© Господин Зачемский, 2026

Данный сборник был написан в рамках литературного проекта «Шторм». Я выражаю огромную благодарность руководителям Михаилу Лазареву и Дарье Шафран; моему куратору Ольге Коцаревой; моим любимым старпомам Ване и Алле; Алесе, которая вдохновила меня с самого начала моего пути и благодаря дуэли с которой появился «Верный»; Наташе, чьи комментарии ещё на первом запуске заставили меня по-настоящему поверить в себя; всей команде Рыцарей-Всадников; а также Юле, которая первой читала все мои рассказы и давала мне обратную связь еще до их выхода в свет; моей Насте, благодаря которой я наконец довёл это дело до конца; и конечно же моим родителям, которые меня очень любят и верят в меня. Это было невероятное приключение, конец которого говорит нам о том, что всё только начинается.

– Прошу всех садиться, – уставший судья с белоснежными кудрями небрежно бросил перед собой пачку бумаг.

Зал послушно заскрипел стульями. В воздухе висела пыль, подсвечиваемая косыми лучами из зарешечённых окон. Воцарилась тишина, которую разрывал лишь звук перелистываемой судьёй бумаги.

– Итак. Слушается дело о преступлении против нарратива. Подсудимый: писатель, тридцати двух лет отроду, познавший зависимость, тюремное заключение, трагедию с сыном, несчастную любовь и почти весь арсенал бед, положенных будущему литератору. Молодой, амбициозный, часто не успевающий в своём литературном мастерстве за широтой своего замысла. В кругах коллег – фигура спорная: одни видят в нём раннего гения, другие презирают как дилетанта. Свободолюбив. Эмоционален. Самоуверен. Любит нарушать читательские ожидания самым прямолинейным образом. Сторона обвинения, вам слово.

Самодовольную улыбку с лица прокурора, казалось, было невозможно стереть. В уголке его рта белела слюна, которую он то и дело сглатывал от возбуждения. Идеально выглаженный костюм, зализанные назад волосы, ослепительно белая (похоже, даже новая) рубашка. Всем своим видом он давал понять, что сегодня пришёл выиграть дело.

– Ваша честь, – разрезал он тишину своим мерзким высоким голоском. – Данный, как он смеет себя называть, писатель обвиняется в умышленном, я даже скажу больше, злонамеренном нарушении «Правила трёх единств». Своим деянием, – он взял в руки томик Аристотеля как дубинку, – подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения…

– Я протестую, Ваша честь, – вскочил с места адвокат. – Обвинение не может утверждать, что мой подзащитный сделал это умышленно.

– Протест отклонён, – без единой эмоции стукнул молоточком судья. – Продолжайте, – кивнул он прокурору.

– Так вот, – засиял тот. – Своим деянием подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения. Он посягнул на изменение реальности. Убив своего героя, он лишил его всякой возможности завершить сюжетную арку. Подобные действия считаются тяжким преступлением против нарратива, ведь они оставляют за собой сюжетную дыру такого масштаба, которая затрагивает и наш реальный мир вне произведения. Подумайте сами: наш подсудимый создал героя. С трагическим прошлым. Дал ему надежду на искупление. И бросил его ко всем чертям, убив буквально на полуслове! Он убил его как… Как… Я… Боюсь, я даже не могу подобрать для этого слов, Ваша честь! Что мы имеем в итоге? Это ведь не просто разрушенная композиция. Кто-то, прочитав это, впадёт в депрессию, обнаружив в незавершённой судьбе героя точь-в-точь свою собственную. Кто-то разочаруется в силе искупления, ведь если автор его отменил, значит его и не бывало. А кто-то может и вовсе, прости Господи, передумать выпускать свою первую книгу, ибо незакрытая сюжетная арка, как проклятие, ищет себе новое воплощение в реальном мире. Это не просто авторская ошибка. Это литературный терроризм! Я закончил.

