Трудно загадывать, как эту книгу – в чём-то озорную, звонкую, а в основе своей серьёзную, с глубинкой – примут там, за порогом издательства. Трудно потому, что мир-то впереди у неё какой – мир знатоков и любителей поэзии, мир взыскательного читателя. И вряд ли стоит опережать его мнение. Единственно, что даёт мне основание говорить о книге перед книгой, так это то, что я тоже читатель.

И вот говорю: эта поистине молодая книга написана не только профессионально, но и по любви – по любви к живому разговорному слову, по чувству жеста в слове и вообще – по отзывчивости ко всему тому, что окружает молодого поэта и просит слова.

В книге – наше время, время города и деревни, время больших свершений, время человека – деятельного, целеустремленного и, что тоже весьма немаловажно, – не лишенного чувства озорства и лирического склада.

С улицы

В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешёл на второй курс заочного отделения Литературного института им. А. М. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который ещё не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято – робость остаётся за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной полковник по фамилии Спок, щадя моё простодушие, сказал:

– Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают жёны и дочки, – последние слова он произнёс врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. – Они тебя съедят на десерт и очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, – он написал адрес на квадратике бумаги, – там недавно открылось издательство «Современник». Если не возьмут – узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.

И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна ведёт меня в редакцию литератур народов РСФСР.

В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами.

– Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним, – сказала заведующая и оставила нас наедине.

Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией.

Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.

– Кого любишь из современных поэтов? – вдруг спросил Кузнецов.

««Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, – мелькнуло в голове. – Не на того напал».

– Леонида Мартынова, – выпалил я.

– Старый маразматик, – сквозь зубы процедил Кузнецов. – Ещё кого?

– Игоря Шкляревского.

– Мелкота, – вконец разочаровался Кузнецов. И, давая понять, что разговор закончен, добавил: – Завтра принесёшь свои стихи.

Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого ещё не было знаменитых книг, но сам он совершенно чётко осознавал своё место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой ни находились впоследствии – язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени. Для меня он всегда был и остаётся Юрием Поликарповичем.

А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнём!»

Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая её на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам».

Наконец он привстал, потёр руки, хлопнул ладонью по одной из стопок и объявил приговор, победно и разоблачительно глянув на меня:

– Это – Рубцов!

Хлопнул по второй:

– Это – твоё!

Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:

– А это отнеси в журнал «Юность».

Потом посмотрел на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:

– Иди заполняй учётный лист.

* * *

Юрий Кузнецов создал свою державу, свой поэтический мир, прописал свои законы и каноны. Строжайше охраняя чистейшие родники русского языка, поэт возвёл храм на берегу народной памяти, где прозвучали и поныне звучат откровения, которые опередили время и предсказали надвигающийся хаос.

⠀Владимир БояриновСлово о поэте

Казалось бы, невозможно пробудить лирические чувства в наше явно нелирическое время одними стихами. Но оказалось возможным. Наверное потому, что творческий настрой поэта определяется не только проблемами и коллизиями сегодняшнего дня, но и всей русской историей, русской природой, широтой и тайной русской души. Иначе говоря, любовью к Отечеству, не согнувшемуся под властью временщиков, не отдавшего чужеземцам свою самобытность, не предавшему свою историческую память.

Однажды прочитав стихи В. Г. Бояринова к ним хочется возвращаться, еще раз ощутить исходящую от них энергию и теплоту, еще раз порадоваться и удивиться. Именно такое чувство возникает при каждой новой встрече с большим талантом.

Патриотизм поэзии В. Г. Бояринова – это не что-то дежурное, это естественный образ его мыслей и чувствований, это главенствующий мотив всего его творчества. В его стихах русская природа – это не фон, на котором происходят те или иные события, она – «соучастница» этих событий, их органическая составляющая. Такой подход автора создает ощущения некой целостности, помогает глубже понять и почувствовать происходящее, вызывает доверие к нему. Герои его стихотворений – живые люди со всеми их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами. Они не только узнаваемы, они знакомы, близки нам по духу, по своим переживаниям, радостям и горестям. Они вызывают симпатию и сочувствие у читателя, так же как у поэта.

Следует подчеркнуть, что В. Г. Бояринов в своих поэтических зарисовках, наблюдениях и обобщениях выверено точен и воспринимается читателем не только как поэт, но и как социолог, познавший историческую сущность происходящего, как философ, проникший в мировоззренческие глубины поступков и проступков людей, их поисков и заблуждений.

В его поэтическом творчестве не только очевиден собственный подход к отражению нынешних реалий, его неравнодушие и заинтересованность в благополучной судьбе России, но и явно виден свой поэтический стиль.

Стихи В. Г. Бояринова не перепутаешь ни с какими другими. Они звучат и как лирическая песня, и как озорные частушки, всегда находящие отзвук в сердцах читателей.

⠀Вилен Иванов,член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор

⠀

И главнее стихов в жизни у меня ничего и никогда не будет. Стихи меня вынесли из Сибири в Москву.

Благодаря стихам я нашел свое место в жизни.

Надо уметь пользоваться тем, что тебе подарено по жизни.

⠀Владимир Бояринов

Метель

В краю таежном и далеком,Там, где нельзя окинуть окомНи глушь дремучую, ни степь,Метель посажена на цепь.Когда она в ночи завоет,Проснется сердце и заноет,И боль становится остра,И не забыться до утра.Там – за Смородиной-рекою,Там – за калиновым мостом,Открытый бурям и покою,Стоит и мой крестовый дом.Там по суглинистому скатуКрылечко стелется к закату,По брови вросшее в быльеИ стерегущее жильеКогда трещат в печи поленья,Когда сильней обыкновеньяМетель на волчий дует след, —Пускай в окне не гаснет свет.В краю таежном и далекомТому бесстрастность выйдет боком,Кто, греясь возле очага,Не вздрогнет, словно от испуга,Не выйдет в ночь на голос друга,На крик о помощи – врага.

Белая лебедь

Как же так? Что же ты натворила!Это все от твоей красоты.По весне тебя сглазил Ярило, —Обернулась облаком ты.Стало облако лебедью белой.Но стрелой в синеве промелькнул,Взвился в небо недобрый и смелыйИ тебя на лету умыкнул.Где ты? Был я во вражеском стане,Что раскинулся в диких степях.Был на острове славном Буяне.Гостевал у Кощея в цепях, —Да на тех ли тяжелых галерахВ запредельных соленых морях.Был на рынках людских и в гаремахПо нелегком пути из варяг.Но нигде о тебе ни намека,Даже слыхом нигде не слыхать…Я вернулся живым издалека,Стали раны мои засыхать.Больше сердцу любовью не бредить,Если новой любви не дано…Что там? Снег.Кто там? Белая лебедьСнова крыльями бьется в окно.

