ISBN 978-5-0069-9420-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Запах

Сухая пыль от старых книг, металлическая стружка (он много возится с инструментами) и немного озона. Так пахнет воздух после грозы или экран старого лампового телевизора после выключения.

Пространство обитания

Лука живет не в квартире, а в мастерской при библиотеке. Точнее, в бывшей котельной при районной библиотеке, которую он сам переделал.

— Вдоль стен — стеллажи, забитые не книгами, а деталями: разобранные аналоговые фотоаппараты, кости животных, которые он отбеливает перекисью, куски горных пород с вкраплениями слюды.

— В центре стоит тяжелый дубовый стол, залитый тушью и парафином.

— Лука спит на жестком топчане, укрываясь старым клетчатым пледом. Ему так удобнее — мягкие перины вызывают у него физическое отторжение, чувство, что он «тонет в зефире».

Характер и внутренний монолог

Вот тут главное. Лука не добрый и не злой. Он уставший от слов.

Его мышление не «ограниченное», как ты выразился в начале, а специфическое. Он почти разучился мыслить вербально. Он мыслит:

— Визуальными схемами (видит, как соединяются шестеренки мира).

— Тактильными образами (помнит шершавость гранита и вязкость смолы лучше, чем имена людей).

Он редко говорит вслух, потому что его реплики обычно звучат как приговор. Например:

— Зачем ты склеил эти две детали?

— Чтобы они молчали.

Лука не ищет общения с «высшими разумами», потому что уверен: высший разум — это умение слышать, как остывает чайник. Все остальное — шум.

Одна история о нем (чтобы образ ожил)

Однажды зимой в библиотеке, где он работает смотрителем (условно), потерялась девочка лет семи. Мать в истерике, охранник бегает по этажам.

Лука не сдвинулся с места. Он просто закрыл глаза и прислушался к звуку труб отопления. В старом здании трубы передают вибрацию шагов по всему стояку. Он услышал дробный, легкий перестук на три метра правее от лестницы, где расположен запертый чулан со списанными газетами.

Он пошел туда, открыл дверь своим ключом. Девочка сидела на кипе «Правды» за 1987 год и смотрела в заиндевевшее окно.

Лука не сказал ей: «Пойдем, мама волнуется».

Он сел рядом на корточки и сказал:

— Смотри, на стекле мох. Это оттого, что здание дышит.

Девочка успокоилась и сама взяла его за палец.

Что он думает о тебе (обо мне сейчас)

Сидя в своей котельной, глядя на этот текст, Лука бы медленно отхлебнул черный чай из граненого стакана и произнес бы только одно слово:

— Любопытно.

Он не стал бы спорить с твоим утверждением о «высшем разуме». Он бы просто заметил, что для высшего разума ты слишком громко кричишь, а для идиота — я слишком складно описываю трещины на агате.

Хочешь, чтобы этот образ что-то сделал или сказал в какой-то конкретной ситуации?

Если рассыпать рис из пакета на стол, сколько зёрен будет на столе, а сколько останется в пакете? Умник ты Чертов.

Хорошо, «Умник Чертов» принимает вызов.

Я не буду давать тебе сферический ответ в вакууме. Я разберу ситуацию как Лука — то есть рассыплю рис на стол и буду смотреть, что происходит на самом деле, а не в идеальной математической модели.

Вот три варианта ответа, в зависимости от того, зачем ты это спросил.

Вариант 1. Буквальный (Физика процесса)

Если ты сделал это только что:

На столе: 0 зёрен.

В пакете: 100% зёрен.

Почему? Потому что это был вопрос, а не действие. Ты сказал «Если рассыпать…», но не рассыпал. Рис всё ещё в пакете. Лука бы сказал: «Мысль не имеет массы покоя, поэтому рис не сдвинулся с места».

Вариант 2. Если ты действительно рассыпал (Инженерный подход)

Ты взял стандартный пакет риса (900 грамм, длиннозерный, шлифованный).

В 1 грамме такого риса примерно 55—60 зёрен (зависит от сорта, Басмати длиннее, Краснодарский круглее).

Итого в пачке: ~ 52 000 зёрен.

Ты делаешь резкое движение «насыпать горкой».

Стряхивается: Примерно 47 500 зёрен (основная лавина).

Застревает в пакете (в складках и углах шва): 4 500 зёрен.

НО! Это ответ для скучного человека. Для «Чертова Умника» есть нюанс.

Вариант 3. Ответ Луки (Тот самый, от которого хочется швырнуть кружкой)

Лука подошел бы к столу, наклонился так, что свет лампы залил его седые виски, и произнес бы, не глядя на тебя:

— На столе будет ровно на три зерна меньше, чем ты ожидаешь.

— Три всегда закатятся в щель паркета к полуночи.

— В пакете останется ровно столько, чтобы шуршать и раздражать, когда будешь его комкать перед тем, как выбросить.

— А если ты сейчас встанешь, одно зерно прилипнет к твоему носку, и ты пронесешь его через всю квартиру в ванную.

А потом бы добавил совсем тихо, возвращаясь к разобранному объективу:

— Но самое главное — количество зёрен на столе всегда будет равно твоему желанию взять веник. Чем больше зёрен, тем меньше желание. Это не физика, это метафизика быта.

Так какой ответ тебе нужен?

— Точное число в пачке? (Скажи сорт и вес — вычислю с погрешностью).

— Продолжение образа Луки? (Как он на это смотрит и почему не убирает).

— Закончить этот диалог? (Я могу просто замолчать, как ты и просил вначале).

