ISBN 978-5-0069-8937-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Хорошо, когда человек творит. Ещё лучше, когда ему есть о чём рассказать. София Агачер, врач-реаниматолог по профессии и писатель по призванию, судя по представленным в сборнике эссе и рассказам, немало поездила по матушке-планете. С первых же страниц читателю ясно, что автору не терпится поделиться тем огромным миром, который открылся и продолжает открываться ему во всей красе и во всём своём многообразии. Вот почему в книге так причудливо переплелись беспощадный к человеческим слабостям Чикаго и прелестный в своей богемной расхлябанности Нью-Йорк; океанские лайнеры, с палуб которых капитаны и пассажиры взирают на мир; экзотические острова с черепахами и драконами; загадочные Мачу-Пикчу и Кастанеда; колдовской булгаковско-врубелевский Киев и шумная, не верящая слезам Москва; детство мальчика Ромки и повествование о самой тяжёлой и напряжённой работе на земле, которой София посвятила значительную часть своей жизни.

Автор не даёт расслабиться: с брутальным повествованием об американском боксе (вот уж не думал, что подобная тема заинтересует хрупкую женщину настолько, что ей будет посвящена целая ода!) соседствует небольшое эссе о посещении родины Виктора Астафьева, которое оставляет чувство щемящей тоски и грусти. Воспоминания о выдающемся фотографе Николае Рахманове – с мастером С. Агачер была знакома лично – вызывают ностальгические переживания о времени, которое, увы, не вернуть, и о людях, отправившихся в вечность вместе с героем. И вновь после чисто журналистских впечатлений о поездках и знакомствах нас встречает художественная проза: забавная притча «Пари» о таинстве творчества и «нетаинстве» бизнеса; щемящий «Свет над гиблым местом», призывающий к размышлению о роли красоты в бренном мире; оправленные в прозаическую рамку воспоминания автора о буднях отделения реанимации, а также пронзительные «детские новеллы».

Проза Софии Агачер очень живая – благодаря соседству приёмов описательной журналистики с неожиданными художественными образами, тонким «подмечанием» ситуаций, удачными метафорами.

Для неё характерны смешение культур и познавательная направленность. Взрослым людям часто неловко спросить о том, чего они не знают, чего никогда не видели, не переживали на своём опыте. А при чтении прозы С. Агачер узнавание нового происходит естественно и гармонично. Автор хочет, чтобы узнали. Почти во всех рассказах сборника читатель получает интересную информацию о стране, городе, обычаях. Человек и путешествует как раз для того, чтобы познать другие миры и культуру. И автор щедро дарит в своих историях эти факты и впечатления.

И ещё один огромный плюс представленного на читательский суд – это невероятная, поразившая меня жизнерадостность автора. Честно говоря, редко в последнее время приходится читать столь позитивную литературу, всю пронизанную солнечным светом, свежими ветрами, жаждой странствий и, главное, искренней (здесь не сфальшивишь!) любовью к безалаберному человечеству. Такое впечатление, что София Агачер прежде всего сама стремится как можно больше познать, пощупать, испробовать на вкус. Остаётся только удивляться (да что там удивляться? – завидовать!) столь невероятной жизненной энергии!

Почему у сборника такое название? Автор поясняет так: «Шесть – число жизни, реаниматолог должен преодолеть любую дистанцию за шесть минут. Просто больше у больного нет времени, так как через шесть минут после остановки сердца погибает человеческий мозг».

Уверен, что оптимизм, надежда и готовность бороться до последнего – главные профессиональные достоинства не только врача анестезиолога-реаниматолога, но и писателя Софии Агачер. Эту свою особенность почти всегда улыбающаяся София объясняет так: «Извините, профессиональная деформация».

И потому если классическое определение анестезиологии – «защита организма пациента от факторов хирургической агрессии», то определение литературы по Софии Агачер – это защита читателя от агрессии окружающего мира.

Удачи книге и автору!

Илья Бояшов, писатель, лауреат премии «Национальный бестселлер»

В начале мая после снулой зимы с её бесконечными ледяными штормами, оттепелями, вечным колючим, вымораживающим всё живое ветром с озера Мичиган сразу наступило лето.

В Чикаго весны не бывает: очень холодно – мозги замерзают, студёно, морозно, бесчеловечно зябко… и вдруг – жара. Дети моментально переодеваются в шорты и майки, и кучи ноздреватого грязного снега в углах паркингов и скверов с недоверием таращатся на них.

Подмёрзшие листья и бутоны тюльпанов, нарциссов, ирисов и петуний распушились и гордо подняли свои головки на городских клумбах, делая вид, что растут тут давно, а не высажены уже в цветущем виде пару дней назад.

К концу рабочего дня деловой центр, или downtown, Чикаго с его разноцветными кубиками небоскрёбов начинает пустеть. Мужчины и женщины в деловых костюмах втягиваются в громадные стеклянные трубы железнодорожных станций Union и Ogilvie, откуда пригородные двухэтажные поезда или metra увозят их в комфортные зелёные пригороды с их одно- и двухэтажными домиками, безопасными отличными школами, громадными торговыми центрами, парками с живыми грациозными оленями, белками, зайцами и енотами.

В downtown тянутся его ночные обитатели: сгорбленные, неряшливые, в грязной одежде, лохматые личности с тележками, наполненными нехитрым скарбом. На их глянцевой чёрной коже и в стеклянных пуговицах-глазах отражаются огни уже опустевших деловых высоток и закрытых магазинов. Кто-то из них располагается на ночлег прямо на картоне разломанной коробки, другие натягивают тенты или импровизированные небольшие палатки, третьи закручиваются в одеяла, садясь прямо на тротуар, подпирая спинами решётки и жалюзи витрин.

Так деловой центр Чикаго делят между собой люди дня и ночи. Но многочисленные туристы и завсегдатаи вечерней жизни давно привыкли к этим человеко-теням, брезгливо обходят их стороной, спеша в мир развлечений.

Чикаго – не ночной город, как Нью-Йорк, Париж или Москва, и любители различных перформансов и вкусной еды к полуночи расходятся по своим безопасным домам и отелям. Ночные клубы заполняются шумной молодежью лишь в пятницу и субботу.

Randolf Street, названная в честь мистера Рэндольфа, первого прокурора США, яркой рекой огней ресторанов, отелей и театров протянулась почти от Chicago River до Michigan Avenue. Сегодня на ней часов с восьми вечера было особенно много дорогих больших и солидных машин. Их манила огромная огненная вертикаль, состоящая из букв слова Palace. Саdillac Palace Theatre примыкал к гостинице Allegro, хотя старожилы предпочитали называть её Bismark. В этом королевском отеле любили останавливаться звёзды кино, бокса и, особенно, знаменитые девушки из шоу Mudresling in Chicago. Об этих атлетках, сражающихся в грязи, и их похождениях ходило множество пикантных слухов.

Вот у входа в театр остановился золотой «мерс». Этим ювелирным чудом на колёсах, инкрустированным золотом и драгоценными камнями, в восьмидесятые годы прошлого века владел легендарный Мохаммед Али. Великий боксёр-тяжеловес всех времён многие годы жил и умер в своём роскошном особняке на юге Чикаго.

В «Чёрном мегаполисе города» – центре афроамериканской культуры – переплелись бокс Кассиуса Клея, ставшего впоследствии Мохаммедом Али, баскетбол Chicago Bulls, джаз Луи Армстронга, поэзия Гвендолин Брукс, рэп Чиф Кифа, Чикагский университет и его 89 Нобелевских лауреатов с одной стороны и насилие, перестрелки банд, наркомания – с другой.

Недалеко от великолепного дома экс-президента США Барака Обамы вытянулись улицы с покосившимися домиками, магазинчиками и заправочными станциями, с толстенными решётками на маленьких окошках, с горящими бочками и мальчишками, которые играют в футбол прямо на дорогах. Спорт для многих из них является одним из главных, а порой и единственным социальным лифтом в достойную жизнь. Особенно бокс.

Мальчишка становится напротив груши и бьёт, бьёт её годами, нарабатывая не только силу удара, баланс и крепость духа, но главное – приобретает опыт и рефлексы, позволяющие ему в доли секунды, быстрее мысли совершать действие.

Он «набивает» себе стержень, вокруг которого впоследствии вращается вся его жизнь.

Бокс – это не агрессивный и злой бой, а игра смелых, расчётливых, спокойных, сильных и уверенных в себе людей. Боксёры не качают мышцы весами, сила у них естественная. Противник обычно по глазам и ногам пытается предугадать следующий рывок своего партнёра. У профи глаза не выражают ничего. Главное – скорость удара, которая идёт не столько от бедра, сколько от крепкого внутреннего стержня. Бойцы-легковесы, или мухачи, – особая каста. Мышц у них почти не видно, но своим молниеносным хуком они могут уложить почти любого качка.

Поединок – это состязание рефлексов. В нём имеет значение только личный опыт, наработанный за годы тренировок и боёв.

Мальчишки растут, тренируются, вступают в боксёрские клубы, но лишь немногие из них доходят до Чемпионата США среди боксёров-любителей «Золотые перчатки». А оттуда прямой путь в профессионалы, к боям по двенадцать раундов, полным залам Лас-Вегаса, Чикаго и Нью-Йорка, славе, травмам и к жизни с бесконечным преодолением себя и испытанием удачи. Смерть на ринге среди профессиональных боксёров – это прерогатива скорее кино, чем реальности. Профи знают и уважают друг друга, чётко соблюдают правила игры и зрелищности шоу.

Плавно открылась водительская дверь золотого Mercedes, и показался длинный белый лакированный ботфорт, потом второй, выплыла пара стройных женских ног, и высокая блондинка-водитель в золотистой фуражке и красном форменном платье с золотыми пуговицами выпорхнула на проезжую часть. С грацией белой кошки она обошла авто и распахнула заднюю дверь для пассажира.

Из машины показалась трость с золотым набалдашником, а за ней – седая курчавая голова, принадлежащая невысокому, худенькому старичку-афроамериканцу в чёрных брюках и длинном парчовом пиджаке с меховым воротником. На груди его висела платиновая цепь с палец толщиной и кулон в виде двух боксёрских перчаток, инкрустированных бриллиантами. Это был один из многократных победителей Чемпионата «Золотые перчатки».

Одновременно с ним из автомобиля вытекли две красавицы девушки-мулатки из команды шоу Mudresling.

Вместе с пассажиром они двинулись сквозь толпу фанатов ко входу в Саdillac Theatre.

Место отъехавшего «мерса» занял не менее экзотический белый Alfa Romeo Spider 1970 года выпуска, из которого легко выпрыгнул щуплый седой человек с такими же на груди цепью и кулоном в виде перчаток.

Внушительная вереница из Rolls-Royce, Aston Martin, Ferrari, Bugatti, Mercedes и BMW растянулась почти на километр вдоль Randolf Street. Машины останавливались под огнями театра, высаживая в основном мужчин солидного возраста: щуплых и накачанных, невысоких и гигантов, двигающихся легко, подпрыгивающих при ходьбе или тяжело опиравшихся на трость. И у всех на груди была драгоценная цепь с двумя перчатками. Чаще всего их сопровождали молодые красивые женщины.