Из детства

Я бегу. Полки разбиты.Отступая налегке,Укрываюсь от обидыНа заветном чердаке.Здесь ветра свистят, как черти;Здесь уже который годПосле бабушкиной смертиБогородица живет.Мы давно уже знакомы,И, похожестью маня,Все глядит она с иконы,Словно бабушка моя.Пусть она меня в обиду,Словно бабушка, не даст;Пусть рассердится для видуИ прикрикнет: «Вот я вас!…»

***

Только перепел свищет о лете,Только ветер колышет траву.Обо всем забывая на свете,Я гляжу и гляжу в синеву.Ничего я для неба не значу,Потому что на вешнем лугуЯ, как в детстве, уже не заплачу.Не смогу.

Поздно

Август осыпался звездно,Зори – в багряном огне.Поздно досматривать, поздно,Встречи былые во сне.Встретим улыбчивым словомПервый предзимний рассвет.Прошлое кажется новым,Нового в будущем нет.Дорого только мгновенье,Только любовь на двоих.Ты отогрей вдохновеньеВ теплых ладонях своих.Веки с трудом поднимаю,Слезы текут из очей.Как я тебя понимаю,Ангел бессонных ночей.Полночью я просыпаюсьС чувством неясной вины.Каюсь, любимая, каюсь!Поздно досматривать сны!Эта лихая погодаС первой снежинкой в горстиНам не подскажет исхода,Нам не подскажет пути.Вырваться надо на волю,Надо дойти до концаНам по бескрайнему полюДо золотого крыльца.В темени невыносимойМы спасены от бедыСветом звезды негасимой,Светом падучей звезды.

Предчувствию вослед

Я возвращусь не прежде,Чем прозвенит рассвет.Лечу вослед надежде,Предчувствию вослед.Звезда моя земная,Моя земная суть,Сама того не зная,Предначертала путь.Запел, забился зяблик,В груди затрепетал:«Не трогай райских яблок!» —А кто бы спорить стал.Зачем о прошлом плакать,Зачем скорбеть, когдаВонзаешь зубы в мякотьЗапретного плода?А косточки от яблок,Подхватывая влет,Клюет залетный зяблик.И пусть себе клюет!

Струг небесный

Ты увидишь не скорееВоскресения, мой друг,Как я высек из хореяИменной работы струг.Вровень с ветром, вровень с тучейЯ поставил паруса,И вознесся струг летучийВ заревые небеса.Не страшны ему цунами,Не грозит ему тщета,И лихими временамиНе разъедены борта.То не ропот русской вьюги,Не борей свистит в кулак, —То заспорили на стругеПушкин и Гораций Флакк.Ломоносов, как я понял,И Державин тоже здесь.Или я еще не помер,Или помер, но не весь.Как уйду я – рать святаяЗа отеческим селомПропоет в скитах АлтаяСтароверческий псалом.Звякнут ядерные цепи,Вздрогнет дедушка Иртыш:«Видят матушкины степи,Как высоко ты паришь!»И пышна, и величава,Пропоет вослед Москва:«Я твоя земная славаИ законная вдова!»Сокрушенные ашугиИ шаманы языкаСложат о небесном стругеСвод сказаний на века.Заповеданы секретыНа столетия, мой друг:– Кто вцепился в хвост кометы?– Кто уселся в звездный струг?И пока на Красной ПреснеХоть один живой поэтРаспевает наши песни —Есть Господь, и смерти нет!

Дума

Ты в раздумье раскрыла обложку —Со страниц раскатились грома.Ты сама допустила оплошкуИ ответишь за это сама.Двадцать лет эта книга таилась,Двадцать лет, подбирая ключи,Бесшабашная сила томиласьИ дремала на русской печи.Ты зачем одинокие ночиРастревожила гулкой грозой?Ты зачем беспросветные очиОкропила живою слезой?Заворочался лежень от шума,От крылатого зуда в руке, —И твоя сокровенная думаЗагудела в моем кулаке.Зажужжала, заныла, запелаЗолотая от солнца пчела;Потаенные струны задела,Окаянные путы сожгла.Медом ягодным плоть налитаяОслепила своей чистотой.– Хорошо ли тебе, золотая?– И не спрашивай, мой золотой!Я пойду на Тугарина-змея,Отсеку ему девять голов.Этой сказке перечить не смея,Жди меня еще девять годов!Жди меня. Как расчищу границы,Щит на вражьих воротах прибью, —Отпущу из победной десницыСокровенную думу твою.

Pervigilium Veneris

Кто грозовой воды испил,Того желанье не погубит.Еще полюбит, кто любил;Кто не любил, еще полюбит.Весна идет! – и зацвелиПодснежники в оленьих взорах.Весна идет! – и журавлиИграют свадьбы на озерах.Олень победно вострубил,Взойдет заря – журавль вострубит.Еще полюбит, кто любил;Кто не любил, еще полюбит.

* * *

Мы метали снежки – не ножи,Но как сильно и метко метали!Мы друг друга пытали: «Скажи,А под сердце они попадали?»Ради жертвенной жизни самой                      Утопали на ложе.На клубы вихревые зимой                      Становились похожи.Этот стон, этот сон до зариСлаще ангельской песни.Ты меня умоляла: «Умри!»Умоляла: «Воскресни!»Все сбылось.А без грешных страстейВ этом жертвенном залеМы похожи на лишних гостей,Тех, которым на дверь указали.

* * *

Все дожди, но уже не медовые,Все идут, но уже стороной.Были дни золотые, бедовые,А беды среди них – ни одной.Было время, да к осени минуло.Ни вдова и ни мужу женаПроводила веселого, милого,Да вот так и осталась одна.Но дожди не забыла медовые,Помнит их и желанный, родной,Были дни золотые, бедовые,А беды среди них – ни одной.

* * *

Ой да не по нашей волеРасходилась вьюга в поле!Вьюга в поле расходилась,Наша доля заблудилась.Ой да не по нашей волеНе нашлось приюта доле.Наша доля волком воет —Никто двери не откроет.

Бегемот

Книга Иова (40:10—19)Вот бегемот, творенье, как и ты.Траву жуёт, как прочие скоты.Но в чреслах прорастает                    прочность древа,Таится крепость в пуповине чрева,Кедровый хвост нисходит со спины,В причинном месте жилы сплетены,Как из пластин стальных                                  хрящи и зубы,А кости – словно бронзовые трубы.И никакая в мире Божья тварьС ним не тягалась ни теперь,                                          ни встарь.И нет в руках Создателя оружияОтважнее, чем он, и неуклюжее.Он почивать уходит в тростники,Находит тень под ивой у реки;Он целые потоки выпивает,Когда в жару поглубже заплывает,И даже Иордан, испитый всласть,Не утолит разинутую пасть.Сон соблазнит – и сладкая дремотаЗаворожит сознанье бегемота…И в этот миг, когда недвижим взор,Между ноздрей вонзается багор!

Аленький цветок

Я срубил крестовый дом,Говорят: «Грешно».Дописал печальный том,Говорят: «Смешно».Ловок на руку и спорЗавидущий бес.Запылал в саду костёрДо небес.О любви заветный томЗапылал в огне.Запылал крестовый домСо цветком в окне.Если завтра я умру —Погорюй чуток.Я на небо заберуАленький цветок.Буду нежить, чтобы рос,Буду поливать.Всех, кто дорог мне до слёз,Буду вспоминать.