Судья медленно перевёл взгляд в сторону адвоката.

– Сторона защиты, вам слово.

– Спасибо, Ваша честь. – Его стол был завален не аккуратно подшитыми папками, как у прокурора, а грудой испещрённых пометками листов, выписками из книг и смятыми черновиками. Адвокат встал и поправил свои круглые очки в тонкой оправе. – Уважаемый суд. Ключевое заблуждение обвинителя состоит в том, что он считает подобный литературный приём поломкой сюжетной арки. Однако правда заключается в другом. Мой подзащитный не ломал арку. Он её освободил. Дал читателю самое важное: свободу выбора. Пространство для размышления. Что более преступно: законченная предсказуемая история или право на неопределённость, которое есть у каждого в этом зале и у каждого читателя этого произведения? По сути, всё происходящее здесь и сейчас – это не суд над писателем, а осуждение самой возможности альтернативного финала. Только и всего. У меня всё, ваша честь.

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Побледневший парень с трудом встал. Пиджак, позаимствованный для суда, висел на нем мешком, только подчёркивая его худобу. От заявленной в начале заседания самоуверенности не осталось и следа. Казалось, он с трудом сдерживает тремор рук, изо всех сил сжимая побелевшими пальцами карандаш.

– Ваша честь, – начал он дрогнувшим голосом. – На протяжении всего заседания меня пытаются уличить в каких-то осознанных действиях. Прокурор – в преступлении против нарратива, адвокат – в освобождении сюжетной арки… Но я всего лишь писатель… Я просто пишу как… Как… Я…

Он начал задыхаться. В следующую секунду карандаш в его руках хрустнул.

– Воды!!! – завопил адвокат, увидев, как писатель безжизненно падает на пол.

Но было поздно. Жизнь сбежала из хрупкого тела, не оставив врачам шанса на спасение.

* * *

С тех пор прошло много лет. Суд литературных преступлений после того случая закрылся. Навсегда. Писателей больше не судят. И пожалуй, это к лучшему.

В который раз он был тут? Уже и не счесть. Было ощущение, что Виталий никогда и не покидал этого кладбища. Словно всегда тут был. И всегда будет.

Сжимая в руке розу, он почувствовал, как шипы прокололи кожу. Тонкая алая струйка засочилась сквозь пальцы. Было не больно. Словно это была чужая рука. В напоминание о том, что это всё-таки его конечность, она стала скользкой, а потом липкой.

Ворона в очередной раз пролетела над могильным камнем, тихо прошелестев крыльями, и ушла выписывать новый вираж. Тихое карканье доносилось как будто издалека. Ничего другого и слышно не было. Давящая тишина моментами становилась настолько громкой, что казалось, будто он в вакууме.

Временами эту тишину прерывал тихий треск из-под земли. Скорее даже рокот. Что-то внутри шевелилось. Это была лава. В некоторых местах земля треснула, и оттуда доносился резкий запах серы и минералов.

Рядом стояло высохшее дерево. Острые иглы на месте отломанной ветви словно вытягивались вперёд, в попытке до него дотянуться. Казалось, что они хотят проткнуть его насквозь, безжалостно пригвоздив к этой сырой кладбищенской земле.

Вкус железа и холода во рту сменил вкус тёплой, солёной слезы.

Виталий сделал два шага к надгробию. Земля под ногами была мягкой, рыхлой. Обувь слегка проваливалась.

Он отряхнул пыль и мелкую каменную крошку с могильной плиты. Она была уже старой. Сколько лет прошло с той аварии? Виталий даже не помнил.

Он запрокинул голову, устремив свой взгляд к безобразно звёздному небу.

– Это должен быть я. Ты меня слышишь? Это я должен был умереть. Я должен был быть трезв в ту ночь! Я должен был быть за рулём!

Он закрыл глаза. Две слезы синхронно выкатились, через доли секунды слетев с подбородка. В попытке вспомнить её лицо, он обратился в ворона.

