (ОГПУ характеризует ее как «жена бывшего бандита») были арестованы. В с. Салейке толпа из 50 женщин разломала амбар и растащила 50 пудов хлеба [108, с.196].

9.15 Голод и протесты летом 1930 г. Голод в алтайских селах продолжился и в июне. В этом месяце случаев нападений крестьян, пытающихся раздобыть на «большой дороге» пропитание, было не меньше. ИНФО ОГПУ в сводке за 5 июня приводит обзор нападений алтайских крестьян, ищущих себе пропитание.

«На почве продзатруднений в последнее время приняли широкие размеры явки толпами, главным образом единоличников, к сельсоветам и РИКам с категорическими требованиями хлеба. На этой же почве в ряде мест зарегистрированы массовые выступления, которые нередко принимают форму вооруженных налетов на амбары ККОВ и мельниц с целью захвата продовольствия.

Павловский район. В с. Арбузовка толпа в 60 человек у сельсовета потребовала у председателя сельсовета об удовлетворении хлебом, угрожая избить. Председатель сельсовета скрылся. Толпа отправилась к мельнице промкомбината, имея намерение захватить хлеб.

Шадринский район. В с. Тонька толпа женщин, выходцы из коммуны, прибыв в сельсовет, потребовала выдачи продуктов. После эта группа направилась в контору коммуны. По дороге встретила коммунарскую повозку с хлебом, на которую произвели налет, повозку разбили и хлеб в 100 пуд. растащили [72, с.949].

Завершим этот обзор волнениями в селе Сычевка Бийского округа – там 25 августа, по сообщению полпреда Заковского по прямому проводу в центральный аппарат ОГПУ, «на почве ареста кулаков, самовольно вернувшихся с места расселения, собралась толпа, преимущественно женщины – 300 чел., которая не допустила до ареста кулаков. Из толпы были выкрики: „Нам нужна Советская власть без коммунистов!“ Для охраны кулаков участниками волынки были выделены 40 чел. верховых патрулей, которые разъезжали по селу» [65, с.430].

9.16. Дорожные банды колхозников. Любопытным явлением тех месяцев стал «коммунарский бандитизм» – свой протест выражали тогда не только крестьяне-единоличники, но и члены и руководителя разного рода «коллективов». В условиях почти полного прекращения снабжения деревни промтоварами на Алтае была зафиксирована серия случаев, когда руководители колхозов формировали из своих подчиненных фактически банды, занимавшиеся грабежом/реквизициями на дорогах.

«Наряду с продовольственными затруднениями наблюдается также повсеместно полное отсутствие товаров первой необходимости, как-то: сахара, спичек, табака, керосина, кожевенных товаров и т. д. В отдельных местах в связи с отсутствием в местных ПО76 товаров некоторые колхозы выставляют по дорогам заслоны, которые производят у проезжающих из города возчиков самовольный захват товаров.

Чумышский район. В с. Кытманово коммунары, узнав о получении кооперацией махорки, пошли и всю полученную махорку в количестве 3 ящиков забрали.

Председателем Дмитро-Титовской коммуны в связи с острым кризисом в кожтоваре в целях добычи такового было на дорогу выслано несколько коммунаров, которыми были встречены проезжающие возчики с товарами, у которых коммунарами был изъят весь кожтовар» [72, с.949].

Подобные грабежи отмечались в столь же голодном 1931 г. Так, во время милицейских мероприятий по контролю над вывозом зерна в Сибири при хлебозаготовках милиционеры часто грабили крестьян, отбирая у них для себя различные продукты, при этом часто по указанию руководителей милиции [137, с.158].

Несмотря на внешнюю несерьезность, это явление «вынужденной преступности» было весьма значимым. Наблюдаемое здесь в максимально чистом виде, впоследствии оно на десятилетия стало базовым для поведения миллионов доведенных государством до предельного состояния людей: между дилеммой погибнуть от голода и лишений или украсть, как простые жители советской России, так и представители низовой части режима, часто были вынуждены выбирать последнее.

«Единственным путем для выживания некоторых советских граждан становилось совершение преступления,» – был вынужден признать по этому поводу занимающий явную провластную позицию алтайский «полицейский историк» Денис Кузнецов [137, с.91].

9.17 Поиски Беловодья. Наряду с активным протестом, жители Алтая часто выбирали пассивные формы его – прежде всего, пытаясь убежать от сатанинской власти в обетованные земли. Такая реакция является традиционной для Алтая – с момента появления здесь в 17 веке первых русских поселенцев.