Страда

Все мужики – в упругой силе,И все досужи покосить.Покрасовались, покосили,Пора бы и перекусить.Мы чёрный хлеб вкушаем с луком,Мы лук обмакиваем в соль,И в том, что царствуем над лугом,Не сомневаемся нисколь.Мы и сказать бы не сказали,Мы и помыслить далеки:Какими жуткими глазамиГлядятся в небо васильки.Они и скошенные дышатИ голубым огнём горят,Они и видят все, и слышат,И ничего не говорят…

Земляника

Медведь набрёл на грибника,И в лес погнал его, покаГрибник с обрыва не сорвался.Он покатился кувырком,Но зацепился пиджакомЗа крепкий куст, и жив остался.Висит над пропастью грибникИ замечает в тот же миг —Внизу другой медведь возник —Беда представилась двуликой.От безысходности завыв,Грибник увидел – весь обрывУсыпан крупной земляникой.Держась одной рукой за куст,Он плод сорвал…Ах, что за вкус,Насквозь пронизанный страстями!Над пропастью,на волоскеПодольше бы висеть в тоскеИ землянику есть горстями!

* * *

Когда из поволокиПробрезжит на востокеРассветная межа,Пускай тебе приснитсяОсенняя зарница —Заблудшая душа.Впусти ее без страха,Она всего лишь птахаМеж небом и землей,В своем скитанье давнемНе ставшая ни камнем,Ни мудрою змеей.За то, что эти годыДелила все невзгодыИ горести твои,Нарви ты ей морошки,Корми ее с ладошки,Водой ее пои…

* * *

Еще дымок над крышей вьетсяИ переходит в облака —А дом отцовский продается,Как говорится, с молотка.Еще стоит цветок гераниНа подоконнике моем,Тропинка узкая до баниЕще не тронута быльем.Еще ночные бродят сказки,И ветер стонет как живой,И без утайки, без опаскиЗа печкой плачет домовой.Трещат сосновые поленья,Горчит смолевый чад и тлен,И все четыре поколеньяГлядят потерянно со стен.И старики глядят, и детиС поблекших снимков… И меняНикто на целом белом светеНе встретит больше у плетня.

Гадюка

На сугреве сомлела гадюка,В ядовитое впав забытье.В три погибели скручено тугоПодколодное тело ее.Все положе восходит и вышеРасторопное солнце весны.И дыханья змеиного тишеНад ползучей сплетаются сны.А во снах – заливные левады,Виноградье небесных садовИ в грехах искушенные гадыПод упругою плотью плодов.Но зачем, накреняясь как птица,Ясный всадник летит на нее?И взметнулась в порыве десница,И блеснуло в деснице копье!Над седым ковылем просвистело.Полыхнуло в глазах кумачом —Это солнце с утра захотелоПозабавиться ярым лучом.И затем потревожило гада,Безмятежным уснувшего сном,Чтоб с избытком не вызрело ядаУ него на сугреве земном.

Одна ночь Ивана Денисовича

Бор сосновый. Ночь – как деготь.Мошкариный перепляс.Тонкий месяц – рысий коготьВ грузном облаке увяз.Бродит хищник тихой сапойС пылью звездной на усах,Перекатывая лапойОблака на небесах.Бродит рысь тропой кромешной —Ночь проходит без следа.Кровянеет над скворешнейОдинокая звезда.Что-то будет, что-то будет!Вот вонзился коготь в тын…Сына родина забудетИль ее забудет сын?Станет блудным, станет сучьимИ чужим через годок.Коготок скользнул по сучьям,А по коже – холодок.Даже вслух никто не спросит:И куда же он исчез?Рысий коготь травы скоситГде-нибудь на Пер-Лашез.Лишь тогда его полюбитОбезумевшая мать,И хвалы ему вострубитВсепрощающая рать.Что ему до лести лисьей,Если плоть укроет мрак?Рвет потемки коготь рысийИ не разорвет никак…Лучше прошлого не трогатьИ не знать – что впереди.Тонкий месяц – рысий коготь,Старых ран не береди.

Белая кость

Соседский пёс, полупородка, —Полуовчарочий оскал,Полутерьерская бородка, —Вниманья общего искал.Я потрепал его по холке,Слегка за ухом почесал.«Ты – зверь! Тебя боятся волки!» —Многозначительно сказал.На знак привета и участьяОн сел, он выронил язык,Он замахал хвостом от счастья:«Ты проницательный мужик!»Он принял стойку, встрепенулся,Залаял вдруг назло врагам,Исчез мгновенно, вновь вернулся, —И кинул кость к моим ногам.

Божий день

День сгорает на закате,Исчезает без следа,Без стенаний об утрате,О потере навсегда.Пусть он был не самый лучший,Пусть не чудо из чудес, —Это же не пёс заблудшийПоявился и исчез.Время вязкое в туманеПо наитию течёт.Может быть, в моём карманеДней таких наперечёт.Оклик, брошенный на сдачу:– Собирайся, старый пень! —Вдруг услышу, и заплачу:Догорает Божий день…

Ковчег

Я накануне пил за Ноя,Пил за ковчег, за люд и скот,За веру в царствие иноеИ за спасительный исход.Пир отгремел. Всю ночь на блюдеСияло яблоко во мгле,В незапечатанном сосудеВино томилось на столе.Парило. Тучи пьяным строемПод блеск зарниц на приступ шли.Видения искристым роемГудели, реяли и жгли.Ной в сновиденьях рваных плавал,Когда в супружеский ночлегПроник промысловатый дьявол:«Признайся, дева: где ковчег?»В объятьях стиснул шестикрыло,Печать сомнений стёр со лба.Она раба. Она открылаНебесной тайны погреба.Разверзлись хляби. И протопалОкольный гром, пьяней вина.Земля хмельна была потопом,Была погибелью полна.Навстречу буре разъярённой,Спрямив спасительный разбег,Ной вывел в море разорённыйБесовским промыслом ковчег.И мы плывём на судне утлом,Разбитом и родном до слёз.Мы не потонем завтра утромИ послезавтра между звёзд.Псалмы поём. А в трюмы хлещет.Справляем бал у сатаны,А сердце бедное трепещет:«Мы спасены! Мы спасены?»Восходит солнце на рассвете,Печатям стёртым вопреки.Да хоть потоп! – живём как детиИли слепые старики.

Как нынче ночь светла

– На нашем берегу костров                                не разжигают.На нашем берегу такая тишина!Но пахнет по ночам осиновою гарьюИ даже ваша музыка слышна.—Донёсся звонкий смех.                           И зримо, и весомоУдарилась волна о ледяной причал.На вашем берегу                          играют Мендельсона…Как нынче ночь светла!                          Как слышно по ночам!—Осенние дожди давно отморосили.Деревья, и дома,               и дальний плёс в снегу.Красиво ты живёшь.               Живи еще красивей!На противоположном берегу.