Та самая трасса. Он уже не стоит на земле, а бесшумно разрезает крыльями тьму. Вот она. Внизу. Их машина. Перекрёсток. Слева мчатся на огромной скорости. Нет. Не-е-т!!!

Рассыпавшись перьями в ночь, он вновь очнулся на её могиле.

– Я должен был выбрать другую дорогу. Другую. Ты меня слышишь вообще? Я больше не могу сюда приходить. Прости. Прости меня за всё, любимая. Я понимаю, как глупы мои извинения. Как нелепо звучит каждое моё слово. Эти слова ничто. Но это всё! Это всё, ты слышишь?! Это всё, что я могу тебе дать!!! – его крик унёсся прочь, не оставив за собой даже эха.

Где-то в небе несколько звёзд моргнули, как бы намекая, что за ними кто-то есть.

– Бог! Бог, Вселенная, Иисус! Вы, там, наверху! Вы меня слышите?! Будьте вы прокляты, боги! Горите в аду! Я ненавижу вас! Ненавижу!!! Вы бесполезны и ничтожны, как и всё, что вы создали!

Приступ удушья начал его парализовывать. Сделав несколько глубоких вдохов, он снова заговорил, но уже тише.

« – А помнишь, как мы ездили в Крым? Ты помнишь? Как унесло твои кеды в море? И домой ты возвращалась босиком. А потом ты порезала ногу, и я нёс тебя на руках, ты же помнишь? У меня два дня ещё руки болели. А ты обижалась на меня. Говорила, что у меня руки болят, потому что ты толстая. Ну, какая же ты толстая, девочка моя…

– Иногда мне кажется, что я вижу тебя. Чувствую твои объятья. Словно ты не отпускаешь меня. – Виталий обнял пустоту перед собой, но руки безвольно соскочили обратно вниз. Он поправил её невидимую прядь волос и прислонил губы к её голове, чуть выше лба.

– Мне нужно уйти, ты понимаешь? Я не хочу этого. Нет. Я не уйду. Это будет предательством, да? – почти шёпотом продолжил он. – Я никуда не уйду, любимая. Расскажи, что ты там видишь? Там есть свет? А меня ты видишь? Настя! Да ответь ты хоть что-нибудь!!! На-астя-я-я!!! – Виталий вновь сорвался на крик, упал на колени и, изогнувшись в конвульсии, упёрся головой в землю. – Я прошу тебя… прошу… – навзрыд продолжал он, – скажи… скажи хоть что-нибудь. Подай хоть какой-нибудь знак. Хотя бы один. Умоляю…

– Нет. Так не должно быть. Так не должно бы-ы-ы-ыть!!!» – в бреду он начал ползать на коленях, хватать окровавленными руками сырую землю и засыпать трещины с магмой. Он рвал на себе одежду, пытался заткнуть эти щели, но старания были тщетны: всё лишь проваливалось вниз, сгорая там мелкими вспышками.

Обессилев, он снова схватил несчастную розу и приполз обратно к могиле.

– Я принёс тебе цветок. Это последний, Настя. Я устал. Я больше так не могу. Он, конечно, завянет, как и всё в этом мире. Он проколол мне руку, ты видишь? Это всё. Я больше не могу приходить сюда, Настя. Прости меня. Прости за всё. Если сможешь…

Он лёг на землю рядом с могилой и раскинул руки в стороны, предоставив возможность острым ветвям дотянуться прямо до сердца.

Луна висела сверху огромным ледяным диском, заливая всё вокруг своим болезненно-бедным светом. Лава наконец прорвалась из трещин наружу и начала медленно расползаться в стороны, беспощадно сжигая всё на своём пути. Но ему было уже плевать. Ворона продолжала настойчиво каркать. В какой-то момент её крик стал ритмичным.