Если жители Барнаула и других алтайских городов в такой ситуации, скорее, выбирали для переезда какую-нибудь активно развиваемую тогда промплощадку в Кузбассе – с высокими зарплатами и хорошим продуктовым снабжением, алтайские крестьяне, как и века назад, массово пытались спастись в горах и лесах.

В записке Ягоды и Евдокимова Сталину 15 марта 1930 г. отмечались попытки сибиряков спастись от чудовищного режима в глуши: «Также характерен групповой и одиночный уход махровых вооруженных контрреволюционных кулацких элементов в тайгу и горы с намерением „отсидеться“ известное время с тем, чтобы весной начать активные бандитско-повстанческие действия. Образующиеся из этих элементов банды уже сейчас при столкновении с нашими отрядами проявляют особую ожесточенность и упорство» [71, с.720].

Это массовое стремление отмечало и руководство ОГПУ на Алтае: среди жителей Барнаульского округа «усиливаются настроения за свертывание хозяйства и стремление к переселению в необжитые места, где они могут выйти из поля зрения финансовых органов: «Нужно отсюда убраться, здесь нам житья не будет, все будут давить индивидуальным налогом, в новом же месте нас знать никто не будет» [66, с.988].

О том, как это реализовывалось на практике, свидетельствует секретный рапорт Барнаульского окрадмотдела от 14 июня 1930 г.

«НачСибкрайадмуправления, председателю ОИКа и секретарю ОК ВКП (б)77

В дополнение к информационной сводке, направленной вам 9/VI с.г. к №595/с доношу, что за последнее время наблюдается перекочевка населения в поселки, примыкающие к Черновой полосе. По Верх-Чумышскому району проезжает ежедневно 10—15 семей. Переезжают под предлогом, что в Черни /тайга/ легче прокормиться. ВРИД Начальника Барокрадмотдела Пинаевский» [62, л.60].

Подобные тенденции ОГПУ отмечала и в соседних с Алтаем местностях, например в Новосибирском округе. «С 1-го января с. г. отмечается массовое переселенческое движение кулаков в тайгу, едущих через Баксинский р-н (ежедневно проезжает 150—200 и до 300 подвод). Переселенцы временно устраиваются в земляных ямах или без всякого разрешения занимают квартиры и все теплые помещения, вплоть до скотных дворов у старожилов, живущих ранее в тайге, последние продают свои постройки кулакам по повышенным ценам и уезжают в глубь тайги,» – сообщается 1 февраля 1930 г. в Оперсводке УЧОСО Полпредства ОГПУ по Сибкраю [75, л.51].

По свидетельству Георгия Волкова, работавшего в 1930 г. секретарем райисполкома в Быстром Истоке, в то время среди алтайских крестьян действительно широко распространились настроения о поисках Беловодья. Для их нейтрализации властями даже была проведена специальная кампания.

«Была одно время попытка двинуться за границу советскую. Где-то какая-то страна Беловодье в горах. Двинуться туда, на Беловодье. Собирались люди. А куда, где оно, это Беловодье – этого же никто не знает. Ну и в результате эти райкомовцы, райисполкомовцы собирали народ, объясняли: „Где же это Беловодье, никакого Беловодья нет, вам все это кулаки внушают. Колхоз единственный путь, другого пути нет“. Шум был, возня была – но никто не знает, что есть какая-то страна Беловодье и люди там свободны, никакой коллективизации нет. Где-то там в горах, где-то за Монголией. Разговоры эти поднимались где-то в 1931 г., в Быстроистокском районе» [67].

9.18 Борьба за информацию. Степень информированности алтайских крестьян о реальных событиях, происходящих тогда в стране, ожидаемо выглядит предельно низкой. Даже о событиях десятилетней давности – партизанской борьбе («бандах») времен Гражданской войны и антибольшевистских восстаниях начала 20-х годов их воспоминания спустя десятилетие часто точнее и адекватнее, чем рассуждения об окружающей их действительности. Слово «банда», впрочем, в этой среде не имело явно отрицательного смысла – анализ большого количества сохранившихся в архивах высказываний алтайских крестьян на эту тему показывает, что очень часто оно выступает как равнозначный синоним самодеятельно организованному ими партизанскому отряду.