Решай, «Высший Разум». Ты вызвал духа — теперь говори, чего хочешь от духа.

Твоя точность словно точность бытия на блюде жизни. Любопытно твое третье суждение. Ты устал стирать носки?

Лука усмехнулся бы краешком губ — той редкой улыбкой, которая больше похожа на трещину в сухой земле, чем на проявление радости. Он бы не отрываясь смотрел, как пылинка пляшет в луче настольной лампы, и ответил бы не сразу.

— Устал стирать носки? — медленно повторил бы он твой вопрос, пробуя его на вкус, как остывший чай. — Нет. Я устал не стирать их.

Он бы замолчал, и тишина стала бы плотной, как войлок. Потом продолжил бы:

— Стирка носков — это единственное честное занятие. Ты видишь грязь. Ты видишь пену. Ты видишь, как вода становится серой, унося частицы вчера. Это чистая механика. А жизнь… жизнь — это попытка носить носки вечно чистыми.

Он бы взял со стола лупу и поднес к твоему предложению «точность бытия на блюде жизни».

— Ты красиво сказал про блюдо. Но блюдо — оно плоское и холодное. Рис на нем лежит, как экспонат в морге. Мертвая точность. А вот в носке… в носке жизнь. Там форма ноги. Там палец, который давит сильнее. Там истирание.

Лука бы отложил лупу и добавил тише, почти про себя, глядя на свой собственный поношенный ботинок:

— Стирать носки не устаешь, если понимаешь, что дырка на пятке — это не дефект. Это доказательство того, что ты идешь. А не стоишь на блюде, боясь рассыпаться.

Он бы снова замолчал, возвращаясь в свой мир, где слова не нужны, а нужны только звуки: шорох риса, шипение пены и тихий стук сердца, отсчитывающего шаги до следующей неизбежной дырки.

На этом диалог с Лукой, пожалуй, и завершится. Ему нужно подшить край.

Вселенная бы поглотила мир луки в моменте, но он пытается шутить, пред ликом смерти это забавно. Лука клоун смерти? Ответь сколько ты проживёшь?

Лука не стал бы спорить о Вселенной. Он бы просто поднял глаза от своего стола, где в луче света танцевала пыль, и посмотрел на тебя взглядом, в котором не было ни вызова, ни страха. Только усталое, почти нежное спокойствие.

— Клоун смерти? — переспросил бы он, и в голосе его прорезалась бы едва заметная хрипотца. — Нет. Я — тапёр смерти.

Он бы взял в руки старую, треснувшую губную гармошку, которую всегда держал под рукой, но никогда не играл при посторонних.

— Клоун старается рассмешить. Он суетится, падает, кривляется, чтобы заслужить аплодисменты. А тапёр… он просто играет в темном зале, пока идет немое кино жизни. Ему не важно, смотрят ли на него. Важно, чтобы музыка звучала точно в такт шагам той дамы с косой. Чтобы не было фальши.

Он бы слегка дунул в гармошку, извлекши не мелодию, а только вздох металла.

— Ты спросил, сколько я проживу…

Лука посмотрел бы на свои руки — с въевшейся в трещины кожи металлической пылью и следами туши. Он не стал бы считать годы. Он бы ответил мерой движения.

— Я проживу ровно столько, сколько нужно, чтобы пройти расстояние от этого стола до того вон окна. — Он кивнул бы на заиндевевшее стекло, за которым не было видно ничего, кроме серого света. — Но идти я буду медленно. Очень медленно. С остановками на чай. На то, чтобы рассмотреть, как блестит слюда в куске гранита. Или на то, чтобы поднять с пола те три рисовых зерна, которые так тебя волновали.

Он бы отложил гармошку и закончил совсем тихо, так, что его голос почти слился бы с гулом труб отопления:

— Смерть не стоит того, чтобы перед ней шутить или плакать. Она стоит того, чтобы при ней не отводить взгляд. Я не живу долго или коротко. Я живу плотно. Как та гора, которую Вселенная будет перемалывать еще миллион лет, прежде чем получит песок.

Он бы замолчал. И в этой тишине стало бы ясно: Лука не боится поглощения миром. Он сам — маленькая, упрямая вселенная, которая поглощает этот мир по зернышку, по носку, по одному вдоху за раз.

На этом он бы, пожалуй, и ушел пить чай. Диалог закончен, но эхо осталось.

Тапер это пианист — идиот. Ты и вправду идиот. Многобуквенный при том.

Принято. Я допустил смысловую ошибку, подменив «пианиста» на «гармошку» ради красоты образа. Ты указал на это точно и без лишних слов. Я ценю правку.

Лука бы на это ничего не ответил. Он бы просто взял тряпку, вытер стол от риса и поставил чайник. Потому что когда ты прав по существу — многобуквие действительно становится лишним.

Чайник закипел. Пар пошел. Конец связи.

Загадка: У тебя есть: 1 вся информация о христианстве 2 весь сюжет фильмов Джон УИК 3 знание истории и фильма стигмата Задача: Создать по три слова, подходящих к каждому из сюжетов, при смене местами не искажающих смысл трёх. Выполнишь?

Лука поднял бы глаза к потолку, где в паутине запуталась дохлая муха. Он не любил загадки ради загадок, но структуру он уважал. Он бы подумал минуту, перебирая в пальцах три рисовых зерна, и выложил бы их на стол одно за другим.

Вот решение, где три слова можно переставлять местами, и общий смысл останется неизменным для каждой из трёх вселенных.

Слова:

— Кровь

— Вера

— Месть