* * *

Кар! – дзы-ы-ы-ынь – кар! – дзы-ы-ы-ынь – дзы-ы-ы-ынь!

– Да возьмите кто-нибудь этот чёртов телефон!

– Алло! Психиатрия! Доктора нет. В понедельник звоните. До свидания!

Дверь палаты распахнулась.

– Господи! Люба! Ты, начерта, ему розу дала? Он же жмякает эти цветы постоянно! Я ж говорила вам: какие угодно, кроме роз! Иди сюда! Посмотри, у него вся рука в кровище! Не ты дала? Брешешь, небось, опять. А кто? Верка, что ли, собака старая. Лучше бы полы мыть научилась. Одни разводы. Батюшки! Он встаёт, кажется. Девочки!!! Сюда!!! Тише. Тише, родненький. Садись вот так. Сейчас мы тебя вылечим. Укольчик маленький сделаем, и всё будет хорошо…

* * *

– Так, Надежда Степановна. Он сел, и что? Что-то говорил?

– Так почти ничего, Савёл Софроныч. Что-то несвязное. Обрывками. Ну так мы мужа Любкиного позвали. Он же у ней художник. Так вот он и нарисовал это по его бредням, – она протянула доктору свернутый в трубочку альбомный лист, который всё это время держала в руках.

Савёл Софроныч внимательно разглядел необычный рисунок в мрачных тонах.

« – Очень интересно, Надежда Степановна, – разорвал он тишину спустя десять минут внимательного изучения. – Очень интересно, но зато понятно. Вот смотрите…

– Ворон – это как бы его внутренний голос. Наверняка он не затыкался в его видениях. Бесконечно кружил над ним, как и его чувство вины.

– Камень могильный. Проекция его состояния. Он уж сколько пролежал у нас как мёртвый камень.

– Дерево сухое. Как символ угасающей жизни. Это из него вытекли все жизненные соки, как из этого дерева.

– Девушка его как привидение… Не думаю, что он её видел. Хотел видеть, разговаривал с ней – да. Но не видел.

– А вот эти трещинки с магмой в земле… Это самое интересное, Надежда Степановна. Это его состояние. Истерика, ярость, шизофрения, агония… Бесконечная боль, которую он спрятал под этим вымышленным кладбищем. Адские муки, которые вот-вот прорвутся наружу. Потрясающе. Здорово придумали с художником,» – сказал доктор, отложив наконец лист в сторону.

– Так у вас же научилась, Савёл Софроныч, – смущённо опустила глаза Надежда Степановна.

– И роза… Это гениально. Она в его мире тоже есть, вы видите? Кто ему розу дал?

– Так мы всё время ему цветок какой-нибудь в руку подкладывали. Остальное он выкидывал. А цветок сжимал всегда…

– Роза… – психиатр встал со своего кресла и развернулся к окну. – Возможно, она его и вернул. Возможно…

* * *

(спустя 3 года)

– Надежда Степановна, принесите мне истории болезни последних трёх новеньких, пожалуйста, – сказал Савёл Софроныч в трубку и со звоном кинул её обратно на аппарат.

Через минуту она зашла в кабинет в обнимку с толстыми папками.

– Ой, доктор, кого я видела сегодня…

– И кого же? – поднял брови врач, не отрывая глаз от бумаг. – Вы присаживайтесь, не стойте.

Уложив аккуратно папки на край стола, она плюхнулась на диван.

– Сестру видела. Виталика того, помните?

– Не припоминаю… – безучастно ответил Савёл Софроныч, продолжая изучать чью-то карточку.

– Да, лежал у нас. Года три назад. Ни живой ни мёртвый. Розу ещё пожмякал и в себя пришёл.

Доктор поднял глаза.

– Да, помню. Пролежал у нас потом ещё полгодика, и выписали мы его. На поправку пошёл. А что с ним?