* * *

Словно ушла от погони,Словно спасенье нашла —Так и упала в ладони,Страхом своим обожгла.—Птица моя голубая,Полно чураться чудес —Это тебя, погибая,Вымолил я у небес.—Или чужую сквозь слёзыНе увидала слезу?Хочешь, на вольные плёсыНынче тебя отнесу?—Вербы к земле пригибая,Ветер свистит у плетня.Птица моя голубая,Не улетай от меня.

Какие слова говорил

Я женщину боготворилЗа то, что меня не любила.Какие слова говорил! —Она их под утро забыла.Я встал и встряхнулся, как пёс:Да что за беда, в самом деле!Куда меня ветер занёс?Куда мои очи глядели?Спасибо, беду отвело;Спасибо, что явлено чудо!А ты забирай помелоИ сваливай живо отсюда!Не любишь? И я не люблю!Ты ведьма? Я вчетверо злее! —Я это гнездо подпалю —Из подпола выползут змеи!Уже улетаешь? Лети!Дурак бы тому огорчился.…А не разобьётся в пути?Эх, что-то я погорячился…

* * *

Тишина у берега,Лодки на мели.Ночью вьюги белыеБерег замели.Всё под снегом спрятали,Но за кромкой льда —Бакены неснятые,Стылая вода.

* * *

Этой ночью над равнинойДух земли струился пряный.И, преданьями хранимый,Брёл с востока конь багряный.И зануздан, и осёдлан,Но без всадника и целиПроходил по тихим сёлам,И подковы не звенели.А под утро дождик капал,Мать печалилась о сыне,На поляне заяц плакалДа шептались две осины.

Слово и дело

Как сойдутся мудрецы,Мудрецы, мудрецы, —Гордецы и хитрецы,Хитрецы, хитрецы, —Что один наговорит,Говорит, говорит, —То десяток повторит,Повторит, повторит.А за ними и народ,И народ, и народБерёт слово в оборот,Оборот, оборот;Начинает повторять,Повторять, повторять;Начинает претворять,Претворять, претворять!Не усердствуй, не твори,Не твори, не твори! —Поскользнёшься на крови,На крови, на крови!Снова родина в огне,Вся в огне, вся в огне.Мать рыдает обо мне,Обо мне, обо мне.Мать рыдает о тебе,О тебе, о тебе.Всем воздастся по судьбе,По судьбе, по судьбе.Вновь сойдутся мудрецы,Мудрецы, мудрецы.Гордецы и хитрецы,Хитрецы, хитрецы.Скажут: «Что там за урод, —Вот урод, вот урод! —Сделал всё наоборот?Вот народ! Вот народ!»

Солнце горячее

«Солнце горячее, очень горячее, —Тихо сказала старушка незрячая, —Как не печально, но, кроме него,Я не увижу уже ничего».Сверглось июльское солнце за крышами.Все это видели, все это слышали.Смолкло застолье. Лишь муха, жужжа,Джем золотой подъедала с ножа.То ли из космоса, то ли из ПушкинаВырвалось кроткое слово старушкино.Ночь наступила. Но мы всё равноСлавили солнце и пили вино.

Под хвост, под дышло,

под копыта

Позавчера, воскресным днёмЯ разговаривал с конём.– Разбита жизнь моя, разбитаПросёлочная колея!Под хвост, под дышло, под копытаПопала молодость моя!– Мой дорогой, а я пишу.Я, как никто другой, пашу.– Зачем живём на белом свете,Зачем рождаемся на свет?Зачем нужны страданья эти,Которым оправданья нет?– Мой дорогой, а я пашу.Я, как никто другой, пишу.– Узда и кнут – какая гадость!Какая мерзкая юдоль!И ни одна на свете радостьНе пересилит нашу боль.– А я пашу, мой дорогой.Спешу я, как никто другой.– Но счастье – не луга с любовью,Не стойло, не мешок овса,А тот, последний путь на бойнюДлиною в целых полчаса… —Приходят кони табунамиИ разговаривают с нами.

Наизусть

Я собираюсь понемногуВ ту, запредельную дорогу.Запоминаю наизустьЛюбовь и радость, боль и грусть.Но ветер памяти, как вишни,Отряс классические вирши:Храни меня, мой талисман… —А дальше темень и туман.Не за страницами былого —Во мне сначала было слово.Едва промолвишь: Отче наш… —И расточается мираж.

Паром

Гудит паром, скрипит паром,Трещит паром брусчатый.Храпит Харон, трубит Харон,Мертвецким сном объятый.И рёв, и стон со всех сторон,И ветер свищет в уши:«Проснись, Харон! Подай паром!Явись по наши души!»На заберег со всех сторонНарод стекает с улиц:«Настало время похорон!Проснись, проснись, безумец!»Завяз паром, застрял паром,Засел паром на мели.«Вы мне, – взревел старик Харон, —Смертельно надоели!Молите, пусть не грянет гром,Не оскудеет Волга.Не торопите свой паром —Живите долго-долго…»

Выбор

Какая досада —Стоять среди садаИ голос услышать:«А ну, выбирайВ мгновение ока,В два счёта, в два скокаБез ложной утайки:Ты в ад или в рай?»Какая досада!А я среди адаОтнюдь не капустуС оттяжкой рублю.Досада вторая —А я среди раяОтнюдь не безгрешноЦаревну люблю.И что там за спешка?Орёл или решка?Король или пешка?Указ или весть?Не надо, не надоНи рая, ни ада, —Такой преизбытокУ нас уже есть.

Ушедшему лету вослед

С августом знойным расстались,Кончились летние дни,Нам на прощанье осталисьВоспоминанья одни.Лето на солнце сгорело,Испепелилось дотла.Девушка песни допела,Женщина свечи зажгла.Мы распростились со сказкойВетер вослед зарыдал.Ты оглянулась с опаской.Я на судьбу загадал…

Песня живого огня

Весеннему ливню протянешь ладонь,И кажется —           звёздный осыпался колос.Безлюдно и тихо. Но вечный огоньВ ночи обретает и силу и голос.Крылатая песня живого огняВосходит кругами высокой печали.И звёзды яснеют, молчанье храня;И древним преданьям                             не спится ночами.И вечная память за песней воследВосходит на стогнах                          салютом Победы.Огонь изглубинный,                          вливаясь в рассвет,На внешних полях поднимает побеги.И вновь голубеют погожие дни —И солнце выводят на майское небо.Слагают былину живые огниПогибшим в годину                           страданий и гнева.

Ключи от печали

Ни страдать, ни рыдать                    я не стану в ночи,Я вчера потерял от печали ключи.Пусть мерцают во тьме.                   Пусть другой бедолагаИх поднимет со дна                    колдовского оврага.Пусть сомненья его                    раздирают на части,Пусть ревнует глупец                    и сгорает от страсти.Звезды над бедолагой                    рассыпали смех.Я в углу рассмеялся счастливее всех!