На громадной афише у входа было написано: «Комитет Национальной федерации любительского спорта США и Американская ассоциация „Золотые перчатки“ проводят бои среди ветеранов Чемпионата».

В программе значилось пять боёв. В четырёх из них принимали участие победители турнира разных лет в лёгком весе, в возрастной категории от 60 до 70 лет. Мухачи дольше сохраняли хорошую спортивную форму, чем тяжеловесы. Оно и понятно: столкновение с «танком» всегда сопровождается травмами, чаще всего микрокровоизлияниями в мозг спортсмена, вызывая со временем неизлечимые болезни.

Тяжеловесы зарабатывают намного больше легковесов, но и сражаются на ринге реже. Но это всё о профессионалах. Многие из обладателей «Золотых перчаток» так и не уходят в профи и боксируют не за деньги, а ради «кайфа боя», как они любят повторять.

В любом бойцовском шоу самый важный – финальный поединок. В первых схватках на ринге принимают участие менее именитые боксёры. И лишь на последний бой выходят те, ради которых и съезжается основная публика.

Попадая внутрь Саdillac Palace Theatre, зрители как будто переносятся в семнадцатый век, во времена «короля-солнца», в блистательные роскошные дворцы Фонтенбло или Версаля. Внутренние интерьеры театра выполнены в стиле французского барокко.

Но сегодня здесь сошлись эпохи! В огромных зеркалах, отделанных золотом, многократно отражались «голограммы» боксёров-чемпионов разных лет. Они светились белоснежными фарфоровыми улыбками и гордо держали высоко над головой пояса победителей «Золотых перчаток». С потолка фойе свешивались полотнища с изображением двух красных боксёрских перчаток.

В театре, где постоянно шли бродвейские мюзиклы «Mamma Mia!», «Shrek», «Cats», «Lion King», музыку и песни из которых растащили по всему свету, произошла полная трансформация пространства.

В партере был установлен ринг, а красные бархатные кресла для публики переместились на сцену и остались в амфитеатре, ложах и на балконах первого и второго ярусов. В американских театрах, в отличие от русских и европейских, нет центральных или императорских лож. Логично: нет монархов – нет и лож для них. Да и сами театры совсем иные.

Высокие эффектные блондинки с голубыми глазами, мулатки с зелёными, азиатки с карими и афроамериканки, как будто выточенные из обсидиана; все скорее раздетые, чем одетые, затянутые в платья-сетки, под которыми угадывались изгибы женского тела, разносили программы боёв и принимали ставки для тотализатора.

Какой боксёрский турнир без тотализатора? И дело даже не в том, кто будет платить за всё это великолепие. А в том, что тотализатор не только добавляет азарта поединку, но и является такой же неотъемлемой частью бокса, как ринг, рефери, гонг и красивые женщины.

Удача любит прекрасных дам и деньги! А для бойца она не менее важна, чем скорость и сила его удара.

В программе было заявлено пять боёв по три раунда. Ведь сегодня сражались ветераны.

Публика на таких шоу разношёрстная, обожающая азарт боя и игры. Многие знают друг друга, здороваются, обнимаются, шутя стукаются кулаками с утолщёнными суставами, а порой и с разбитыми костяшками пальцев. Стеклянные глаза, бритые головы, приплюснутые, не раз сломанные носы и золотые цепи с медальонами в виде перчаток. Кто-то с кем-то тренировался в одном боксёрском клубе, другие встречались на ринге или на таких шоу. Все эти брутальные «красавцы» были знакомы с боксом и тотализатором не понаслышке. Их сопровождали молодые и эффектные женщины с ярким макияжем – те, которых возбуждают сильные мужские тела, агрессия боя и деньги.

Зрители заполняли зал, громко смеялись, разговаривали, целовались, делали ставки. Шум и гам стоял невообразимый. Трещотки, рожки, хлопушки. Репортёры снимали селебрити, брали у них интервью и автографы. Кто-то заказывал еду или пил спиртное. Под громкую музыку танцевали девочки из группы поддержки. Клоуны смешили публику.

Вавилонское столпотворение! Публику заводили перед боем, как часы, всё туже и туже закручивая пружину эмоций. Зал дрожал и вибрировал. Гонг!.. И пружина выстреливала шквалом человеческих эмоций, заливающих ринг. И ради них бойцы готовы на всё – даже ценой своей жизни и здоровья!

Зачастую во время боя начиналась потасовка среди зрителей, не менее зрелищная, чем поединок. Пороховая бочка! Одна искра – и бах!

Возможно, поэтому никто из зрителей и не сдавал верхнюю одежду в гардероб. Располагались прямо на шубах, пальто, куртках или бросали их на перила балконов, пустые кресла, на пол. Нам, европейцам, этого не понять – иная культура!

Наконец-то ринг-энансэр в чёрном таксидо громко начал представлять участников первого поединка: «В красном углу выступает двухкратный чемпион…»

Сегодня заявлено пять боёв. В первых четырёх возраст ветеранов колебался между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. Всё это были прославленные неоднократные чемпионы, проведшие под сотню удачных боёв, большинство из которых закончились нокаутами.

Какую же нужно иметь волю, спортивную дисциплину и жажду жизни, чтобы выходить на ринг в семьдесят лет, побеждать и доказывать своё мастерство перед сотнями зрителей, многие из которых сами профи!

Но все ждали финального боя, которому спортивные репортёры дали название «Последний прыжок». В нём должны были сойтись Виктор Гор и Хью Холли.

Это был поединок мечты! Вершина, которой не достиг ещё ни один боксёр в мире!

Сегодня в этом перформанс-центре собрались десятки учеников Виктора и Хью, их близкие друзья и родные.

Ведущие телевизионные компании и информационные агентства мира вели прямую трансляцию с этих боёв ветеранов. Все стремились запечатлеть невиданные рекорды, достойные книги Гиннеса!

Энансэры – актёры в смокингах и бабочках – объявили: «В красном углу выступает двухкратный чемпион „Золотых перчаток“ из Канзас-Сити, вес 61 кг, провёл 80 боёв, в 52-х победил нокаутом, в 12 по очкам. Возраст 62 года».

Заиграла бравурная заводящая музыка, и невысокий худощавый атлет с седым ёршиком волос на голове, одетый в красный халат, в сопровождении врача, тренера, его помощников, или «угловых», под крики и аплодисменты публики легко проскользнул между канатами ринга и занял угол своего цвета…

Ринг-энансэр продолжил объявлять второго бойца, но внимание репортёров и публики привлекал не предстоящий бой, а гости, собравшиеся, чтобы увидеть финальный поединок и цифры тотализатора, уже достигшие астрономических значений.

На первом ряду у синего угла ринга расположились ученики Виктора Гора, официально намного более титулованные, чем их учитель. Они приехали сюда из разных стран не только чтобы поддержать «отца» в его последнем бою, но и чтобы засвидетельствовать результаты легендарного пари.

Пари заключили в шутку, когда пятидесятивосьмилетний Виктор в последний раз завоевал титул чемпиона мира в своей возрастной группе, отправив в нокаут сорокавосьмилетнего Ричарда Уайта.

И тогда, после боя, когда все поражались феномену спортивного долголетия «белой молнии» и сокрушались, что Виктору пора на заслуженный, исключительно тренерский дембель, он, разгорячённый, предложил Ричарду пари на миллион долларов, суть которого заключалась в том, что Гор будет выходить на честный бой каждые десять лет и побеждать своего противника нокаутом. Последний бой состоится, когда ему исполнится сто лет! Обязательства по пари в случае смерти одного из участников спора переходили к их наследникам.

Бойцы под смех, аплодисменты и щелчки фотокамер ударили по рукам. Прошло сорок два года…

Ричард Уайт в свои 90 лет тяжело болел, сидел в инвалидном кресле, с кислородной маской на лице. Голова и кисти рук дрожали. Болезнь Паркинсона, одна из наиболее часто встречающихся боксёрских хворей, сделала его полным инвалидом.

Виктор же был активен, энергичен, тренировался сам и вёл занятия в собственной школе бокса. Этот среднего роста человек с ёжиком седых волос на голове, стальными глазами и непропорционально длинными руками, состоящий исключительно из костей и жил, походил на гигантского кузнечика. Сходство с этим насекомым возникало ещё и из-за исключительной прыгучести Виктора. Если он видел прямую линию, то обязательно шёл подпрыгивая, а то и делал сальто или колесо. Причём это могло произойти на улице, в магазине или на пешеходном переходе.

О его невероятных прыжках слагались легенды: он прыгал за борт почти всех известных круизных лайнеров.

Когда-то капитан корабля, сам в прошлом известный боксёр, однажды спросил его: «Зачем ты прыгаешь с верхней палубы? Почти в ста процентах случаев это верная смерть!!!»

Тогда только что выловленный из воды, мокрый, но с горящими глазами Виктор ответил: «Понимаешь, друг, когда я стою на борту лайнера и вижу, как внизу в десяти метрах плещется вода, я испытываю кайф!!! Непреодолимая сила поднимает меня, и я прыгаю вниз, делая сальто назад. И совладать или контролировать эту силу – жажду прыжка – я не могу!»

Он заплатил за эти прыжки гигантскую сумму штрафов. И в конце концов ему перестали продавать билеты на круизы.

Однажды Виктор спустился с восьмого этажа, перепрыгивая с балкона на балкон. Прыжок означал для него нечто большее, чем простое преодоление физической преграды; скорее, это был способ найти выход из любого затруднительного положения. Прежде чем сделать тот или иной шаг в жизни, он совершал прыжок. И чем безвыходнее ситуация, тем безумней был прыжок.

Вот он на фото после очередной победы – в момент прыжка, в его поднятых руках широкий пояс чемпиона мира по боксу.

Глядя на этого человека в чёрном трико и синих боксёрских трусах и майке, невозможно определить его возраст. Как-то один журналист опубликовал несколько его фото на ринге и предложил читателям определить, сколько боксёру лет.

Жена Виктора шутила, что лет с семидесяти он спит в холодильнике и времени для него не существует.

Виктор выходил на ринг каждое десятилетие и одерживал победу нокаутом в семьдесят, восемьдесят и девяносто.

В мире бокса эти поединки стали недостижимой вершиной! Билеты на бои по баснословным ценам раскупались за год вперёд. Букмекеры делали на них состояния. Самым сложным для организаторов боёв было найти противников для Виктора. Вначале младше его на десять лет, потом на пятнадцать, и сегодня второму бойцу – Хью Холли, наполовину индейцу из племени семинолов – было семьдесят восемь, что само по себе величайшая редкость и заслуживает восхищения.

Как мало мы знаем о человеческом мозге и мотивациях в жизни человека! Возможно, Виктор и Ричард дошли до невероятно преклонного возраста лишь потому, что случилось это шуточное пари, ставшее их главным жизненным заданием.

Только одному пришлось тянуть до девяноста лет с помощью чудес современной медицины, и он существовал в инвалидном кресле, а второй сражался более сорока лет, выходил на ринг и побеждал. Вот и сегодня, через несколько минут столетний Виктор должен был появиться в зале.

Дух побеждал тело! Многие бы поспорили с этим выражением, но, думаю, они просто не знакомы с подлинным Духом!