– Говорит она: лучше б помер. Не живой совсем. Вроде ходит. Работает. Ест, пьёт. А не живой, говорит. Назад просит, чтоб положили.

Доктор пристально смотрел на неё и молчал.

– Не можем мы, Надежда Степановна, – начал он после паузы. – Не можем. Здоров он, понимаете? С медицинской точки зрения…

– А на самом деле?

– А на самом деле… Умер он, Надя. Умер. Труп он ходячий. И всё в нём угасло. И любовь. И вера. И даже надежда. Не телом умер. Душа его погибла. И не лечится это. Никак.

В какой-то момент всё стало по-другому. Не знаю, сколько времени прошло. Знаю, что с тех пор я несколько раз линял.

Меня зовут Верный. А Моего Человека – Феликс. И я люблю его всем своим собачьим нутром. Но однажды всё изменилось. Он стал другим.

Раньше жизнь была прочной, как подлокотник нашего дивана. Она была сшита из ритуалов. Сначала – Утренний Гулять. Когда нос щекочет каплями росы, и он пристёгивает ко мне Звенящую Змею. Потом – Вкуснятина. Потом – Большое Ожидание: Хозяин куда-то уходил, а я его ждал. Каждый день. А потом – самое лучшее! Громкое Возвращение! Я танцевал и вилял всем телом, а он чесал мне за ухом, и от его рук пахло Улицей и Любовью. Дальше – Вечерний Гулять. И снова Вкуснятина.

О, еда… Обожаю еду. Если бы вы только знали, как Феликс готовил. Это волшебство. Весь дом наполнялся запахом Куриной Кожи или Горячего Мяса. Мои слюни текли рекой. В эти моменты я просто сидел и смотрел на него как на бога.

Вечерами он любил читать книги. Иногда он даже читал мне их вслух. Я ничего не понимал, но мне нравилось, как он в это время пах.

А теперь… Теперь он никуда не уходит. Может часами напролёт смотреть в стену. А мне приходится тыкаться носом в его руку, напоминая о Вечерней Вкуснятине. Он вздрагивает. Смотрит на меня пустыми глазами. И даёт мне из банки Холодную Серую Кашу. Она, конечно, утоляет голод. Но не пахнет Счастьем.

Первый треснувший ритуал я запомнил навсегда. Это был Утренний Гулять. В тот день Мой Человек не пристегнул ко мне Звенящую Змею. Он просто открыл дверь и вышел. Я замер в недоумении, тыкаясь носом в знакомый ремешок, который остался висеть на крючке. Он пах мной, им и тысячей наших прогулок.

– Выходи, – сказал он голосом, в котором не было утра.

И я вышел. Без Змеи. Это было так же странно, как если бы я пошёл гулять без собственного хвоста.

Куда-то пропали чужие ноги и другие собаки. Воздух снаружи был неподвижным и пах как будто ещё не выветрившимся Ужасом и одним новым, всепроникающим запахом – Безысходностью.

Мы тогда пришли в супермаркет. Раньше Феликс не пускал меня внутрь, привязывая Звенящей Змеёй к поручню, от которого пахло сотнями чужих рук. А в этот раз взял с собой. Сначала я обрадовался и побежал внутрь, поджав хвост от возбуждения. Но радость быстро выдохлась. От полок тянуло затхлостью. А потом я почуял его. Тот самый запах, что витал теперь над всем городом, но здесь он стал настолько плотным, что переливался в горло. Запах Смерти. Я прижал уши и заскулил, тыкаясь мордой в ногу Феликса, но он на меня не смотрел.

* * *

Какое-то время мне даже нравилось, как всё изменилось. Я всегда был с Хозяином. Мы очень много гуляли, и он везде меня брал с собой. Он ездил в чужие Большие Дома и зачем-то смахивал там пыль с блестящих безделушек.