«В горах и лесах банды жестоких и вооруженных мужчин… вне пределов власти и закона принудительно навязывали свою волю жертвам, используя грабежи и насилие. Бандиты одновременно бросали этим вызов экономическому, общественному и политическому порядку, провоцируя тех, кто держал в своих руках власть, закон и контроль над ресурсами,» – отмечал исследующий повстанчество и бандитизм социальный антрополог. Но при этом подобные банды часто имели потенциал стать центрами мятежа, восстания (чего всегда до дрожи боялись советские большевики). «Бандиты, по определению, отказываются подчиняться, находятся за пределами воздействия власти, сами являются потенциальными центрами власти и, следовательно, потенциальными мятежниками» [240, с.20,25].

В этой связи распространение информации о ходе массовых протестов против власти в 1930 г. стало важнейшим. И это соревнование власть выиграла. Крестьяне в 1930 г., как правило, ничего не знают о случаях близких реальных крестьянских восстаний и массовых беспорядков – о партизанском отряде Чупина (декабрь 1929 г.), восстаниях в Усть-Пристани и в Барабинском округе78 (март 1930 г.), о массовых волнениях в Ребрихинском районе (апрель 1930 г.) и в Старо-Белокурихе (май 1930 г.). Вместо этого среди них распространяются фантастические слухи о готовых прийти им на помощь «папе Римском и четырех державах», о восстаниях на соседних территориях Казахстана (в Рудном Алтае и Семипалатинске), в Алтайских горах. И лишь иногда в этой волне будоражащих слухов можно разглядеть отдаленные отголоски реальности – о голодном бунте в Барнауле, о восстании Толстоухова на Бухтарме.

Это свидетельствует об эффективности уже выстроенной к тому времени Советским режимом системы контроля над информационными потоками.

Сибирский коммунар читает стенгазету, агитирующую «за Советскую власть» [266, 1929, №1, с.43].

Хотя наполняющая их пропаганда (и сами пропагандисты) и вызывает у народа повсеместное презрение и откровенную ненависть (отчасти переходящую даже на часто срощенную с пропагандой советскую систему просвещения), власти явно удавалось уже тогда эффективно блокировать и контролировать каналы информационного обмена – как формальные (газеты, радио), так и неформальные – слухи и разговоры (через разветвленный аппарат сексотов).

Действовала на Алтае также и система перлюстрации почтовых отправлений (подразделение ведомства ПК – «политконтроля» ОГПУ), позволяющая местным властям эффективно контролировать переписку и изымать опасные для них письма. При этом местные руководители могли использовать ее и в своекорыстных интересах, пытаясь блокировать даже вполне лояльные к режиму, но опасные для их карьеры жалобы, отправленные руководству СССР. Такой случай, происшедший в Шелаболихинском районе, описан в секретной информполитсводке (15—30.9.1927) Барнаульского окружкома ВКП (б).

«В районе замечается недовольство некоторых партизан. Что их забыли, не ведут с ними никакой работы… В августе один из партизан, некто Королев, бедняк… раньше был в партии, но выбыл, согласованное другими партизанами подал в райком заявление с жалобой на невнимание к ним со стороны партии. После этого группа в 20 чел. написала заявление на имя Сталина, но оно было перехвачено Райкомом и не послано» [48, л.76].

Гравюра: женщина-агитатор в красном уголке [4, 1926, 21 февраля].

9.19 «Чувствовалось почти безвластие». Начавшиеся в январе-феврале 1930 г., десятки подобных описанным выше протестных инцидентов на Алтае, к лету 1930 г. стали реже и как ожидалось властями, казалось, бесследно «ушли в песок». Однако, оценки современников, наблюдавших за этими событиями, были другими.

К лету на фоне протестной волны жители Алтая по-прежнему массово ждали восстания против ненавистного режима, а местные власти большей частью были деморализованы и подавлены.

Интересный рассказ о динамике общественной атмосферы мы найдем в протоколе допроса в ОГПУ (5.8.1930) свидетеля по делу организации «Свободных» – малограмотного бедняка Михаила Анисимовича Золотухина (1901 г.р., б/п), из ставшего повстанческим центром села Вяткино.