У Виктора было любимое пожелание друзьям: «Мудрость и опыт приводят к победе; я желаю, чтобы вы тащились и балдели от счастья внутри себя и вокруг нас! Выстраивайте себя, созидая свой внутренний прыжок».

Боксёры в синем и красном халатах появились в боковых проходах театра, каждый в окружении своей свиты.

Зрители вскочили, и зал захлебнулся аплодисментами! Два великих бойца, победивших бренное человеческое тело, шли на свой последний поединок!

Их ставки больше, чем жизнь!

Виктор Гор двигался стремительно, своей привычной прыгающей походкой. Руки, уже затянутые в перчатки, подняты вверх, приветствуя болельщиков и друзей. На неподвижном лице, как нарисованные на холсте, белели два ряда белоснежных зубов – вершина зубоврачебного искусства.

Хью Холли шёл медленно, уверенно, вразвалочку – на полголовы выше противника и шире в плечах. И побед за ним числилось не меньше.

Бойцы почти одновременно оттянули канаты и оказались каждый в своём углу ринга.

Зрители замерли, в зале повисла настолько невиданная для боксёрских поединков тишина, что, казалось, слышны даже дыхание и разговоры бойцов со своими тренерами. Звуки воды при питье из бутылок в театре с прекрасной акустикой походили на удары гонга «к бою».

Ринг-энансэр, поправив свой галстук-бабочку и набрав полную грудь воздуха, торжественно, как будто объявляя сообщение чрезвычайной для всего человечества важности, пробасил:

– В пятом, последнем бою в красном углу сражается Хью Холли из индейской резервации Биг-Сайпресс, Флорида, трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», чемпион мира, вес 62 килограмма, провёл 86 боёв, в 54-х победил нокаутом, в 21-м – по очкам. Возраст 78 лет.

В синем углу сражается Виктор Гор из Чикаго – трёхкратный чемпион Национального турнира США «Золотые перчатки», двухкратный чемпион мира, вес 61 килограмм, провёл 92 боя, в 64-х победил нокаутом, в 18-ти – по очкам. Возраст… (пауза) … вчера исполнилось… (пауза) … сто лет!!!

Замороженный тишиной зал взорвался аплодисментами, криками, звуками труб, трещоток, свистом. Шум стоял в десятки раз хлеще, чем какофония джунглей, просыпающихся на рассвете под рёв слонов.

Бойцы сбросили свои халаты. Оба одеты в чёрное трико, полностью закрывающее руки и ноги, и традиционные трусы и майки красного и синего цветов. Судья проверил у каждого перчатки, внимательно посмотрел прямо в глаза и вызвал на середину ринга.

Рефери, седовласый и коротко стриженый, одетый в белоснежные брюки, рубашку с галстуком-бабочкой и перчатки, лет шестидесяти с небольшим. Судить этот бой мог только опытный и уважаемый в мире бокса человек.

Боксёры поприветствовали друг друга, стукнувшись перчатками, и судья произнёс:

– Я надеюсь на честный бой, ниже пояса не бить. Когда я говорю «стоп», остановиться, слушать мои команды на ринге.

Бойцы вернулись в свои углы, ассистенты вставили им капы. Последние напутствия, наставления, подбадривающие похлопывания.

У Виктора скорость рефлексов выше, чем у любого другого нокаутёра. Природный талант! Феноменально сильный и короткий удар. Но – возраст! Сто лет! Дожить до них – уже чудо. А здесь ещё выход на ринг против бойца моложе на 22 года!

Когда его спрашивали:

– Как вы понимаете, когда и куда бить?

– Я не знаю, я чувствую! – отвечал он.

Он бил, разворачивался, не оглядываясь, уверенно шёл в свой угол, зная, что отправил противника в нокаут. Стоял, опираясь на канаты, и спокойно ждал звука гонга. От его удара не было спасения… много лет тому назад.

Хью Холли – знаменитейший боец и отличный тренер, воспитавший не одного чемпиона мира. Сименолы считали его национальным героем. В его родной резервации Биг-Сайпресс на юге Флориды, недалеко от озера Окичоби, Хью основал собственную школу бокса, куда везли талантливых индейских мальчишек со всей Северной и Южной Америки. Молниеносный удар, помноженный на отвагу сына народа сименолов, не сдавшегося и не покорённого армией США, сделал из него выдающегося бойца в лёгком весе.

– У боксёра, как у хорошего солдата, не разум – у него рефлексы, которые срабатывают за доли секунды, намного быстрее любой мысли, – учил он своих мальчишек.

Гонг!!! Бой начался!!!

Сошлись две легенды, два чуда! Начался поединок, которого не может быть никогда, потому что не может быть никогда…

Виктор боксировал в классической стойке ортодокс.

Левой рукой легко удерживал противника на дистанции, препятствуя его движению вперед. Джеб его был идеален. Правой рукой он держался за грудь, казалось, что ему не хватает воздуха. Хью в этом увидел слабость противника и резко пошёл вперёд на удар, но не справа, а слева, поскольку одинаково прекрасно боксировал обеими руками. Виктор резко отступил вправо… подпрыгнул, словно ему опять двадцать лет… и в прыжке нанёс противнику нокаутирующий удар…

Это произошло на 2 минуте 29 секунде первого раунда!

Хью упал, судья склонился над ним и начал свой отсчёт:

– Раз, два, три, четыре, пять…

Поверженный боец медленно открыл глаза, с трудом повернул голову и встал на колени, отказавшись от помощи рефери. К нему подбежали врач и тренер. Помогли подняться.

Бой был остановлен.

Судья взял обоих боксёров за руки и резко вскинул руку Виктора вверх.

И тогда победитель взмахнул руками, как крыльями, и – подпрыгнул! Он знал, что это его «последний прыжок».

– Дзин-дон… дзин-дон… мур-мур… – звонко и весело верещал телефон, пританцовывая на тумбочке.

Виктор открыл глаза, привычно потянулся, сел в кровати, надел быстрым движением майку, шорты, кроссовки и выскочил из дома на утреннюю пробежку.

Соловей очаровывал самочку своими серенадами. Магнолия из корявой старухи превратилась в эффектную жемчужно-розовую красавицу, покрытую сотнями бабочек-лепестков.

Утро, весна, преображение.

Виктор начал привычную десятикилометровую пробежку. Сегодня, вспоминая свой ночной сон, он улыбался и бежал медленнее обычного.

До «последнего прыжка» ему оставалось 28 лет.

апрель – май 2025 года

За окнами серело, скоро рассвет. Магнолия корявыми голыми сучьями стучала в окно. Её белоснежные цветы-бабочки, приземлившиеся на ночь отдохнуть, начинали расправлять свои крылышки.

На тумбочке курлыкнул телефон. Посмотрела на часы – в Чикаго четыре утра, а в Москве – полдень. Не спалось. Мысли роились в голове, разбиваясь на осколки и не находя решения.

Роман «Твоими глазами» был написан легко, на одном дыхании. В архиве отобраны фотографии для иллюстрации и создания атмосферы времени, но книга не получалась. Не хватало чего-то важного – опоры.

Предложенные дизайнером обложки выглядели кусками разрисованного картона. Книга оставалась нерождённой!

Что там, интересно, прислали на электронную почту? Письмо от Златовласки. Так я зову свою подругу Ладу за медно-рыжую солнечную корону волос. Читаю сообщение: «Здравствуй, родная! Сегодня была в гостях у Последнего Волшебника – так между собой мы зовём Николая Николаевича Рахманова. Показала ему отрывки из твоего романа. Николай Николаевич задумался, потом ушёл в кабинет и вернулся с фотографией в руках:

– Ладочка, – обратился он ко мне, – я ждал этой книги шестьдесят лет… Мне было двадцать пять! И ни до, ни после я не видел таких восторженных и ликующих москвичей, как в то фестивальное лето 1957! Вот фото Ивановской площади Московского Кремля для обложки романа вашей подруги! Я дарю его в память о тех… о тех, – голос его дрожал, – кого уже нет. В истории должны оставаться не только трагедии и страдания, но и праздники. А VI Московский фестиваль молодёжи и студентов 1957 года был величайшим праздником моего поколения! Вот о чём стоит «кричать во всю Ивановскую»! Помнишь, как у Роберта Рождественского:

Мужичонка-лиходей, рожа варежкой,

Дня двадцатого апреля, года давнего,

Закричал вовсю в Москве, на Ивановской,

Дескать, дело у него. Государево!

Мне кажется, София, что эта фотография Николая Николаевича и есть самая лучшая обложка для твоей книги. Целую. Лада».

Я щёлкнула по иконке. Фото, сделанное 3 августа 1957 года на балу участников фестиваля, на нём – море из тысяч голов и лиц молодых людей на Ивановской площади Московского Кремля. Рука автоматически потянулась к экрану, чтобы пальцами раздвинуть картинку и рассмотреть получше эти счастливые лица из середины прошлого века. Эра цифрового фото ещё не наступила, и фотографу нужно было уловить тот единственный миг, чтобы передать потомкам восторг и ликование толпы в звуках хриплого саксофона. Да, да! Не «Калинки», не гармошки, не скрипки, а именно саксофона…

Бинго! Это была обложка моего романа. Книга обрела лицо!

Май 2019 года. Москва

Встреча с читателем – особое мгновение, оно напоминает первое свидание, и от того, как встреча произойдёт, зависит судьба книги, моя судьба.

Я обожаю встречаться со своими читателями в конце мая. Майский читатель слегка продышался и приобрёл лоск после зимы и затяжной весны. И хотя с точки зрения продавцов книг это неправильно, поскольку впереди лето – а кому летом с его солнцем, морем и счастьем нужны заумные книжки?! – именно в это время Москва расцветает, я вдыхаю её пьянящие ароматы, становлюсь дерзкой и взбираюсь на сцену Московского Дома Книги.

С Рахмановым и его супругой я встретилась на втором этаже книжного магазина, у знаменитой лестницы. От одной мысли о том, кто хаживал по этим ступеням, колени мои подрагивали.

По лестнице порывисто, держа под мышкой трость, подымался худощавый мужчина в чёрном костюме и широкополой шляпе, с фотокамерой на шее. За ним лёгкой поступью едва поспевала стройная женщина в кокетливой соломенной шляпке.

Рахманов. Живая легенда!

Мы познакомились и тепло обнялись, как друзья, знающие друг друга всю жизнь и расставшиеся только вчера.

Встреча с читателями началась. Николай Николаевич – главный герой – как будто вспомнив, сколько ему лет, солидно опираясь на трость, поднялся на сцену. Больше всего вопросов было к нему.

– Расскажите о фестивале! Что больше всего вам запомнилось? Какие эмоции вы испытывали? И как вам удалось сделать такую уникальную фотографию?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Глаза Николая Николаевича по-мальчишески засверкали, и перед зрителями уже предстал бесшабашный и до отчаяния смелый молодой мужчина:

– С 28 июля 1957 года в качестве фотокорреспондента кинохроники ТАСС я снимал Москву фестивальную. Это был праздник не только участников фестиваля, но и всех москвичей. Восторг и ликование! Сильнейшие фантастические эмоции, что-то подобное люди испытывали в День Победы! Вся Москва вышла на улицы. Люди не только стояли вдоль дорог, по которым ехали в открытых разноцветных грузовиках делегаты фестиваля. Многие москвичи сидели на крышах домов, автобусов, забирались на фонарные столбы, чтобы увидеть посланцев с иной планеты.