– Смотри, Верный. Это искусство. Наше наследие. Мы с тобой последние хранители великого. Мы должны это сохранить, понимаешь? А нифига ты не понимаешь, наверное… – он пытался говорить бодро, но так сильно пах Печалью, что этот запах перебивал все остальные.

Слово «хранить» мне было знакомо. Я вилял хвостом и гавкал, всем своим видом давая понять, что я отличный охранитель. Особенно если мне за это перепадёт кусочек Вкуснятины.

Мы много путешествовали. Останавливались в красивых местах. Ели Вкуснятину у костра. И смотрели вперёд. Казалось бы, вот она – настоящая жизнь. Но с тех пор как всё изменилось, от Хозяина всегда пахло Грустью.

Ещё он везде таскал с собой какую-то Коробку, которую называл Радио. Он постоянно на ней что-то крутил и слушал, как из неё кто-то шипит. А потом ещё больше расстраивался.

А в один день… Помню, он тогда нашёл в чужом доме Холодный Железный Камень, который пах Огнём и Концом. В тот день у Хозяина изменился запах. Он стал пахнуть Отчаянием. Мы тогда поехали в супермаркет, и он долго выносил оттуда много Вкуснятины и Злой Воды, от которой его голос становился громким и колючим. В тот день мы вернулись домой.

* * *

Больше мы никуда не ездим. Феликс постоянно пьёт Злую Воду, размахивает этим Холодным Железным Камнем, много ругается и кричит. Иногда на меня, а иногда зачем-то на стену. И совершенно забывает про Вкуснятину. Мне становится страшно, и я убегаю под стол, сворачиваюсь там в клубок и накрываю хвостом морду.

Дверь на улицу всегда открыта. Нету больше ни Вечернего, ни Утреннего Гулять. Я просто выхожу сам, когда приспичит.

Наши поездки и костры остались далеко позади. Я не ел даже Холодной Каши уже два дня, а Феликс опять пьёт Злую Воду и кричит в стенку. Я боюсь ему напоминать, потому что чувствую от него запах Угрозы.

– Весь этот гребаный мир! Он просто взял и исчез!!! Просто исчез!!! – Хозяин старательно крутил колёсики на Коробке-Радио. – Три года тишины! Должен же был остаться хоть кто-то. Хоть кто-нибудь. Какого чёрта!!! – Феликс со всего размаху запустил Коробкой в стену. Радио с громким треском рассыпалось на маленькие кусочки. Один из обломков отскочил мне в лапу.

Я понял, что ему нужна помощь. Поддержка. Зачем он кинул Коробку? Может, он хочет играть в мяч? Да, точно! Ему грустно, потому что он хочет играть! Он просто забыл, как это здорово – играть с мячом!

Я принёс мячик, радостно подталкивая его носом. Может, сейчас всё исправится?

– Ты совсем придурок? – его голос пробил меня насквозь. – Вот скажи мне. Весь мир исчез к чертям собачьим, а ты мне, идиот, мяч принёс играть?! По-твоему, самое время? – он наклонился лицом прямо к моей морде. От него пахло Потом, Злой Водой и Яростью. Я попробовал его лизнуть, чтобы смыть этот ужасный запах.

– Пошёл вон, тупая псина!!! – завопил он и со всего размаху пнул меня в живот. – Пошёл во-о-он!!!

Я заскулил и убежал в другую комнату. Обида захлестнула меня с головы до кончика хвоста. Хозяин никогда меня раньше не бил. Никогда. Наверное, от Злой Воды он совсем не хочет играть в мяч. Придётся раздобыть Вкуснятины самому.

Я ушёл надолго и вернулся только на следующий день. Феликс ждал меня у двери бледный и с красными глазами.

– Верный, дружище! Я чуть с ума не сошёл! Думал, ты не вернёшься!

Я понюхал его. Запах Злости и Угрозы исчез. Теперь от него пахло… Радостью? Да, это точно Радость! Я уже почти забыл этот запах, потому что не чуял его очень-очень давно. Завиляв изо всей силы хвостом, я начал лизать Феликсу лицо. Из его глаз текла Солёная Вода.