«После того, как в апреле-мае сего года в селе Вяткино был растащен амбар с зерном, то среди населения, в том числе середняков и бедноты шли разговоры о том, что Соввласть стала не крепкой, что вот растащили амбары с зерном и нам ничего не сделали. „Вообще правительство разваливается… Даже в Учпристани теперь найдешь мало людей, которые стоят твердо за Правительство…“ Высказывались отдельные мысли вроде того, что теперь мы все можем и власти нам ничего не сделают… В июле месяце у нас в селе чувствовалась особенная напряженность и боязнь. Члены с/совета не стали ходить в с/совет, исполнители79 тоже. Чувствовалось почти безвластие и чье то подпольное командование» [83, т.1. л.46].

9.20 Протест становится вооруженным. Начавшись еще в конце 1929 г. в ненасильственных формах, градус противостояния в алтайском селе на фоне голода и террора потихоньку поднимался – к концу зимы крестьяне стали вооружаться и думать об уходе в банды. Пиком таких настроений стала середина лета – традиционное время перерыва в крестьянском рабочем календаре. «Те месяцы в сельскохозяйственном годовом цикле, когда пищи было мало и работы тоже мало, становились месяцами грабежей. Когда наводнения уничтожали хлеб, они умножали бандитов», – отмечал историк [240, с.23].

Местная же власть и коммунисты на Алтае, видя это «безвластие», начали разбегаться.

«На почве продзатруднений в ряде мест зарегистрированы массовые выступления, вооруженные налеты на амбары ККОВ и мельницы с целью захвата продовольствия. В Каменском окр. имели место 23 случая разбора семенных материалов. При возникновении указанных эксцессов массовая разъяснительная работа часто положительных результатов не дает. Сельский актив, партячейка и сельсоветы, опасаясь расправы, не показываются, а иногда разбегаются. В большинстве случаев эксцессы на почве продзатруднений ликвидируются удовлетворением требования толпы. В ряде случаев они заканчиваются разгромом общественных амбаров и самовольным разбором семян (Барнаульский, Каменский и др. округа).

На почве продзатруднений за апрель и май зарегистрировано 70 массовых выступлений…

Недостаток продовольствия также сильно ощущается среди сельских служащих: учителей, врачей, работников милиции и др. Среди некоторых групп сельских работников хлебный кризис до того обострился, что вызывает массовые тенденции к уходу с работы. В Рубцовском окр. от учителей и др. сельских работников поступило свыше 40 заявлений об увольнении ввиду отсутствия хлеба; получив отказ, все 10 подали заявления об увольнении. В Колыванском, Угловском и Локтевском районах Рубцовского окр. из-за отсутствия хлеба учителя уходят с работ,» – описывает ситуацию на 12 июня 1930 г. совсекретная справка ИНФО ОГПУ [72, с.966—967].

В результате ОГПУ приходит к выводу о том, что мирный протест крестьян с начала 1930 г. лавинообразно растет количественно и становится все жестче и активнее, массово переходя из мирных форм к насильственным. Этот вывод делается в аналитической записке «Материалы по вопросам о кулацкой контрреволюции на 1 февраля 1931 г.»

«Следует подчеркнуть не только то, что массовые выступления больше, чем в 3 раза увеличились количественно, но и то, что они нередко проходят весьма бурно, сопровождаясь избиением местных работников, длятся по несколько дней, отличаясь большим упорством, численностью участников и активным сопротивлением тем начинаниям соввласти… Отличаются эти массовые выступления зачастую значительной организованностью, с выставлением наблюдательных постов, „стукачей“, на обязанности которых „в случае опасности“ – созывать народ, с установлением сигналов для оповещения соседних сел – набатом в колокола, с выставлением одновременно наблюдения за сельс [оветом] и сельским активом» [65, с.591].

Среди территорий Сибири, где в максимальной степени возник массовый народный (и при этом часто силовой) протест против советского режима, руководство ОГПУ в первой половине 1930 г. выделяет Бийский округ (а также Барабинский и Новосибирский). Бийский округ действительно стал центром народного сопротивления режиму на Алтае – отдельные территории его признаются ОГПУ практически целиком охваченными восстанием.

«В Бийском округе, в свою очередь, выделяется Алтайский район, целиком охваченный, по данным на 10 марта, массовыми антиколхозными выступлениями, сопровождающимися попытками разбора обобществленного скота, срывами собраний и т. п.», – пишут Ягода и Евдокимов Сталину [71, с.720]. Именно здесь, в Бийском округе, мы увидим весной-летом 1930 г. крупнейшие вооруженные выступления местных жителей. Однако, именно здесь также мы видим самый высокий уровень фальсификации дел.

.