На подножках открытых ЗИЛов с делегатами стояли сопровождающие, одетые в штатское, без каких-либо повязок и иных отличительных знаков. Я запрыгнул на такую подножку и сфотографировал. Самым удачным оказался снимок арабской делегации. Удачным, потому что мне разрешили запрыгнуть на подножку. Удачным, потому что я уловил момент, когда молодые люди не обращали на меня никакого внимания, поглощённые яростной и гостеприимной волной рук москвичей!

Я не боялся попасть под колёса автомобиля или быть затоптанным толпой – я не думал об этом, я летал, как птица. И снимал руки – сотни тысяч рук, которые тянулись друг к другу.

Почему мои фото, сделанные на фестивале, такие яркие? Потому что они запечатлели взрывы улыбок, человеческого тепла и свободы! Разве сейчас пустили бы фоторепортера на подножку автомобиля, а простых москвичей – к машинам с иностранцами? Другие времена, иное понимание свободы! Мы сейчас болтаем исключительно о свободе информации, а живём в мире тотального физического контроля. До кого мы сейчас можем дотронуться руками? Или что произойдёт с фотографом, который при следовании кортежа по Тверской рискнёт забраться на крышу дома или на фонарный столб? А если нет физического контакта между людьми, то нет и пика эмоций, радостных ощущений, которые наполняют фотографию и делают её шедевром.

Вдумайтесь! В 1956-ом году только прошёл XX съезд. Время сумасшедшей свободы и радости! Хрущёв развенчал культ личности Сталина. Сейчас почему-то Никиту Сергеевича принято ругать, а ведь, как сказал его зять Алексей Иванович Аджубей, которого я знал лично, Хрущёв открыл форточку в Европу, в которую и ворвался сумасшедший свежий ветер фестиваля молодёжи и студентов. И Москва слетела с катушек! И всё, что происходило на фестивале в Москве, стало не просто неожиданностью – это был шок. Мы, советские, могли трогать весь мир руками и физически впитывать с этим теплом свободу!

Я был типичным советским фотографом с чёткими представлениями, что делать можно, а чего нельзя. Но потрясающий фоторепортёр Анатолий Таранец, который лучше всех снимал войну и был человеком необычайной личной храбрости, сказал мне так: «Рахманов, тебе крупно повезло: ты проскочил в щёлочку фотохроники ТАСС».

Мне доверяли: я снимал космос, Галину Уланову, знаменитых актеров… Может, потому что я учился в хоровом училище и чуть не стал дирижёром хора. Мои фотографии эмоциональны, но мои друзья зовут меня «фотографом-домушником», потому что я очень люблю снимать архитектуру городских пейзажей. Душой и сердцем! Этому меня учил бильд-редактор Пётр Семёнович Кличко: «Коля, ты пойми: снимает не фотоаппарат. Фотоаппарат – это техника. Снимают душой и сердцем и, конечно, головой…»

На фестивале у меня было две камеры: одна – ТАССовская, а вторая – личная, примитивная камера «Москва». Все официальные фестивальные фотографии я сдавал в архив ТАСС. А личные остались у меня. Снимал я в формате «6×9». И вот из трёх таких вертикальных фотографий я сделал небольшую панораму Ивановской площади и наложил на неё снимок чернокожего музыканта, играющего на саксофоне. Этот коллаж и стал обложкой романа Софии Агачер.

Конечно, это получилось только благодаря компьютерным технологиям, ведь раньше панорамы склеивались вручную, потом делалась репродукция, её ретушировал художник, и качество терялось.

«Почему на переднем плане, на фоне древних храмов Московского Кремля и колокольни Ивана Великого чернокожий американец играет на саксофоне джаз, а не русский парень растягивает гармонь?» – спросите вы меня. Да потому что самой популярной мелодией московского фестиваля были не «Подмосковные вечера», а джазовый мотивчик итальянской «Canzone da due soldi» – «Песенки за два сольдо»!

Вот так, насвистывая этот мотивчик, я и смонтировал коллаж. Через Троицкие ворота мимо Кутафьей башни шли десятки тысяч смеющихся, целующихся, танцующих делегатов и москвичей и заполняли древние мостовые Кремля. И никаких тебе металлодетекторов, толп охранников правопорядка и специальных пропусков. Московский фестиваль показывал не просто поистине свободную страну СССР, он влюблял в русских людей весь мир. Страхи, нагнетаемые против Советского Союза после Второй мировой войны, лопались, как мыльный пузырь.

На сцене стоял преобразившийся человек, в глазах его блестели слёзы счастья! Забыв про трость, Николай Николаевич взял свой тяжеленный фотоаппарат с огромным объективом и, присев на одно колено, начал снимать рукоплескавшую ему публику.

Любовь – предвестник чуда: фото, как и ребёнок, может появиться только в счастливой семье!

На следующий день я позвонила Николаю Николаевичу. Трубку сняла Ирина:

– Алло, здравствуйте, София! Спасибо за чудный вечер в МДК! Николай Николаевич помолодел и все время насвистывает «Песенку за два сольдо». Приходите к нам завтра в гости!

– Аааа… иии…, – пыталась я вставить слово.

– И никаких возражений. Доберётесь до Преображенского рынка. Пересечёте его и увидите вдали горящий фонарь. Николай Николаевич его зажигает всегда по пятницам. Идите на свет и найдёте наш дом. По пятницам, как говаривали в начале прошлого века, мы принимаем!

– Аааа… иии…

– И не волнуйтесь, зачем вам адрес – ещё никто ни разу не заблудился. Ждём вас в пятницу… в любую пятницу, часам к пяти… У каждого человека должны быть друзья. В этом мечта и смысл бытия!

Дежавю! Слово в слово! Эти же слова написал Лев Александрович Аннинский в последней в своей жизни рецензии – на мою книгу «Рассказы о Ромке и его бабушке»: «Ромка, ты чего хочешь? – Я хочу, чтобы у каждого был друг! – Это мечта… И это смысл бытия!»

До сих пор не могу себе простить, что не попрощалась с последним великим литературоведом и писателем СССР.

Николай Рахманов и Лев Аннинский. Как же они были похожи – эти две глыбы, два последних «золотых самородка» ушедшей великой эпохи человечности. Как щедро и бескорыстно делились они своим талантом, знаниями и как старались из уст в уста, из рук в руки передать божественную искру творчества! И, глядя на «поколение опущенных голов» и «пластиковых стаканчиков», я всё чаще и чаще осознаю, что фонарь мне зажечь не для кого.

А потом я закрутилась, как в центрифуге: звонки, дела, глупости, суета… Пир во время чумы. Время сжалось, я улетучилась. Поезд, в котором мы мчались по миру, начал резко тормозить. Все упали с полок, сильно ударились головами и впали в ступор. Искры из глаз, страх…

Ощущение счастья недолговечно…

Прошло больше года. И чтобы сбежать от американского безумия, я всеми правдами и неправдами перелетела, можно сказать на «ступе», океан и приземлилась в мою любимую золотую колдовскую московскую осень.

Октябрь 2020 года. Москва

«…В любую пятницу, часам к пяти!» – крутилась спасительная мантра у меня в голове.

В Москве стояло бабье лето. Начало октября. Теплынь. Небо синее-синее, как глаза у влюблённого – проси, что хочешь! Очумелые яблони начали цвести заново: «Ну и что, что замёрзнем?! Зато намилуемся всласть! Такая нежность бывает только в позднюю осень, в последнюю, прощальную пору!»

Пятница. Скоро пять. Преображенский рынок полон до краёв. Душистый виноград без косточек и хитрые лисички, черника – бог знает откуда! – и розовые гигантские помидоры, хурма и сочные зимние груши. Так хотелось взять с собой к Николаю Николаевичу всего понемножку – много не донесу. Выныриваю из базарного моря, перевожу дух, смотрю вдаль. Вижу: горит фонарь. Зажмуриваю глаза, осторожно открываю – горит, и светом таким слепящим, как путеводный маяк в ночи московского дня.

Обычный советский пятиэтажный дом. Окно в торце первого этажа с зажжённым пятничным маяком – для друзей со всей Вселенной.

Звоню. Лай собаки. Щелчок. Открывается дверь. В проёме света стоит сам хозяин в белоснежной блузе навыпуск и расшитой татарской шапочке. Никакого удивления, как будто мы рассталось только вчера.

– Проходите, София, здравствуйте! А вы сомневались! Найти нас с Ирочкой очень просто. Главное – идти на маяк, как в море, сквозь волны и ураган, он – добрый вестник моряка и любого путника. Дафна, перестань, ты сейчас собьешь гостью с ног, – оттащил от меня собаку за ошейник Николай Николаевич.

Стены небольшой двухкомнатной квартиры словно состояли из окон-фотографий. В рахмановскую квартиру смотрели города, здания, самолёты, люди – легенды ушедшей эпохи.

Казалось, что сейчас распахнёшь такое окно – и окажешься на Елисейских полях в Париже прошлого века, где элегантный Николай Рахманов снимает любимые места для княгини Оболенской. В цилиндре, смокинге, величественный и благородный. Ведь сам Николай Николаевич – потомок древнего рода барона фон Рахмана.

Далее – нежный и романтичный портрет Галины Сергеевны Улановой в простом полосатом платье.

Я затаила дыхание… Мгновение – и величайшая балерина повернёт голову, вскинет свои воздушные руки, вспорхнёт с дивана и шагнёт из квартиры на Котельнической прямо сюда, к Рахманову, на Преображенку.

За спиной слышу голос Николая Николаевича:

– У этого портрета особая история. Он сделан дома у Галины Сергеевны, когда она готовилась к своему пятидесятилетию. Фотографии тогда произвели фурор! Фотовитрины ТАСС на Площади Революции были разбиты вдребезги, а снимки растащили поклонники великой балерины.

Что скрывать, благодаря своим родителям я был вхож во многие артистические и музыкальные дома. А вот и пианино, на котором сочинял свои шедевры мой отец, Николай Николаевич Рахманов-Соколов.

Старинное пианино, глянцевое крыло подбитой птицы, сколько рук прикасалось к тебе, сколько ласки, любви и музыки в твоих недрах!

Родители мечтали, что я стану композитором и дирижёром, поэтому девять лет я провёл в Свешниковском хоровом училище, что спасло нашу семью от голода во время войны: поскольку хор выступал в госпиталях, мне давали взрослую рабочую карточку!

Посмотрите на это фото, София, это вид с крыши Меньшиковских палат, что рядом с домом моего детства в Газетном переулке. Все пожарные лестницы, свисающие с крыш, были мои. Вот туда-то я частенько и сбегал с уроков сольфеджио и заворожённо смотрел на игру теней башен древнего Кремля. Однажды меня там застал отец и подарил свою старенькую портативную камеру Брауни-Кодак. Лето 1943 года, мне 11 лет. С тех пор я и стал «фотографом-домушником»…

На время я пропала, утонула в этом огромном прекрасном мире. К реальности меня вернула Ирина. Она появилась, неся на вытянутых руках блюдо с пирогом. Дафна радостно запрыгала и начала загонять нас за стол. Графинчики разных цветов с настойками домашнего приготовления. Пироги с визигой да под рюмочку лимончеллы! Как же это вкусно!