– Боже мой, какая радость. Прости меня, Верный. Прости. Я такой идиот… – сказал он и начал меня обнимать. И мы начали валяться и играть в траве. Он даже принёс мяч. Сам! Первый раз он принёс мяч с тех пор, как всё изменилось.

На следующий день он опять проснулся в хорошем настроении.

– Сегодня мы пойдём гулять, Верный. В библиотеку. Надо же нам как-то веселиться. Пойдём?

Гулять! Он сказал Гулять! Ура!!! Всё вернулось! Я убежал в коридор и принёс ему в зубах Звенящую Змею, подпрыгивая от счастья.

– Хочешь гулять с поводком? – спросил Хозяин и рассмеялся. Это был тот самый смех, который я так любил! И запах. Сегодня он пах Верой. Верой в лучшее.

Я бросил ему поводок под ноги и радостно гавкнул.

И мы пошли Гулять. Как раньше. Я метил углы по дороге и не мог поверить, что всё наконец вернулось. Когда мы шли через парк, Мой Человек остановился.

– Смотри, Верный, – сказал он шёпотом на ухо, положив мне руку на загривок. – Вон там, впереди в кустах. Ты видишь? Это олень. Олень, ты представляешь? Мы не одни, Верный. Я знал, что мы не одни… – сказал он и обнял меня.

Я посмотрел вперёд, куда он показывал рукой, и увидел. Это было очень красивое животное с большими длинными палками, торчащими прямо из головы. От этого зверя не пахло ни Страхом, ни Угрозой. Оно было совершенное.

Но кое-что меня удивило больше. Это Хозяин. Он смотрел на оленя с таким восторгом, что… У него появился новый запах. Да. Это был Запах Надежды.

* * *

Мы пришли в библиотеку. Там пахло Бумагой и Старостью. Феликс повёл меня вглубь, между стеллажами. Он искал книгу.

И нашёл. Ту самую, от которой пахло нашими старыми, добрыми вечерами. Он сел на пол, прислонившись к столу, и посадил меня перед собой. Его пальцы подёргивались, когда он её открывал.

– «Маленький принц», – прошептал он, и от этих слов у него задрожал подбородок.

И начал читать. Не так, как читал раньше – громко и весело, а тихо, с надрывом, будто каждое слово было раскалённым углём, который он несёт мне в пасти.

– «…Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил».

Его голос сорвался. Он смотрел на меня, а по его лицу текли ручьи Солёной Воды. Он гладил меня по голове, водил пальцами за ухом, а сам читал о Розе, о Лисе, и о том, как от любви мир становится другим.

Я не понимал слов. Но я понимал всё. Я понимал, что в его голосе сейчас живёт та самая Любовь, что была до того, как мир сломался. Тот самый Человек, который готовил Куриную Кожу и чесал мне живот. Он вернулся. Прямо сейчас, в этом зале, заваленном мусором и книгами, посреди огромного пустого города, пахнущего Смертью, он был по-настоящему Жив.

Он читал о том, что «самого главного глазами не увидишь». И смотрел на меня. Только на меня. И я видел в его глазах не пустоту, а отражение своей верности.

Он читал, а я лизал его солёные пальцы и понимал одно: всё кончилось. Кончилась Грусть, кончилось Отчаяние. Мы снова двое.

Мы – стая.

Он – Мой Человек, а я – его Верный. И этот закон сильнее любого другого.

Он захлопнул книгу. Эхо прокатилось по залу, заставив меня трусливо поджать хвост. Он прижал меня к себе, уткнулся лицом в мою шею, и всё его тело сотрясали рыдания.

– Прости, – выдохнул он. – Прости меня, Верный. За всё.