Срок

Я умру на заре. Боже мой,И на это достанет отваги.Буду долго лежать, как живой,В придорожном овраге.Молча, без покаянья, одинОтойду. Будет дождичек капать,Будет ветер касаться седин,Будет горлинка плакать.Журавли надо мной прокричат.Пусть кричат – их никто не осудит.Ни жены, ни детей, ни внучатДаже близко не будет.Там отец, там родимая матьЖдут меня. Так о чем я стенаю?Лучше б смертного срока не знать.Я доподлинно знаю.Холодеет мятежная кровь,Стынет белое тело.Ты хотела сказать про любовь?Ангел мой, ты успела.

В мире моих снегов

В мире, где вечераТонут в немой глуши,Только ещё вчераНе было ни души.Ночью светлым-светлоОт первобытных звёзд.Время вразвалку шлоНа заревой погост.В мире моих снеговВоздух студёный чист,Путаных нет следов,Дерзкий не слышен свист.Только откуда трельВышла на берега?И голосит капель:«Марья, зажги снега!»Вот, навалясь на тын,Время пошло на слом:«Хватит, медвежий сын,Спать беспробудным сном!»Я открываю дверьРезкому стуку вслед:«Что там ещё за зверь?Что там ещё за свет?»С птицами на плечах,С радостью на лицеВижу тебя в лучахНа золотом крыльце.Я выхожу во двор,Сонный оставив склеп……Это с тех самых порЯ от любви ослеп.

* * *

За кленовую ветку лунаЗацепила нечаянно боком,И смеётся, и смотрит онаНа меня немигающим оком.«Ты не спи, – говорит, – потерпи.Хочешь, сделаем снежные стругиИ с тобою махнём по степиПоднимать за погостами вьюги?»«Ничего, – говорю, – не хочу.Ты сама это знаешь прекрасно».И лицо от неё ворочу,И забыться стараюсь напрасно.Надышала на окна луна —Это что за нелепая шутка?Но горят на стекле письмена:Как прочтёшь – и отрадно, и жутко.

Моя держава

Гудит, стенает, завывает,Во мгле свирепствует метель,Перины снежные взбиваетИ стелет царскую постель.И кровью брызжет на подушки,Срывая ягоды с рябин.А мне теплым-тепло в избушке,А мне спокойно – я один.Уединение – державаНебесных замыслов в ночи,Пока перо моё не ржаво,Пока огонь гудит в печи.

Немного от мамы, немного от папы…

остальное – работа над собой.

я – мим – нервозность пальцев воздух очертив в стекло уткнулась: умри на сцене если так здоров что ноги клешам на тельник полосатый крест нательный спины сутулость я – мим я мимо возгласа прошла грим от higoshi он – манекен он чей- то уикенд стекло – преграда в чужой стране за слоганы борьба малюткой йеной гиены трастов на мозги плюют монетки градом нервозность пальцев чувства выдает обыкновенно за токио забавно наблюдать наощупь лица дизайнерские стили маскарад защитных масок жара залив не выпустит волны не освежиться на градуснике риска поднялась грозяще glassу: за тридцать… хорошо тому кто мал кто мил юн певче а если сорок и грозится срок морщинкой губной… я – мим спасает от higоshi грим мой возраст вечен всегда семнадцать пусть берет нуар зумм цейса крупно… японочки – земная милота японой мамы молочные – на ожерелья зуб люби и тискай но в черном все какой же я везун во всем упряма токийских модниц не хотела но пополню списки витринных гряд не обходя ищу стекло побольше чтоб можно было сразу с мостовой легко вместиться тогда воображение-вещун мной гейшей горшей твою тоску в чужой стране витрин увидит в лицах… я-мим я не умею осязать на оттиск пальцев прикосновение захватывает дух мое свободам мое нижней нежней волне слизать на пирсе в водах которые в аомори кабалятся райдзи в угоду…

просто скажи люблю выманив зверя возгласа вой растяну во времени на глубину зрачка я не сама прошу я старовером логоса по алфавитам рыщу в берестяных клочках я никому сестра и никому попутчица я никому жена сытностью здравных блюд в красных флажках загон самая горькая участью либо скажи люблю либо стихи убьют…

прочь из парижа от клекота города воротом стиснута шея бант сальный старый костюм будто швеями вспоротый трубка раскурена пыхом кресальим прочь в полинезию с сыльными беглыми черными цве’тными желтыми белыми в днище лазурное франции родины все ли колонии нынче уродины все… приглядишься и взгляд остановится на малолетке из мирного племени если красавица рыбкою ловится если от родичей харч за пленение грех не воздастся традиции сложены сложно ли девочку сделать беременной кисти и краски таланту вельможенны белая кожа холстов кратковременна …муза – зови ее жестом и криком палкой гони если хочет свободы все что окажется равновеликим только инстинкт продолжения рода ей любопытно тебе одержимо где там датчанка с пятью сорванцами разве ты первый без слез и нажима женщин меняешь клянясь праотцами любишь не правда обряд просвещения новое слово в ее обиходе полинезийка сродни угощению в богом забытом краю и народе лет через сто фанфароны в манишках живописуя гогеновы будни прелести юной техоры в париже так же возлюбят ее не убудет жаль что не знала о вечной джоконде вечном законе: судьба гениальна думала люди на время уходят старый cocen путь не выберет дальний выбрал – париж не ссылает навечно слава и деньги не ждут слишком долго если француз поступил опрометчиво духа огня призовут с чувством долга…

я прихожу читать в библиотеку писем выкраивая ночь как двоечник студент зерном рациональным разметан звездный бисер мне даже свет не нужен он лишний оппонент тому что в отраженье оконной амальгамы на что влияет время и целибат луны в депо трамвай последний и номер моногамный в библиотеке писем посланье выходным один у совпаденья пороховой запальник другим трамваям амба я их взрываю все а этот сувенирный пустив по рельсам спальни сама легла в колеса окрасить красным снег который выпал утром из порванных конвертов он целый год не таял не тает и теперь в библиотеку писем вход разрешен бессмертным в эпистолярном жанре не избежать потерь…

глаза их встретились на прошлого манер так будто век не уходило время вязало шарф в испанское кашне и под абриго ладило кисет не просто всем а им сложней поверь жестокое познали убыстренье еще юнцами начали любить а встретились и каждый лунно сед давай посмотрим что произойдет через мгновенье после смены века бессмертие да это все обман в зрачках то полутает то вдруг жжет и некуда поставить пышный куст не любит роз любовница эль греко от чьей реинкарнации до жен так далеко как крит от сиракуз ведь зрителю не отточить манер остались в прошлом больше не вернутся на первом междометии вздохну а на втором рассудок призову увы и ах те двое это мы глазами встретились уже не обмануться ведь небо будто алым полыхнув стемнело первой выпустив сову давай понаблюдаем я за ней и за тобой я за собой устала вся на виду мне старость не идет и на глазах как будто ожила той памятью эльгрековой любви так преждевременной как будто вырастала не в тех средневековых городах где только мясники не в кружевах но все противоречия не в нас – флейц – небо нарисованное алым и века мало оказалось вот и ждем теперь что снова отведет от той не проявившейся черты ни на асфальте ни на щечно-впалом извечном выражении тоски что носогубным складкам счет ведет он время для меня опередил быть понятой за триста лет до срока смотри как нежат руки покрова и как ломает внутренний огонь а кто сейчас в натурщицы возьмет кому известны морок и морока что остается – только цвет кровав в посланиях к судьбе мой дорогой в них голосу прорваться суждено я на него всецело полагаю душа нагая тело обретя останется на фресках бунтовать не управляемо сюжетами стило лишь угольным наброском балаганьим из барной суеты островитян в ее чистосердечье уповать…

