<p>Пролетая над Уздой</p> <empty-line/> <p>Наталья Власова</p>

***

Никогда бы не подумала, что необычные повороты судьбы могут случиться в маленьком городке за 70 км от Минска. Но мистика бывает не только на углу у Патриарших: за ней не нужно ехать в Тибет, подниматься в горный монастырь или склоняться над ущельем к целебному водопаду. Всё намного прозаичнее: нужно приехать в Узду в краеведческий музей по распределению. Первые месяцы музейной работы я усиленно изучала все, что мне попадалось под руки и на глаза, у меня был фонтан идей и планов громадье. Каждую ночь я с трудом засыпала, настолько я была перевозбуждена ими. Мне снился Наркевич-Йодко и его кумысолечебница, мне представлялось, что летом мы силами нашего музейного отдела соберём школьную экскурсию в Первомайск, что я заведу блог про историю Узды и её окрестностей, наберу тысячи лайков и прославлю наш музей на всю страну. Ко мне съедется куча народа из разных областей Беларуси, от журналистов не будет отбоя. Но со временем энтузиазм утих, бытовая рутина накрыла плотно-серым одеялом из однообразных дней, скука и лень взяли свое, глаза замылились, и все пошло как у всех. И вуаля, через полгода меня нельзя было отличить от местной женщины, считающей дни до зарплаты, пытающейся найти что-нибудь интересное на акции, хорошо выглядеть при скромной зарплате молодого специалиста и как-то себя развлечь сильно не напрягаясь. В один из таких пустых дней, я вызвалась провести инвентаризацию архива музея. Во-первых, никто не хотел, во-вторых, у большинства неожиданно оказалась аллергия на пыль, да и по возрасту мне было просто напросто суждено идти туда в боевое крещение. Ну а что делать? Взяла кружку чая да пошла вниз. В принципе, в тот день болтать я не хотела и у меня действительно нет аллергии. Я немного посидела в телефоне, но так как в полуподвальном помещении интернет ловил отвратно, принялась за дело. Книги были в основном советские, какие-то подшивки журналов и газет, в основном они не представляют никакого исторического интереса, по крайней мере пока, и для меня так точно. Где-то в стопке посередине торчала большая зелёная тетрадка. Она привлекла моё внимание лишь только потому, что у моего дедушки в свое время было много таких тетрадок: в одной он вёл учёт квартплат, в другой он писал свои агрономические заметки и постоянно тряс ею перед лицом бабушки, когда они спорили в какой пропорции разводить бордосскую жидкость и надо ли сыпать куда-то доломитовую муку. Я улыбнулась этой комичной сцене, мысленно представив её перед собой, и аккуратно выдернула тетрадь из стопки. «Вот бы смешно было бы, если это оказалась та самая дедушкина тетрадь!» Но это была не она.

***

Я машинально протерла тетрадь, хоть и она не была такой пыльной, как верхние книги. На обложке трафаретом было написано: «Дневник сновидений». Первые страницы, это было очень заметно, велись очень аккуратно, почерк был разборчив и даже нарочито каллиграфичен. Первая запись относится к октябрю 1994 года. Меня тогда ещё и на свете не было! Я полистала дальше — как будто писал другой человек или тот же, но действительно как будто после сна или при плохом освещении: слова прыгали, буквы сливались. Я так писала в детстве стихи, что приходили ко мне во сне: наощупь карандашом, при свете уличных фонарей из окон. Тогда буквы выходили такие круглые, такие огромные. Где-то были написаны куски текста обычным карандашом, а где- то красным. Наверное, что было под рукой. Я села читать.

11 октября 1994г

Я завела этот дневник для осознанных сновидений. Мои друзья используют этот поистине прекрасный инструмент расширения сознания в каких-то узколобых целях. «Побег от реальности!» — говорят они. Миша был один прав. «Вернуться в прошлое, вернуть прошлое, отмотать назад, ещё раз побыть с ней» — вот что вчера он мне говорил. Он, конечно, был вдрызг пьян, постоянно курил на подоконнике, не выпуская из рук гитары. В тот вечер Миша никому не давал играть на ней, хоть и сам не умел. Умела Лера. Она вообще была душой факультета. Тёмной, таинственной и очень манящей душой. Я её почти не знала, она была уже на пятом курсе, когда я пришла. И буквально через пару месяцев её не стало. Миша был на третьем, когда они только начали встречаться, казалось, все шло к тому, чтобы съехаться, снять комнату вместе и тут такое. Выпала из окна общежития. Ни записки, ничего. Миша был в оцепенении, постоянно твердил, что, как такое возможно, ведь она боялась высоты, что её кто-то столкнул, она не могла сама. Лера оставила его с большим количеством вопросов, ушла, как часто за ней водилось, молча и без объяснений. Но человеку нужны объяснения, и Миша нашёл Учителя и Инструмент. Он рассказал мне тогда, что реальная жизнь его не интересует: он ждёт ночи, чтобы побыть с Лерой во сне. Мне это показалось дикостью, «уходя уходи». Вернуть прошлое невозможно. И несмотря на то, что Миша стал потихоньку превращаться в сомнамбулу, меня заинтересовала эта техника. Я попросила его рассказать о ней подробнее и после нескольких раз у меня стало получаться. Я веду дневник и хочу использовать это в чисто научном ключе. Мне нужно написать работу, которая ляжет в основу моей диссертации, тема незаезженная и мало изученная, поэтому нужно попробовать все возможности.

12 октября 1994 (дописано): мой первый опыт

Я вижу костёл, он весь внутри обшит деревом, вместо фресок, евангельских сцен и деревянных распятий и херувимов тут васильки, ромашки, белорусские орнаменты, рожь, колоски. Это не совсем то, что я планировала увидеть. Похоже на недавно сгоревший костёл в Копыле. Я читала о нём, но никогда не была и уже не смогу быть — там одно пепелище. Благодаря сну можно переместиться туда, куда вход человеку из плоти и крови в настоящем закрыт. Вот это да! Нужно еще поработать над техникой.

14 октября 1994

Вижу немолодую женщину. Начало века, рубеж веков. Она пишет по-белорусски латиницей письмо. Меня не видит, словно я дух. И меня это ещё и удивляет и радует: я еще не очень разбираюсь в таких снах. По тому, как она одета, как обставлена её комната, я понимаю, что она очень богата, но старается вести аскетичный (в понимании людей того класса) образ жизни. На столе стоит фотография в рамке: на ней красивый молодой мужчина в военной форме. Она дописывает письмо, потом складывает его в конверт и кладёт в бюро, в котором уже много таких писем. Не просит слугу их отправить. Вот она повернулась ко мне: миловидное лицо, усталое и постаревшее раньше времени, прядь седых волос. Если бы не морщины и эта прядка, женщина бы выглядела моложе своих лет. Видно, что у неё какое-то горе, глаза заплаканы, фигура ссутулилась. Мне представляется, что эта та самая Мария Магдалена Радзивилл, в девичестве Завиша. Сложно найти достоверные фотографии в архиве, но похоже, что она. Я много о ней читала последнее время, собирая материал о роде Завишей. Наверное, это не начало 1900х, а как раз время Первой мировой войны, когда её супруг Николай погиб в боях на землях Пруссии. Интересно, знает ли она уже об этом? Если ещё пишет письма, может быть, ещё теплится надежда в её сердце найти мужа? Или она пишет недосказанное при жизни? Сколько они прожили вместе? 10 лет? Как это мало для настоящей взаимной любви, так мало это и для отрезка мирной жизни!