Ирина разрезала пирог, подняла рюмку синего стекла и весело произнесла тост:

– За здоровье лучшего в мире «фотографа-домушника», его «живого и верного штатива» и всех, кого мы любим! – потом, увидев мою удивлённую физиономию, решила уточнить. – «Живой и верный штатив» – это я. Конечно, по высотным подъёмным кранам я не взбираюсь с Николаем Николаевичем, туда он тащит настоящий штатив, а вот на земле частенько стою часами с камерой на плече.

– Как часами? Зачем часами? – начинаю, как попугай, повторять я.

– А как же! – начал пояснять Николай Николаевич. – Присмотрел заранее место, установил камеру на тяжёлом штативе, выверил геометрическую композицию по матовому стеклу и… остался ждать света. Но это если плановая съёмка, а если в дороге – увидел и понял, что можешь снять чудо? Только надо его дождаться. Вот здесь и кладу камеру на плечо Иринушки. Она стоит смирно, тихо, дышит плавно – понимает, что таинство творим.

– Творим, вместе творим. Вот эту панораму Москвы весом 18 кг вешали на стену тоже вместе, – рассмеялась Ирина. – И потом… кто носит все фотоальбомы Николая Николаевича? Конечно, я. Вы, София, попробуйте, поднимите последний рахмановский фотоальбом «Московский Кремль»!

Я бережно положила рядом с собой этот шедевр фотографического искусства и раскрыла его. На моём лице отобразилось столь сильное изумление, что довольный Николай Николаевич «сопроводил» меня в Кремль своей молодости:

– Да, я пережил шестерых комендантов Кремля, и меня пускали снимать Кремль со всех крыш, строительных лесов и даже площадок подъёмных кранов! Подобных высотных московских ракурсов на снимках нет ни у одного фотографа в мире. И даже у фотографов из Кремлёвского пула. Правда, в последние годы мне перестали давать разрешение на съёмку в Кремле, когда там Хозяин. Да и с крыши гостиницы «Москва» теперь нельзя снимать, поскольку там находятся апартаменты самых влиятельных людей. Так что мои фото и панорамы вряд ли кому-то удастся повторить.

Рядом с горящим фонарём на подоконнике стояла статуя непонятного существа и пристально смотрела на меня своими подведёнными глазами. Между глазами был вмонтирован синий камень, который периодически, накопив свет от фонаря, возбуждался ярким свечением. И вспышки этого аквамаринового света гипнотизировали меня, не давая сосредоточиться на рассказе Николая Николаевича. Ирина заметила, как я то и дело посматриваю в сторону непонятного существа, и решила прояснить ситуацию:

– София, не буду рассказывать, что это за существо, с которого вы не сводите глаз весь вечер, хочу только предложить вам подойти к нему, положить указательный палец правой руки на светящийся камень и загадать желание. И не сомневайтесь. Многие наши друзья специально приходят в гости, чтобы загадать желание. И у всех желания сбываются.

Я прикоснулась к камню и почувствовала вначале лёгкое покалывание и тепло. Послышался щелчок. Николай Николаевич взял камеру и начал меня снимать.

Ощущение жара нарастало, и я отдёрнула руку от камня, как от горячего утюга. Что я могла просить в этом доме? Конечно, мне хотелось, чтобы по моему роману «Твоими глазами» сняли многосерийный фильм.

– А теперь, София, я вам расскажу, как я не стал правительственным фотографом. Я уже проработал несколько лет в кинохронике ТАСС. И вот вызывает меня начальник управления Николай Васильевич Кузовкин и посылает в гостиницу «Советская» – снимать встречу Никиты Сергеевича Хрущёва и китайского посла.

Я приезжаю, представляюсь, меня пропускают. Вижу шесть ступенек, на седьмой устанавливаю фотокамеру, вспышку и жду. Хрущёв опаздывает на 20 минут. Китайский посол явно нервничает и вытирает со лба пот. Заходит Никита Сергеевич, протягивает руку послу, тот её пожимает. Именно момент рукопожатия я и должен был запечатлеть, как вдруг кто-то с силой ударяет меня по локтю – и я вместо рукопожатия снимаю люстру на потолке. Резко разворачиваюсь: передо мной стоит маленький человек и, цедя сквозь зубы, шипит: «Я Бульонов. Бери свою бандуру и дуй отсюда! Снимок Николай Васильевичу я передам сам!»

Я прихожу в редакцию очень расстроенный и докладываю Кузовкину, что произошло. Начальник управления меняется в лице и говорит, что Бульонов – это всесильный охранник Хрущёва. Звонит ему и извиняется, мол, дескать, беда с этим Рахмановым, вечно он что-то напутает. Дело в том, что к тому времени отношения между СССР и Китаем уже начинали портиться, мир не должен был увидеть дружеского рукопожатия, но я-то об этом не знал. Почему меня не предупредили? И зачем тогда посылали? Через две недели я по приглашению Аджубея с огромным удовольствием перешёл на службу в «Неделю». Хрущёвская оттепель стала отдушиной для творческих людей, которые могли работать практически без цензуры, контроля и идеологического давления.

Я даже присутствовал на заседании коллегии «Известий», когда Алексея Ивановича Аджубея освободили от должности главного редактора с формулировкой «за подмену функций министра иностранных дел». Поводом для этого стало письмо в ЦК Вальтера Ульбрихта…

Ворох ощущений, ветер истории треплет мне чёлку…

– А теперь давайте перейдём к компьютеру, в мой рабочий кабинет. Покажу вам подборку своих работ для иллюстрации дальнейшей нашей беседы, назовём её «Байки бывалого фотожурналиста». Всё собираюсь начать писать мемуары, но понимаю, что слова – не мои скрижали. Моя жизнь вся на плёнке, вся в ней.

Перевернув ещё одну страницу жизни художника, мы перешли в небольшую комнату, все стены которой были заполнены полками с фотоальбомами, книгами, фотографиями, кубками, медалями, подарками по случаю выставок и биеннале.

Это был знаменитый рахмановский архив, из которого можно узнать, что видел Николай Николаевич в любой день за последние 70 лет. Такова судьба влюблённого в фотографию человека. Он смотрит на мир через объектив и отщёлкивает фотоплёнку, не помня событий и людей, воспринимая их заново уже на распечатанных снимках или с экрана компьютера.

Николай Николаевич щёлкнул клавишей, и на экране появилась фотография худощавого молодого человека – практически мальчишки – с фотокамерой «Москва» в руках:

– Этот снимок был сделан в 1953 году, в мой первый рабочий день в фотохронике ТАСС, куда меня приняли в качестве ученика. И Валя Кунов – огромный такой дядька, больше меня раза в два, пробасил: «Ты думаешь, тебя кто-то будет учить? Никто! Бери от каждого лучшее. Если ты не дурак, то, может, у тебя что-то и получится! Я вот лучше всех умею готовить магниевые вспышки. Хочешь научиться?» Ну, я по простоте душевной и ляпнул: «Хочу!» Ох, и натаскался я этих конструкций с конденсаторами и магниевым порошком! Одна такая вспышка весила килограммов четырнадцать. За полгода я серьёзно накачался, окреп и раздался в плечах. И стал весьма разборчив насчёт предложений чему-нибудь меня научить…

На экране – следующий снимок: мужчины и женщины в очках, явно иностранцы, с перекошенными от ужаса лицами и хохочущие мордашки явно советской детворы.

– Это продолжение истории с магниевыми вспышками. В 1954 году в Москву приехала делегация из Великобритании, и они посетили одну из московских школ, чтобы пообщаться в неформальной обстановке с советскими детьми на английском языке. Мне же поручили всё это снять.

Моё первое самостоятельное серьёзное задание. Я понимал, что в школьном здании недостаточно света для качественного снимка, и решил фотографировать при магниевой вспышке, но Валя, как я сейчас понимаю, решил надо мной подшутить и что-то там нахимичил. Раздался взрыв, повалил серый смрадный дым. Англичане испугались ужасно и накатали в МИД жалобу, что их пытались отравить газом. С тех пор все магниевые вспышки я готовил только сам. Кстати, сейчас это искусство считается утраченным.

Ещё одна байка, ещё одна страница истории, история жизни…

– Если вы попросите меня, София, показать кадры, которые я считаю лучшими, то, увы, я отвечу вам: те, что я не успел снять. Ага, вот эта папка 1955 года…

С фотоснимка на меня смотрела группа иностранцев, судя по джинсам и наглым глазам, американцев. За их спинами высился Василий Блаженный.

– Получаю я редакционное задание сделать фоторепортаж на Красной площади с американской делегацией. Подходим мы к Мавзолею, выстраиваемся для фотографии (а было это в четверг, Владимир Ильич в этот день не принимал – мавзолей был закрыт для посетителей), как вдруг мощный, бойцовского типа, с бычьей выей человек из делегатов вразвалочку направляется к Мавзолею. Перед самым входом низенькие ворота закрыты. Верзила перешагивает их, преспокойненько спускается по ступенькам. Солдаты почётного караула закрывают ему проход штыками. Американец, как само собой разумеющееся, раздвигает штыки и вставляет свой гигантский ботинок в приоткрытую дверь в Мавзолей. А дверь туда всегда приоткрыта. Я оцепенел. Кураторы из КГБ тоже. Кощунство! Немыслимое событие! Не успела левая нога гиганта переступить порог, как перед ним вырос великан в советской военной форме, на голову выше непрошеного гостя. Схватил американца за причинное место и за шиворот и на вытянутых руках, как кузнечика, выбросил из Мавзолея. Американец пролетел через все пять ступенек и приземлился за воротами на четыре точки. А потом, так и не разогнувшись, как гигантский шимпанзе добежал до своих.

Наш русский богатырь, выбросив иностранца, отряхнул руки и спокойно пошёл вдоль Мавзолея. О том, что не сделал тогда снимки, я жалею всю свою жизнь, а мой американский коллега в составе делегации отснял весь эпизод от начала до конца. Была ли это заранее спланированная провокация или спонтанный случай, я так и не знаю до сих пор. Словить такой момент – это профессиональная удача фотографа!

– Работа фотожурналиста весьма опасна, особенно на высоте, – продолжил Николай Николаевич. – Можно сорваться с крыши, с башенного крана, даже если закрепиться страховочными тросами и крючьями. Вы представить себе не можете, каким эквилибристом надо быть, чтобы работать с тяжёлой аппаратурой под порывами мощного ветра на высоте да ещё удерживать тот ракурс, ради которого ты на все эти ухищрения пошёл. Это особые навыки, альпинистская экипировка и специальная одежда. Но бывали и другие опасности.

Помню, в Пицунде делал Абхазский альбом. Там есть потрясающий маяк, который пронзает своим лучом вечную бездонную тьму и уводит в звёздное небо. Я договорился с бакенщиком о съёмке и ждал нужную мне луну. И наконец-то эта пышногрудая красавица явила свой лик; я приехал на маяк, стучу, стучу – никто не открывает.

Что делать? Перемахиваю через забор, приземляюсь на четвереньки и… упираюсь взглядом в два горящих глаза: передо мной стоит огромная кавказская овчарка. И тут, обезумев от страха, я начинаю рычать, как зверь, и бегу к двери маяка. Собака заскулила и убежала. Когда я вломился к бакенщику, тот удивился: как я смог попасть на маяк, ведь во дворе кавказская овчарка да ещё и ждущая щенков сука! Не испугайся она моего необычного вида и рыка, то я бы с вами сейчас не разговаривал.