ты бежал к горизонту старясь за солнцем успеть и пока не зайдет на холстах искупать как в крови пару грустных историй предназначенных юной козетте ведь париж не пристоен не достоин вот этих травин ты почти не дышал бил этюдник по горлу хребту где-то вылюбят ту чья улыбка останется в камне ты бы пил с рыбаками забывался в объятьях таскух но тоски одиночество было больше чем искус охальный небо делалось выше осень арля хотела даров виноградники зрели зверем чувства и сброженным соком сумасшедший ребенок вздорный старец любимец воров быть безухим кощунство но кощунственней стыд о высоком что загнали в тщедушье человечьих футляров из тел не умеющих ждать появления первенца света на листе на росе на траве на коре в наготе и желать своей смерти в обуянной тоской страсти цвета не безумен лишь ангел исцеление больший недуг кто свободен от мук не пятнает холсты так интимно мысль о благе противна вы же членовредитель мой друг скажет пастырь жёпастый изреченьем ослабив латинным разве это подарки золотые брелоки часов все что скучно холсту проститутке подарено ухом принимай потаскуха из газетной обертки в число от рождения гения отсчитав тридцать семь сухо-глухо тридцатьсемь тридцатьвосемь тридцатьдевять тридцатьдесять все жив и как будто не мечен револьверною пулей в сплетенье эти мальчики тени может ты приставал к ним скажи не любовен гогену обезумел от слез и хотенья глухо-сухо все тайны запечатает черный сургуч кто талантом могуч так же слаб тайне слава излишня и пока ты бежишь за закатом подл форменный случ… ай безумие вздернет револьверно при виде мальчишек…

по фрейду подсознаньем укрепясь оговорись каратной цепью якорь держит ибо скажи могли бы глядя как в упор в окно в афишу в желтый глаз-софит держа на трех пюпитрах клинопи’сь так тяжела так неподъемна либо на полуобороте ледником смети озвучьем: больше не зови… мир без меня и дальше устоит а ты… неволя обновленья и оглавленья требует глава и головы так кровожадна юность а где-то стонет клавесин старинн интимен и торжественен в томленье духовен стал ли признак половым не стал а я… я болью в дых проклюнусь молодчику дыхание собью не знающему знаков клинопи’си седому мужу вреден аппетит в дых-поддых каждая строка пока и старика до слез не довела как жизнь доводит до черты навистной оговорись признаньем запрети я чувствую ты где-то в облаках я это видела во множестве других устройство – термин тела анатомий а я и в душе только о душе никто не слышит расстроенное пение мое пьеро печальный фортепианно понял бы но негр лилов и форменно клише все бабы юрки как в подвале мыши… не обо мне… я – темень кладовых сама подвал средневекова камнем любовен призрак порох отсырел ничуть не грея факелы коптят так долог век оказанный тебе все умерли жив только мураками и если я его переживу переживи и ты в моей строке хотя б…

постановочный кадр обессиленному не повторить не сдержать горизонт выдающейся силой атланта до него увязать в междурядьях событий говорить о бесилии и терять эту чертову нить в поле зрения в ощущении ночи полярной и андах нарисованный край не приблизить пунктиром шагов горизонтов так много я откуда-то знаю о каждом иероглифом облака над твоей головой иегов и приветствием странника в тель-авивской кофейне отважен он назвал меня музой имя странно немодно сейчас говорим о тебе арамейский хорош шифровальшиком чувствия схимы по музеям разносится Илии Или лама савахфани в речах я запомнила намертво кофе чинный в то утро был с хиной…

сэр простите я ищу сент-готард чертов мост перевалы швейцарии альпы более лысы чем кажутся руль машины крутя собрала за собой целый хвост но никто не ответил на мосту все водители в гаджетцах я спросила рабочих: на оранжевых майках принты мир латает дороги а куда заведут он не знает и они не ответили в грунт вгрызаются словно кроты гастарбайтер networkа ценит время погода дрянная без надежды на помощь в чисто поле к косильщику трав седовласый дедок вопрошаю где мост нет ответа и тогда без надежды говорю там Суворов трех глав государств иностранных убедил в мощи русского вето и случается чудо: аааа Suvoroff дед машет рукой и перстом указует направление к славному месту: перевал сент-готард чертов мост и ущелье с рекой там где русская слава навсегда на кресте и окрестно где в скале монумен и молчащее эхо уррррааа где пять тысяч солдат упокоили души и судьбы и один общий крест с ощущением было вчера ибо буквы не стерты камень тверже беспамятства блудней: австрияки забыли как предали не выполнив долг что заставили стыть у люцерна на водах холодных что был воин разут что сапог износился до ног без овса -пали кони и солдаты стояли голодны как союзников ждали обещавших оружие гурт провиант и подпругу и взамен летней зимнюю форму а австрийская сволочь обманув говорила гуд-гуд пусть идут в чем пришли этим дали французикам фору я вживаюсь в Суворова я вжимаюсь спиною в скалу я иду по мосту под французские пули и ядра: гнал солдата и верил боже правый а верил кому итальянцам австрийцам англиканцам османам всем к ряду как ему поступить если воинский долг так велик если он не велит отступления и своеволья вот поэтому знает сенокосец швейцарский сей лик ибо славен Суворов кто прошел чертов мост Божьей волей как по лысой скале перевал и ущелье прошли пушки падали вниз поднимали и снова тянули офицерские шарфы чистый шелк не гнилой кашемир после взрыва связали доски моста и снова под пули а когда покатились с сент-готарда французику в тыл и две тысячи пленных повели к императорской спеси уготован опале слег Суворов от ран под латынь Feci quod potui faciant meliora potentes1 и скончался Суворов и остался Суворовым в песне…