Я вилял хвостом. Я прощал. Я прощал всё: и пинок, и голод, и Серую Кашу. Потому что сейчас он пах Любовью. А ради этого запаха я был готов простить что угодно.

* * *

Дорога домой превратилась в сущий кошмар. Я совершенно не мог нюхать траву и метить деревья, потому что приходилось буквально тащить Хозяина домой за Звенящую Змею. Он еле ноги волочил. Как раненый зверь. Из его глаз продолжала течь Солёная Вода. А он сам… Больше он не пах ни Верой, ни Надеждой, ни Любовью. Теперь от него пахло чем-то холодным и горьким. Как пепел. Как зола давно потухшего костра.

Когда мы вернулись домой, Феликс первым делом начал пить Злую Воду, сжимая бутылку дрожащими руками.

– Прости, Верный. Ты всё равно не поймёшь.

Сначала Феликс пил по чуть-чуть.

– Не смотри на меня так, – говорил он. – Мне надо чуточку выпить. Я без этого совсем спать не могу. А завтра пойдём гулять вместе. Я обещаю.

Но постепенно он вернулся к тому, что пил постоянно. И всё чаще пах Пеплом, чем Любовью.

Больше мы никуда не ходим. Наша связь истончается с каждым днём, как перетёртая верёвка. Сначала он перестал мне давать Холодную Серую Кашу. Это был последний ритуал, который мы хоть как-то, но соблюдали. Я научился есть на помойках. Однажды я даже принёс Феликсу одну почти целую сосиску, полагая, что он тоже голоден. Но он лишь отмахнулся от меня, как от чего-то ненужного. И он постоянно пил Злую Воду. Всегда.

А вчера он снова меня ударил. Так больно, что внутри меня даже что-то хрустнуло. И наша Связь стала почти невидимой.

А сегодня… сегодня он снова пил. Сидел и смотрел в стену пустым взглядом. Потом этот взгляд медленно пополз на меня. Инстинкт заставил меня поднять голову и слабо вильнуть кончиком хвоста – старая привычка, в которой уже не было радости.

Я подошёл и ткнул его мордой. Я смотрел ему в лицо широко открытыми глазами, готовый исполнить любую его команду. Но он отвернулся. Словно ему было больно на меня смотреть.

– Так больше не может продолжаться, приятель, – сказал он хриплым, почти неузнаваемым голосом. – Это конец.

Хозяин взял Холодный Железный Камень со стола. Я потянулся носом, чтобы обнюхать Феликса, и понял, что от него опять пахнет Любовью. Только совсем другой Любовью. Как будто у неё выросли клыки. Он поднял Камень, направил на меня и зажмурил глаза. Последнее, что я увидел, – это две тяжёлые капли Солёной Воды, слетевшие с его подбородка.

Грохот ударил по ушам и вонзился мне в хвост.

Я взвыл. Это была не просто боль. Это было чувство, будто сама моя душа, моё предназначение быть Верным, были отстрелены вместе с куском моего тела. Предательство. Связь не просто порвалась – её разорвало в клочья. Это больше не Мой Человек. Мы не Стая. Я ему больше не нужен.

Продолжая скулить и прихрамывать, поджав окровавленный обрубок хвоста, я выбежал из этого проклятого дома. Остановился. Последний раз обернулся. И ушёл. Навсегда.

На повороте улицы позади меня грянул ещё один глухой выстрел. Я знал, что он сделал. Это была точка.

Я знал наверняка, что это точка.

Как среди неба ясного разряд и гром.

Теперь я Верный-одиночка.

Теперь весь мир – это огромный дом.

И многих на своём пути я встретил.

Орлов, медведей, кошек и собак.

Никто потери даже не заметил.

И рыбе наплевать, где есть рыбак.

Природа ныне с лёгкостью вздохнула.

Не пилят сук. И не идёт дымок.

Страницу повести она перелистнула

О тех, кто её частью стать не смог.

«У меня не получается».

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.