Рахманов вспоминает, жизнь длинная, а фотографическая память бездонная… А я – благодарный слушатель.

– Или вот ещё не менее опасный и очень мистический случай. В 1963 году в Архангельском соборе Московского Кремля скульптор и антрополог Михаил Герасимов вскрывает могилу Иоанна Грозного и его сыновей, царя Фёдора и царевича Ивана, и получает в руки их останки. Михаил начинает лепить их портреты. Я в то время уже работал в «Неделе» и получил редакционное задание от начала и до конца снять процесс реконструкции внешнего облика Иоанна Грозного и его сыновей.

Я снимал в лаборатории Герасимова, начав с того, как Михаил вставлял государю рёбра с помощью пластилина, и вплоть до полного воссоздания головы царя. Герасимов был очень большим специалистом в этом вопросе. Можно сказать, единственным такого уровня в стране. Я запечатлел его с черепом Иоанна Грозного в руках. Посмотрите, вот этот снимок. Потом голова царя была выставлена в соборе, рядом с некрополем. И перед тем, как вернуть все останки обратно в захоронение, я по глупости попросил одного из коллег сфотографировать меня с черепом Иоанна Грозного. И вот этого мне Иоанн Грозный простить не мог!!!

У меня по спине побежали мурашки. Пахнуло холодом… Дафна жалобно заскулила и уползла к Ирине под ноги.

– И чем он мне отомстил?

Ирина тяжело вздохнула и как эхо прошелестела:

– Хорошо отомстил!

– Я снимал его кубок из венецианского стекла, остатки одежды. И вот, когда останки уже вернулись в саркофаги, я должен был снять восстановленный некрополь, расположенный в алтарной части, куда не всех пускают. Я ставлю камеру, свет. Начинаю снимать, накрывшись чёрной тряпкой. Навожу на резкость – в это время раздаётся мощнейший взрыв! Двухкиловаттная лампа, ничем не защищённая, разлетается на мельчайшие осколки. Не будь я под чёрной тряпкой, меня бы увезли в Склифосовского, поскольку все эти осколки оказались бы у меня в затылке и шее. Ладно, думаю.

Ирина гладит дрожащую собаку и восклицает:

– Ты же сразу понял, что это оттуда?!

– К сожалению, я понял это уже во второй раз. Меня просят сделать снимок Царского места в Успенском соборе, сидя на котором Грозный принимал службы. Это деревянный трон. Я устанавливаю камеру, три источника света. Начинаю наводить на резкость и вдруг вижу, что в полуметре от деревянного трона поднимается огненный фонтан. Он рассыпается мелкими искрами и становится всё выше и выше. В матовое стекло я вижу: что-то не то, по-видимому, замкнуло провод. Я бросаюсь на пол, вырываю главный шнур из розетки, и тогда фонтан медленно-медленно опускается вниз.

Ирина прижимает руки к груди:

– Господи, Коля, это же мог быть фантастический взрыв!

– Я лежу на полу, еле дыша. Ко мне подбегает сотрудник: «Вы живы?»

Я не могу понять, что произошло. А сотрудник мне так преспокойненько говорит: «Вы не удивляйтесь. Здесь примерно месяц назад чуть не убило оператора!»

Оказывается, пол в Успенском соборе покрыт претолстенным слоем чугуна. И когда между зазорами чугуна проскочила искра… Я понимаю, что, когда коротит, света в два раза меньше, а здесь свет стал в несколько раз ярче! После я решил с этим разобраться. И понял, что ножки всех металлических штативов необходимо завернуть в резину…

Таким было моё второе общение с Иваном Васильевичем. Теперь вот жду, что он со мной сделает в третий раз!

Оставив Грозного в покое, мы переносимся в другую эпоху.

Посреди кабинета – большой овальный стол, весь заваленный фотографиями и фотоколлажами с пометками, поверх которых – зелёная книжица с крупными буквами «ПРЕССА» на обложке.

– Сейчас я работаю над календарём на 2020—2021 годы. Здесь будет 24 листа с фотографиями из 24 европейских государств. Это Норвегия. Видите, какой симпатичный молодой норвежец спешит поприветствовать своего короля: в руке у него зонтик, флажок Норвегии, фотоаппарат, а в сумке, висящей через плечо, симпатичная собачка…

А это Стена Плача в Иерусалиме на фоне города.

На этой же странице календаря – особо значимое для меня место. Это Бари, Италия, Базилика Святого Николая. Здесь будут два изображения Святого Николая, православное и католическое!

А эта зелёная книжица – моё удостоверение журналиста, и действительно оно до 31 декабря 2020 года. Наверное, позже не понадобится…

Когда судьба преподносит тебе такой подарок, то не сразу осознаёшь его бесценность.

Николай Николаевич Рахманов, последний великий фотожурналист великой эпохи, последний из могикан, ушёл от нас 8 февраля 2021 года. Его отпевали в храме Николая Чудотворца, а похоронили в аллее журналистов на Троекуровском кладбище.

И только сейчас, заканчивая рассказ-интервью, я осознала, что простилась с легендой ушедшей прекрасной и трагической эпохи!

Ирина прислала мне фото смеющегося Николая Николаевича в берете, с фотокамерой возле витрины ИТАР-ТАСС и написала есенинские строки:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди,

Предназначенное расставание

Обещает встречу впереди…

Николай Николаевич навсегда останется в своих фотографиях!

июль – август 2021 года

В декабре темно и сыро. Хоть бы снег выпал – дышать стало бы веселее и чище. Главное – дотянуть до Нового года, а там уже… и лето. Ветер барабанил голыми ветками в окно, и от этой скрежещуще-воющей какофонии, приправленной пиканьем мониторов, у Алевтины чесались зубы и зудело всё тело.

Зелёная медицинская пижама, золотистые взъерошенные волосы и ярко-красные лабутены на стройных ногах придавали ей сходство с цветком. Распухшие губы дрожали, лицо покрывали красные пятна, по щекам текли слёзы.

Алевтина стояла у окна и плакала навзрыд, с придыханием, как плачут в детстве от горькой-прегорькой обиды.

– Всё дежурство продержалась, ни одного больного не потеряла… Ий-ий-ий… Припёрся, гад, в 7 утра… Динамику гемоглобина, видите ли, я не помню наизусть… – девушка вытерла ладошками слёзы, взяла с подоконника пульверизатор и стала прыскать себе в лицо, как самому заправскому растению. – И пусть он почти что памятник, и пусть полмира учится по его учебникам… Искромсать, изгадить первое моё самостоятельное дежурство… Ий-ий-ий… Я так готовилась, так старалась… А этот взял… и всё растоптал. Кайфоломщик, ловец чужой радости. Упырь хренов!.. Обозвал меня ленивой бездарью…

Хлюпанье медленно затихало, голос становился злее и увереннее, пульверизатор в руках сменился садовыми ножницами.

– Чик-чик… Чик-чирик… Вот так чубчик на твоей лысой голове надо откромсать, а бородёнку и уши – в придачу, – остервенело чекрыжила толстые листья алоэ Алевтина.

Светало. Люди спешили на работу. Прохожие кутали лица в шарфы и воротники от шалого ветра и снежной крупки. Фойе центрального входа больницы ненадолго заполнилось здоровыми улыбающимися врачами и медсёстрами. Их души ещё ощущали тепло дома без тревожного беспокойства за чужие судьбы. Сейчас они облачатся в белые халаты, приклеят дежурные улыбки, натянут броню на своё сердце и станут «дневными ангелами милосердия», отпустив на покой помятых, виноватых и уставших ночных.

Сумрак в ординаторской (есть такое малюсенькое государство, свободное от пациентов, там царят доктора и истории болезней, пузатый чайник и кофе). В игре света и тени – силуэт холодильника. На стене выпендриваются мониторы – кто изящнее нарисует кривую или сыграет ноктюрн с непредсказуемым ритмом. На больших квадратных часах горели цифры: 08:22.

Словно вытолкнутый мощным поршнем, через ярко освещённый дверной проем в комнату стремительно входит врач-реаниматолог дневной смены Виктор Сергеевич Малой. Балагур и весельчак лет сорока, с лукавыми карими глазами и вихрами непокорных волос, выбивающихся из-под белой шапочки-пилотки. К слову, чувство юмора и умение шутить даже в смертельно опасной ситуации – одно из важнейших качеств реаниматолога, иначе батарейки перегорят очень быстро.

– Привет, Алевтина! А что это ты наше алоэ налысо постригла? Замочила что ль кого-то? Теперь бальзамировать собираешься?

– И вам не хворать, Виктор Сергеевич! Да, забальзамировала бы здесь одного… лысого.

– Ха-ха! Я вижу, деточка, утренний обход шефа прошёл удачно! Достал он тебя. А сколько мы тебе говорили: «Учи матчасть!» – как-то живенько протараторил Виктор Сергеевич, явно загипнотизированный созерцанием стройных лодыжек Алевтины.

– Но это же невозможно – помнить параметры каждого больного за сутки!!! Обозвал меня ленивой бездарью! Сам живёт в больнице, в своём кабинете! Мизантроп, женоненавистник, Синяя Борода…

– Последнее спорно! Шеф был женат официально три раза, а неофициально… – присвистывает – харизма у него бешеная! А может, ты в него влюбилась, что так икру мечешь?! Кхе-кхе-кхе… Провокация, барышня, есть элемент флирта – игры, в которой нет правил, но есть туманные перспективы…

– Ещё одно слово, и будет два удара – четыре дырки! – угрожающе замахнулась ножницами Алевтина. – Да таким уродам, как наш зав, по приговору суда надо запретить иметь семью! Для них, кроме этой долбаной реанимации, ничего больше в жизни не существует!

В повисшей паузе замурлыкал монитор.

– А ты, Алевтина часом в выборе специальности не ошиблась? Может, в косметологи подашься или, на худой конец, в терапевты?

Резкий телефонный звонок прервал дружеский утренний трёп. Алевтина подбежала к столу и рывком сняла трубку:

– Да, дежурный реаниматолог слушает!.. Отёк Квинке… Поняла, вторая терапия.

Трубка грохнула по телефонному аппарату. Девушка решительно опустила вниз голову, собрала разметавшиеся волосы в пучок, надвинула шапочку на брови, закинула на плечо увесистую сумку для оказания первой реанимационной помощи и рванула из ординаторской, разбудив дремавший в полумраке сквозняк.

– Аля, береги ноги – это четвёртый этаж! – крикнул ей вдогонку Виктор и забубнил себе под нос: – И что эти девки находят в боссе?! Лысый, старый, придирается ко всему! Похоже, наша Алечка в него втюрилась – иначе зачем же такие каблучки, да ещё рыдать как в последний день Помпеи! Главное, чтобы босс на эти «туфельки Золушки» не запал, иначе жаль девчонку… хлебнёт лиха! Известно, старики пьют кровь младенцев, пытаясь продлить молодость… Ха-ха-ха!

Цифры на больших квадратных часах над дверью замерли на 08:24.