ты со мною всегда во снах приходил и сегодня брал за руку и крепко держал запястье стиснув было больно но вырвать его не давал дети жены какие-то люди я лелеяла мальчика: котик называла по имени девочку-куклу не могла вспомнить фильмы актрисы все диваны заполнены кресла и стулья так много в моих гостях твоей родни я стояла одна посреди невниманья и гомона и глаза ощущала на венке застывшей крови ты смотрел из молчания из отчаянья из лесного звериного голода просыпалась лежала подолгу в слезах за начало болезни принимая пытаясь вернуться в себя но и новому сну как листу канцелярский резак повторяя сюжет молча держишь за руку а в глазах и семья и семь я… я треножила сердце кипятком так болело тобой стихнув менее более позволяло уснуть опять но как только стон-сон как сто-звон в каждой вене звенел голубой просыпалась лист белый пришедшей строкою кропя я писала наощупь во тьме как слепой высоту малой буквицы угадав сон сомкнувший ресницы не давал развести огонь на часах электронных не минуты считала года ни живой и ни мертвой сомнамбуле вещей луны балаболь а когда стихло в горле я с новым рассветом сдалась так бессонна усталость так устал от бессонницы мозг без аптечных отваров и без снадобий зельных чья власть убивала бы личность чей дурман всех забвений громозг я проснулась мгновенно венно коственно мышечно враз мне хотелось нектара шоколада лозы виноградной даров значит сахар упал голос внутренний ставить горазд медицинский диагноз там где нас убивает любовь…

в сургучных печатях разломленных надвое в непосланных письмах чернил разводах от капель дождя из небесных хлябей лежит астролябия для светил а если подумать она без надобы планеты вращаются год за годом но не обещается их сближений закон тяготения запретил ведь мода на варваров я то знаю семнадцатый век англиканский сговор фуражным зерном пополняются стойла валяют сукно сухари крошат блестит палаша рукоять резная на сходнях саутгемптона люд торговый и можно представить чего им стоило забыть что всему головой душа так было всегда кто-то молится высшему законники правят параграф на буквицу казнить невозможно уже помиловать вы подали власти пример мой друг а я на платке факсимиле вышила чихать или кашлять лить слезы от луковицы вопрос не планета повис надмирово но так далеко от простертых рук…

дворы колодцы глубина вверху кусочек неба сдавленным квадратом апострофом нечаянная ветвь у тополя засохшего в июль дни матери я от отца бегу услышать вновь как мы похожи с братом быт коммунальный и большой обед на тумбочке обилие пилюль дым ладана проветрить нелегко пронизывает поры дерматина соседская старушка умерла не выбирая к счастью в сборе все так и жила судьбе наперекор нос заостренный вздернут буратинно я детское неверие в тот свет слезинка на бумажной полосе безвкусица неоновых цветов для восковых лилейников простенок три надписи и ни одной родной бездетная запомню этот страх ремарка ритуальная светло вздох многократно отразили стены и шепот как ужасно жить одной какое счастье я семь лет сестра дни матери вечерний кинотеатр клич воина в каньоне котауаси индейский достигается пигмент кипеньем хны на масляной воде сквозь стрелы с оперением летят край простыни в оттенок глины красят осанка горделивая и мне братание важнее всяких дел когда футбольный мяч луплю в окно от девочки не требуют признаний но честность не позволит промолчать осколки рассекречивают штаб в жестянке перевязанный блокнот аптечка с йодом если вдруг изгнанье из воска самодельная печать и карты мира нулевой масштаб…

загоняю в углы с глубиною колодезно-леговой голос нем глубине мне достаточно аааааа долгозвучия это то же что нннннаа по хребту лошадиному пегому как застыло стоит не срываясь терпеньем измучено фиолетовый глаз косит в сторону умное жильное велико-велико но ремням тонкошлеим упряжное лучше в сече лихой на гряде верховой положили бы ибо слепни и гнус фиолетовых глаз со’сят влажное велико велико многим летам испытано в мороке и гоню и хлещу ни почин не пугает ни рвение ни себя не щажу ни его сколько б не были дороги этих скул желваки этой грусти лошадной смирение загоняю на спор баловство спор рисков может выгореть и за шаг до беды я сорвусь но услышу протяжное дддддддддддддааааааааа как было тогда когда мы вдохновение мыкали и искали кнуты под зрачки фиолетово влажные…

я потеря… растеряна… это ново разве первое слово берут обратно разве я не давала его алтарно разве может быть что-то глупей потерь я с тобой навсегда мне гореть огнёво до последнего выдоха что стократно выдыхала уже поминальной кармой но господь позволяет еще хотеть эти хрупкие вены не знают платьев эти лунные вены чем дальше тоньше разветвляются делаются синее: потаенная алая кровь течет слову первому взгляд откровенный кратен сине-венный обязан смотреть как коршун лишь юнцу синеокому все красиво и нет разницы холодно горячо а от цепкого взгляда любовь не скроешь никуда не укроешь не потеряешь никогда не отчаивай междометьем не скользи по поверхности вен: увы… не вскрывай полноводье мое до кровищ изойду ведь рекой пропадешь ныряющ я с тобой навсегда каждый шаг заметен по началу любой главы…

близким быть страшно о не говори так лунный пятак никому не покажет реверс чаем остывшим ничья не зальется плита не говори так босая о лед греюсь исстари веды за мудрость не выдавай я навсегда мои снеги по плошкам шаманьим твой же огонь волен грацию им придавать полня сосуд доживающей жрицы умайя ночь соглядатай в ладонь светляков собрала вдруг не придешь темнота это опыт вчерашний я и сегодня тобой велика и мала но не смотрю в гущу чая спитого домашне: любит не любит в фарфоровой чашке ответ плавит огонь глыбу снежную в чай согревающ слабостью вольницы пара ирисок-конфет сладкий вкус долог у этих тянучек камлающих страшно счастливой любовью никто не спасет если рассвет не в родстве через пару столетий в чуме шаманьем голодный пригрелся лосенок но убежит только слепни напомнят о лете в счастье не страшно ты можешь и так говорить я не узнаю придвинула конус чернильный скрипом вершин лес за чумом в моем алфавите скрипу пера даже бог ничего не решил…

ты же хотел чтобы я это слышала слышу ибо надышано в комнате не для тепла согреваюсь драма и дрема в цветочном букете камышина только дотронешься вся опадет до оамиса скроет страницы переплетаю в мгновение слава те в прошлом галоша волошина найдена жить гумилеву какое-то время в имении но расстреляют пока кобура не украдена к спинам стена заговорщики пули помечены время назад расписаться могли на фронтисписе бога смешить веселить мимо шедших и встреченных взглядом прямым сразу в душу смотреть а не искоса слава таланту и эросу есть чем насытиться хочешь люби хочешь гимны слагай революции что побеждает я знаю ответ я владычица плачущей рифмой легко прекращаю поллюции я не хотела чтоб ты это слышал не искренним ручкой шалтаю и ножкой болтаю нервически все от того что жираф африканский изысканный бродит над озером в час чаодальний кармический и до сих пор длинношеему тяжко и тягостно данник его не увидел триумфа двукнижия был гумилев бах и нет гумилева а он и сном не хороводился с братией богом обиженной жаль ты не мистик а я без зазорного сложного не объясню почему мне жираф так единственен сколько б стихов до и после не было возложено к тронной алтарности вечной поэзии истиной это останется между твоими лопатками станется крыльями выплачешь с тяжестью сброшенной прошлое в будущем только не надо украдкою ты же хотел чтоб я слышала… я слышу хороший мой

о страдающий нострадамус я предчувствие землеройка презрела танатос силюсь чувствовать прочь невольницей междометий ветер выманил про меня ли как любят дети верным выводом из немого кино без имени и без голоса за движением скорость времени трещин полосы былью были бы диалогово обоюдное кинокадра покинув логово еду в людное о страдающий нострадамус я предвиденье ибо кастинги дело темное знаю видела кто с ничейным мужчиной бабочкой пчелкой мертвою кто к парижу дорогой в саночках с плеткой верткою мне полушка телушка не за морем встал пошел до парижа дорога та самая хорошо ожидания не объявлены не спрошу и была бы дорога с ямами только шум глубь метро протираю лестнично метр на метр как ведя по корням намеченным и траве как однажды в сабвее умерший безымянный клошар роскошь быть приодетой без туловища я и в рубище хороша если виденье в ноздри тычется о страдающий о чем мне петь этим танатом водят за нос правда ведь умереть не дадут в париже всё вранье удали дали или стань ворьем укради ощущенье гибели укради сединой благородной выделив из блондин ок …когда от забот избавлена для забав нострадамус и мне предвиденье по зубам…

когда то и я исчезну совсем поэзия оплачет парящими птицами но вспомнишь ли ты доказательством кантовым себя что довлел над моею строкой как воланд однажды неслышно подсел открыв портсигар поделился амбициями всему элегантен костюм с жестким кантом литьем набалдашника трость под рукой а знаешь чего я хотела бы страстно той теплой противной воды абрикосовой в граненом стакане ушедшей эпохи из только что начатой первой главы и верность узнать кто единственно ласков не может быть узнан ладонью по косам вопросы – по ним узнаются любимые ты любишь меня вопрошая на вы а знаешь чего не хотела бы болью оставленной розы инкогнито тайно мы столько с тобой пережили мы жильны глаз верность и больше ничто не спасет в прудах партриарших все встречи намолены не вынесу рукопожатия брутального огонь моментально займется по жиле и гибельным тут же аукнется: всё-и даже румянец мороженщиц сбледнет и от тишины не оглохнет лишь гравий я – график мне грани ощупывать короба ослепшей не видящей больше оглохшей а воланд а он обернется последним шестым доказательством канта бесправен какое несчастье и дьявол повержен и божьему дальше все плоше и плоше…

начинка механических часов не тиканье удары метронома последнее живое существо летающая муха во-плоти немыслимое трепыханье крыл подтверждено ньютоновым биномом асфальтовое серое пятно разбить не может ибо улетит избавилась за действие стыжусь ну что мне жалко пусть бы зимовала закончится ее анабиоз проснусь и я волнуясь новизне с ней можно и часов не заводить природа грандиозна даже в малом не раньше и не позже точно в срок приход весны всегда был связан с ней не помню невозможно подтвердить философ с эротическим уклоном предпочитаю право на любовь сезонному влиянию Леви начинка механических часов не тиканье – удары метронома еже-вечерне нужно заводить и что-то есть похожее в любви…

о нет не скажу я сейчас улыбаюсь как будто вожу на нити корабль голландца почти к рубежу подошла нить рискует порваться и я не умею ходить по воде а на суше не удержу так девочка переживает за шар он может сорваться но хочется видеть летящим меняющим небо он выше и птицы парящей и тех облаков что полету могли помешать да я улыбаюсь там небо теряет края не сцеплены руки ни риск не оправдан ни слабость когда он исчезнет полета свободного сладость научит ее выбирать между мы или я «мы» длится недолго «мы» длится совсем ничего ведь нить не лишает голландца летучего свойства в природе ее отпустить и желанно и боязно в природе моей отпустить насовсем с бечевой и всем дорожить дорожить это больше чем долг: страх тот же испуг никогда не узнать больше счастья и мне не представить: с летучим голландцем прощаться и намертво все же зажать нить высокого – до природе моей говорить не получится нет и я не скажу я не девочка с шариком красным летучих голландцев водить на мизинце опасно себя самое уличив в фантазийном вранье природе моей говорить полагается да за это гигантские мачты видны будут долго и мучить любовь выполнением странного долга не верить глазам в череде облаков увидав…

экранизация единственная цель единственная цепь для всех событий нанизанные бусины не трут а мучат болью в ней быть лишеньям изобилию быть и чувств неуправляемых открытию вот эту заплатила за любовь а ту тем более кто режиссер – не знаю долг высок и бог бы мог но взялся бесталанный я согласилась дьявольский успех легко обещан ты просишь тайны как не сохранить их несть числа у одиноких женщин под парусиной кресельный комфорт: осела плавно мне в нем удобно я беру права и объявляю дубли искажений я лучше чувствую я знаю как играть как в ночь крик тонет твои союзы пошлости лишив а нелюбовь есть судеб униженье из всех партнерш оставила одну в глухом хитоне она одна способна чаровать малейший интерес не проявляя из шрифта брайля вынув мягкий знак придумай имя любовь и смерть иначе назови избиты имена никчемных лялек огромен выбор трафаретных нимф и иже с ними…

так доска выбивается из-под ног палачом-трубачом ослепленным медью на которой луч солнца в веселье наглом повторил фортепьянного дебюсси розы больше не розы в ногах венок и зачем я когда-то боялась смерти если смерть избавление значит благо значит плакать: шаманить не голосить пусть венок не медвяный и не цветочный а крапивный и жилисто-лопушиный из которого иглы чертополоха и травильные ягоды бузины но ведь это ему вдохновлять отточия многоточия рифмы моей вершины и с закатным сильней увядать всполохом обрывая ритм пульсом волосяным мимолетие маленького убийства в нем последняя кротость земного взора ради чьей-то надменной полу-гримасы полу-чувства довольства муа мэм пари даже если цыплячьим вдруг жалоблю писком из гнезда из всего моего разора знай… я уже на нее согласна ибо с вечностью говорит…

покой иконописный тихий присный молитв река есть рассвет не отражается в зрачках лампадна благость не много радостей не много не зарекаюсь и снова возвращаюсь в позапро-вчерашний август я в нем созрела мой запретный плод тебя ньютонил к теории не долог интерес хотела практик я выбивала F= GMm/r*2 как на бетоне на собственных лимфоидных узлах в интимном акте молчаще ты на все благословил сам настрадался от паданки в эдемовом саду ища замену открою: я ведь знала наперед от нострадамуса что невозможно яблоку не пасть так огроменно а остальное мистика судеб: необъяснимо я долго зрела я ждала тебя я наливалась с тех давних пор цветущий айдаред мой тайный символ поэтому и губы не бледны а только алы я знаю все о смолке янтаря на древе черном век ожиданья и с корой роднит и с корнем древним и воробьев клюющих замечать и будни пчелок он научает и терпеть… терпеть кабанье трение всемирно тяготение мое тоской ньютонно фатально ничего не изменить закон довлеющ я не причем я только инструмент m – малой тайна а остальное мистика судеб и рот – алеющий…