Время пошло. Каждый реаниматолог знает, что при серьёзной заварушке у него есть шесть минут, чтобы помочь больному. Целых шесть минут: добежать, сыграть ноктюрн на флейтах и хордах и сорвать аплодисменты. Это кросс с препятствиями длиною в жизнь.

– Вот дура… зачем надела эти туфли? Скользко! Надо вернуться, переодеть… нет времени, – проносится в голове Алевтины.

Дверь в отделение реанимации распахивается, и дородная анестезистка Нина вкатывает кровать с больным после операции.

– Здрасте, Алевтина Павловна, помогите мне кровать с больным закатить, а то моё «хилое» тельце никак не втиснется. Держите капельницу!

Завязывается «рукопашная». Алевтина пытается вытолкнуть кровать, налегая на неё всем телом:

– В сторону! Срочный вызов! Пропустите… Пропустите меня…

Анестезистка отскакивает в сторону как ошпаренная, Алевтина выкатывает кровать в лифтовой ход, бросается к лифтам, но не тут-то было… Ремень сумки цепляется за крючок кровати. Молодая женщина чудом сохраняет равновесие и вырывается на оперативный простор, к лифтам. Препятствия преодолены за рекордное время, но минута потеряна. На часах 08:25.

Нажаты кнопки обоих лифтов. Звучат резкие звонки.

– Бум-бум-бум… – сердце Алевтины, кажется, заглушает своим стуком лязг старого грузового лифта. Ободранные серые двери наконец-то неторопливо разъезжаются, как в кадрах с замедленной съёмкой. В кабине две каталки, до самого потолка лифта заваленные огромными узлами с грязным бельём.

– Что трезвонишь как оглашенная? Всем надо!.. Утро! Да и я не железная!.. Михалыч-то чайку пошёл попить к Надьке-буфетчице, всю ночь работал… Вот его лифт и висит на 5 этаже. Щас санитар подскочит, разгрузимся и поедем… Не одна ты такая, потерпи малёк, – недовольно бубнит привычной скороговоркой грузная, как тюк с бельём, лифтёрша тётя Вера.

А кто важнее всех в больнице? Известное дело, лифтёрши да санитары!

– Ой, мамочка, – Алевтина на мгновение закрыла лицо руками, решительно сбрасывая с ног туфли. Красные лабутены полетели в лифт, как гранаты в амбразуру вражеского дота.

Тётя Вера остолбенела. Рот её открывался и закрывался с нечленораздельным бульканьем. Алевтина крутанулась и рванула к двери с табличкой «Запасной выход». На второй полосе препятствий потеряна ещё одна бесценная минута. Часы показывают 08:26.

«Успею, должна успеть, всего-то четвёртый этаж, – думала Алевтина, летя по лестнице через две ступеньки и глядя только вверх. – Вперед и ввысь… Быстрее, быстрее», – подгоняла она себя. Бежать босиком было легко. Алевтина, оттолкнувшись правой ногой от площадки второго этажа, полетела дальше, но левая тут же «приземлилась» в ведро с грязной водой. Не удержалась – упала на колени.

– Господи, как больно!

Ведро, крутясь и пританцовывая, с грохотом покатилось по ступенькам вниз.

– Бабах!.. Дзинь-уххх!.. Ёшкин кот!.. Детонька моя, докторша, ты живая?! – запричитала санитарка тётя Дуся, застывшая со шваброй в руках, как монумент трудовому народу.

Живая или мёртвая – какая разница?!

Алевтина моментально вскочила, так и не почувствовав ни боли, ни холода, оглянулась через плечо на часы. «Подлые» шли, спешили: 08:27.

– Вперёд и ввысь, быстрее и быстрее, – повторяла Алевтина. Теперь не только босые, но ещё и мокрые, разбитые в кровь ноги бежали по ледяным ступеням больничной чёрной лестницы.

Площадка третьего этажа завалена грудой скрученных тюфяков, подушек и одеял. Сегодня, словно все сговорились, больница стала сплошным препятствием! А время бежит, часы тикают.

Алевтина, не останавливаясь, схватила тюфяк и бросила его вниз, потом второй, вскарабкалась на третий:

– Знал, всё знал заранее… И про туфли мои проклятые, и про «бездарь ленивую»… Но я добегу и спасу… Ещё есть две минуты… – шептала девушка, взбираясь на кучу тюфяков, как альпинист на Эльбрус, цепляясь за них ногтями и ломая их.

Бегом по лестнице. Быстрее, быстрее… До вожделенной двери с табличкой «4 этаж» осталась пара шагов, а в запасе у больного – одна минута жизни. На часах – 08:29.

Одна минута, а не пять, как пела Людмила Гурченко в «Карнавальной ночи». Вся наша жизнь иногда – одна минута. Это много или мало?

– Успела, я всё-таки успела. Фуух! – выдыхает Алевтина, хватаясь за ручку двери, которая неожиданно резко открывается и отрезвляюще ударяет её по лбу.

Тяжёлая сумка с красным крестом соскальзывает с плеча нашей героини и с грохотом падает, а сама Алевтина, вцепившись в дверную ручку, начинает медленно оседать… Сильные руки подхватывают её и энергично встряхивают. Алевтина открывает глаза и упирается взглядом в нагрудный карман белого халата с табличкой «Заведующий реанимационным отделением, д. м. н., профессор Вениамин Маркович Полонский».

Это глюки?

Покуда угасающее сознание Алевтины мечется в поисках ответа на извечные вопросы бытия, обратим внимание на Вениамина Марковича…

Вениамин Маркович Полонский к своим 55 годам достиг административных вершин в профессии, был непререкаемым гуру и обожаемым учителем для нескольких поколений врачей-реаниматологов. По его книгам училось полмира.

Высокий, подтянутый, с огромным носом, пронзительными глазами, видящими всех и вся насквозь, неутомимый и вечный строгий «командир». Практически легенда.

Носил белоснежный халат как смокинг. Приходил в клинику каждый день в шесть утра, хотя злые языки утверждали, что он и не покидал её вовсе. Делал обход по какой-то ему одному ведомой методике. И не дай бог дежурный реаниматолог не знал наизусть всё и даже больше про больного, которого пришёл осматривать профессор.

– Ну и видок у вас… Алевтина Павловна! Куда несётесь? Шею сломать не боитесь? – с иронией проговорил Вениамин Маркович, изумлённо оглядывая молодую женщину с ног до головы.

Алевтина, наконец, сфокусировалась на носе профессора. Ей даже показалось, что это нос справляется о её здоровье, а не профессор.

Босые, разбитые в кровь ноги девушки с худенькими ступнями, мокрые до колена штаны в грязных разводах, драная пижамная рубашка, наехавшая на лоб шапочка, растрёпанные волосы, красное и потное лицо – всё это, похоже, произвело неизгладимое впечатление даже на «железного» босса.

– Вениамин Макарович! В терапевтическом отделении у больного предположительно отёк Квинке! Разрешите пройти, я могу не успеть! – закричала Алевтина, с ужасом глядя на «хищные» часы над дверью, неумолимо приближавшиеся к финишной черте – 08:30.

Женщина в таком отчаянии, что, будь перед ней не профессор Полонский, она бы оттолкнула, укусила или даже ударила преградившего ей путь человека и побежала бы дальше, но сила авторитета учителя словно парализовала её.

– Во-первых, меня зовут Вениамин Маркович, если забыли. А во-вторых, куда не успеть? На тот свет? – спокойно поинтересовался профессор.

– Спасти человека!

Алевтину прорвало. Она закричала прямо в лицо босса, завопила, заревела, завизжала, вложив в крик всю боль своих израненных ног и ужас из-за невыполненного врачебного долга. Невыполненного по её глупости или по дикому стечению обстоятельств – да какая разница почему?!

Там человек, которому нужна её помощь, а она истратила все шесть минут – съела, потеряла, опоздала!

– Ишь ты!.. Как самонадеянно и гордо! Спасти человека!.. Вы что, Господь Бог… или, может быть, ангел? Запомните, девочка: спасти может только Господь Бог, всё от Него. Отдышитесь, а главное, берегите ноги и голову, – по-прежнему невозмутимый и строгий, как ледокол «Ленин», вещал Вениамин Маркович, словно читал с кафедры очередную лекцию. – Сегодня я оказался здесь в нужный момент! Хороший ангел-хранитель у этого больного!

О способности профессора Полонского материализоваться из ниоткуда в момент, когда пациент пересекает границу жизни, ходили легенды. Сам он называл себя «пограничником» и даже шутил: «Странные вы какие-то, ребята, а ещё коллеги-врачи. Я просто всегда хожу по нейтральной полосе у границы жизни. Вижу: ползёт перебежчик, или несётся, или ковыляет, а я хвать его за шиворот – и вытаскиваю, как пьяного из ледяной воды. Может, поэтому после реанимационных мероприятий частенько случались пневмонии. А вы всё время болтаетесь где-то. Так что учитесь быстро бегать!».

Вениамин Маркович достал из кармана большой круглый секундомер и нажал на кнопку. Триста шестьдесят секунд. Шесть минут.

Финиш!

– Молодец, Алевтина Павловна, хорошо бегаешь. Правда, в тапочках кожаных… уууудобнее, чем босиком, – продолжал он менторским тоном.

При этих словах лицо Алевтины стало почти того же цвета, что и её лабутены, брошенные в пасть лифта на первом этаже.

– Грязно, да и простыть можно. Важнейшее правило реаниматолога ты усвоила на «отлично»: во что бы то ни стало… любую дистанцию до больного реаниматолог обязан преодолеть за шесть минут.

Алевтина прислонилась к спасительной холодной стене, стягивая шапочку с головы, и начала сползать вниз. Профессор распахнул дверь и пророкотал в пустоту:

– Ребята! Выходи!

Девушка сидела на полу, беспомощно обхватив колени руками.

Этот короткий фильм под названием «Шесть минут» будет всю жизнь крутиться у неё перед глазами – начиная с последней трещинки на каждой мокрой ступеньке лестницы до звона ведра с грязной водой; от запаха больничного белья в лифте… до любой мелочи и мгновенья. Короткий метр для зрителя и мучительно бесконечный триллер для главной героини.

Следуя трубному гласу босса, на лестничную площадку выскочили смеющиеся коллеги-врачи.

Чему они радуются? Триумфу её или поражению?

Ванечка Громко – высоченный и шумный, как его фамилия, с ручищами, как пивные кружки. Как же завидовала ему Алевтина! Ванечка одной рукой свободно обхватывал челюсть больного и легко выводил её вперед, прижимая наркозную маску и держа эту конструкцию в правильном положении несколько часов подряд. Не то что Алевтина со своими цыплячьими лапками! С челюстью крупного мужика или дородной дамы она даже двумя руками справлялась с трудом, а уж фиксировала челюсть во время наркоза и руками, и коленями, и всем, что было… и чего не было, включая злость на свою хилость и неимоверное упрямство.

Катя Лисицына – приземистая и крепкая, чемпионка города в боях без правил. Рыжая, отважная, сильная, умная, как лисица. Она сражалась в реанимационном зале, как на ринге, а на ринге – как в реанимационном зале. Все знали, что на дежурствах у Катерины смертей не бывает.

Александр Евгеньевич Шустер – невысокий, сутулый, с вечно смеющимися глазами, балагур и бабник, добрый и отзывчивый человек – последний осколок старой когорты врачей, которые служили не себе, а людям.

– Алевтина, молодец!.. Поздравляем! С успешным окончанием первого дежурства!.. С боевым крещением!.. Это надо же – босиком!.. Реаниматологи не сдаются! Боец!.. – шумели ободряюще коллеги.

– Ага… Бойцыца… А где шампанское? Фанфары?.. – огрызнулась Алевтина и тихо сквозь зубы продолжила: – Сволочи, сами бы по ледяным ступеням с десятикилограммовой сумкой на плече, с разбитыми пальцами и коленями… Все всё знали – и никто не предупредил. Боевое крещение!

– Туту-туту-туту-ту-туту! – словно по Алевтининому заказу зазвучали фанфары сигнала «Тревога».

– А вот и фанфары!

Все повернулись в сторону шефа. Вениамин Маркович извлёк из кармана свой мобильный телефон:

– Да, Полонский слушает!.. Предположительно остановка сердца… Понял, третья терапия, восьмой этаж. Катерина, за мной…08:32 – похоже, дежурство у нас будет боевое!

Жизнь продолжается, вернее, перегонки со смертью – кто кого?!

И куда только девалась медлительность профессора?! Он мгновенно подхватил сумку с красным крестом и рванул наверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Великолепно натренированная Катерина в свои неполные тридцать еле поспевала за боссом. Все знали, что, когда профессор спешит к больному, у него на ногах вырастают крылья, как у Гермеса. Любимое дело даёт человеку энергию, молодость, отвагу и удачу.

Александр Евгеньевич Шустер достал из кармана фляжку, стопку стаканчиков размером с напёрсток, разлил в них янтарную ароматную жидкость и протянул Ивану и Алевтине.

– Шампанского у меня нет, а вот глоток старого рома с острова Барбадос нам всем не помешает… Ты не серчай на нас, девочка, мы не специально. Шеф, как всегда, у кровати больного материализовался первым и понял, что тревога ложная. Начал звонить тебе в ординаторскую, а Виктор ответил, что ты уже рванула на четвёртый этаж. Тогда профессор позвонил нам в предоперационную, на третий, и мы решили поздравить тебя с окончанием первого самостоятельного дежурства. Вот и поднялись в отделение по другой лестнице. Кто ж знал, что ты рванёшь босиком, ноги в кровь, по лестнице, не дожидаясь лифта…

Алевтина сделала глоток рома… Барбадос заиграл в жилах. Отпустило. Согрелась. Ваня протянул ей неизвестно откуда взявшиеся кожаные тапочки.

– В нашем деле всё имеет значение. И с каким настроением встал, и какой сон приснился, и чем пахнет в палате…

– …и какие туфли надел на дежурстве… – закончила фразу Ивана Алевтина. – Всё нормально, коллеги, я поняла: спасти может только Господь Бог или Вениамин Маркович Полонский, что для меня почти одно и то же.

Девушка достала из кармана маску, обтёрла ею ступни, надела тапочки, напоминавшие больше галоши с дедушкиных валенок, чем обувь пусть для докторских, но всё же изящных женских ножек.

– Домой в таком состоянии тебе сейчас, Аля, нельзя! – по-отечески напутствовал Александр Евгеньевич, протягивая Алевтине руку и помогая подняться. – Пойдём к нам в операционный блок: примешь душ, полечим твои ножки, попьем чайку с ромом, байки потравим. Отойдёшь – и иди на все четыре стороны. Операции сегодня всё равно раньше полудня не начнутся, поскольку набежали санитарные врачи и, пока с каждого уголка оперблока не возьмут смывы на микробы, работы не будет.

Горячий душ, чистая пижама, «волшебная» мазь, которой Ванечка Громко обработал Алевтине раны, и чай с ромом – вот практически полный список реанимационных мероприятий, вернувших Алевтине способность радоваться жизни.

В небольшой комнатке, где обычно находились анестезиологи, расположились видавший виды диван, два кресла, шкаф да стол с компьютером.

Наша героиня пристроилась на диване, поджав ноги и закутавшись в одеяло, грела руки о кружку с чаем и блаженно вдыхала его аромат, щуря глаза и почти мурлыкая, как домашняя кошка.

– Как мало и одновременно много надо человеку, чтобы ощутить себя счастливым! Отличный момент навешать лапшу на уши подрастающей смене, – балагурил Александр Евгеньевич. – Мы, анестезиологи-реаниматологи, – обычные люди и тоже любим поговорить о вечном, только, в отличие от простого обывателя и даже наших коллег – врачей иных специальностей, жизнь и смерть мы осязаем своей кожей, ощущаем её вкус и даже запах. Мы – защитники жизни, пограничники!

Умер близкий друг. Больно, будто стукнуло о стену. Страшно. Конец жизни. Сознание давно изобрело лекарство от страха смерти – бессмертие души. Изобрело или выдумало – вопрос, ведь человек может вывернуть сознание как угодно, прилепив его к любой грани информационной вселенной.

Одни считают смерть радостным событием: человек уходит в счастливый мир, страдания прекращаются. Смерть милосердна, четвёртый всадник на бледном коне прекрасен.

Другие воспринимают смерть как чудовищную несправедливость и горе: человек уходит, а мир остаётся. Близкие безутешно рыдают. Уникальная личность разрушается. Смерть – безобразная старуха с косой. На место одного поколения приходит другое.

Человек редко присутствует при непосредственном моменте кончины – только если война или профессия обязывает. Нас, врачей-реаниматологов, обязывает профессия. И через какое-то время мы чётко начинаем ощущать Её приход, присутствие и уход. Заглянет Она в палату – и все ощущают холод и сильное беспокойство. Кто-то начинает кричать, кто-то ругаться, иногда гаснет свет, сбоят и чудят приборы. Хочется закрыть окна, двери, чтобы душа не улетела. Возникает Она слева – воздух и стёкла начинают дрожать. Этот звук дребезжащего стакана я не перепутаю ни с каким другим.

– Шура Евгеньевич, прекрати девочку пугать, рано ей ещё про это слушать. Вот напишет после сегодняшнего кросса заявление об уходе, и мы с тобой почти на две ставки опять пахать будем, – перебил Иван доктора Шустера. – Меня из дома скоро выгонят. Так что завязывай со своими сказками в духе нашего босса.

– Не дождётесь! Стращать можете сколь угодно – всё равно буду работать реаниматологом… А-а-а-а-а, – захрипела Алевтина, поставила чашку на пол, скрючила пальцы и начала трясти ими, как Баба-яга из мультика. – Чёрный-чёрный человек сидел в белой-пребелой комнате и смотрел на потолок, где расползалось пятно.

– У-у-у, как страшно, – вскочил Иван и начал подыгрывать ей, но потом посмотрел на Александра Евгеньевича, стал серьёзным и резко плюхнулся на стул. – Извини, Евгеньич. Я понял: у Алевтины сегодня день выдался особый – посвящение. Ты это чувствуешь лучше всех, извини и продолжай, пожалуйста.

Доктор Шустер артистично сложил руки на коленях, откинулся на спинку стула и, странно глядя перед собой, как будто перед ним напечатанный текст, невидимый для всех остальных, продолжил:

– В первые встречи с Ней анализа происходящего нет. Через какое-то время реаниматологу приходит физическое ощущение Её присутствия. Но он сам себя уговаривает: «Тяжёлая работа, ночи бессонные, надо сходить к психологу – переутомился, профессиональные галлюцинации». А потом что-то происходит, как у нас сегодня, и этот доктор, расслабившись после рюмки чая, рассказывает коллеге, что он ощущает всеми шестью чувствами до, во время и после Великого Таинства исхода души человека из этого мира. А более старший и опытный коллега утешает: «Ты не с ума сошёл и не переутомился. Ты Смерть видел. Она так же реальна, как ты и я. Если преодолеть свой страх, с Ней можно общаться. Шаманы издревле умели делать это. Жертвоприношение, или плата за Её уход – основная часть обряда. Но иногда Её можно попросить об отсрочке, и она соглашается, потому что впереди у Неё Вечность и хочется хоть какого-то разнообразия».

– Я хорошо помню, Евгеньич, этот наш разговор десять лет тому назад, – тихо проговорил Иван, вжавшись в стул и словно уменьшившись. – Я так до сих пор и не решился с Ней заговорить.

– Не ты один – я тоже не могу! Во все времена существовали культы и храмы Смерти. Жрецы и обычные люди относятся к Ней с огромным уважением, страхом и пиететом, – продолжил доктор Шустер.

– А кто может общаться со Смертью? – вырвалось у Алевтины, как у ребёнка, который во взрослой шумной компании неожиданно задаёт самый важный и глупый вопрос.

– Неужели ты ещё не догадалась, Аля, у кого особые с Ней отношения?! – удивлённо спросил Иван. – Расскажи, Евгеньич…

Светало, серый денёк заглянул в окно требовательно, как профессор в палату.

Шустер налил чаю, сделал пару глотков и начал рассказ о том, как двадцать пять лет тому назад одна американская фармацевтическая компания пригласила профессора Полонского, молодого тогда врача, с докладом на врачебную конференцию в город Рино, штат Невада.

– Был последний день октября, или любимый американский праздник Хэллоуин. Молодые врачи надели смешные карнавальные костюмы скелетов, мумий и прочей нечисти, прихватили с собой Вениамина Полонского и пошли веселиться в казино.

По дороге русскому коллеге рассказали миф о том, что в этом казино накануне Дня всех святых появляется Смерть. И именно в эту ночь – один день в году – люди безнаказанно могут смеяться над Ней и вместе с Ней… Да-да… не улыбайтесь, милая барышня, веселиться и дурачиться… вместе с Ней. Этой ночью Сущности могут обретать тела и «жить» в нашем мире. Духи, обретшие плоть, веселятся, танцуют, поют, шутят, пьют вино, вкусно едят, придумывают розыгрыши, занимаются любовью – живут! А чтобы они могли делать это, живые люди рядятся и веселятся. Поэтому, когда в ресторане за столиком напротив наш босс увидел странную парочку, он сразу понял, что это не ряженые. И попросил у Смерти отсрочку для своих пациентов. Какая Ей разница? Ведь впереди – Вечность.

Босс смеялся, балагурил и танцевал с Ней всю ночь. С тех пор он больше не смеётся и отсрочку для своих пациентов получает исправно. Неплохая сделка для реаниматолога, не так ли?

Рассказ закончился, повисла мхатовская пауза, каждый думал о своём.

– Трэнь-трэнь, – разорвал тишину звонок телефона, вернув присутствующих в реальность.

– Да, дежурный анестезиолог слушает… Понял… обширная травма… Сейчас буду, – привычным голосом ответил Иван. – Я сейчас рвану в приёмный покой. А ты, цветочек аленький, топай домой… Евгеньич, отдыхай пока… Похоже, кто-то из нас вчера сильно нагрешил. Пока, ребята, сутки будут сложные!

Алевтина осталась сидеть на диване, так и не успев попрощаться с Иваном. Дверь за дежурным анестезиологом захлопнулась. Александр Евгеньевич вздрогнул, потянулся, привычно взял с пола гантели и прекратил свои размышления о вечной круговерти жизни и смерти.