Эта история – самое страшное, что произошло со мною в жизни. А жизнь у меня была долгая, в этом году исполнилось восемьдесят шесть лет. Я никогда и никому о случившемся не рассказывал, хранил свою тайну, но уносить ее с собой в могилу не хочу. Доживу ли до восемьдесят седьмого дня рождения, только Богу известно, а рассказ мой, возможно, поможет кому-то.

Таковы причины, почему я, спустя столько лет молчания, решил поведать свою историю.

Вы можете мне не верить – ваше право. Можете старым маразматиком называть – не обижусь. Хочу лишь предупредить скептиков: помните, если вам что-то кажется – скорее всего, вам не кажется. Берегите себя и близких.

Что ж, довольно предисловий.

Меня зовут Игорь Викторович Скворцов. Родился на Урале, в маленьком городке. Вы, скорее всего, и не слышали о таком. То, о чем хочу рассказать, случилось, когда я был совсем мальчишкой, недавно в армии отслужил. Жил с матерью и младшей сестрой, папа погиб, когда мне десять было.

Дом наш – двухэтажный деревянный барак с удобствами на улице, общая кухня, общий длинный коридор, по обе стороны – комнаты, всего числом пять на этаже. Тогда многие так жили. Не жаловались, дружили, а соседи были друг другу как родня.

Вот про соседа речь и пойдет.

Климом его звали, и было ему около тридцати, когда все случилось. Скромный мужик, работящий, спокойный. Выпивал не больше остальных, не дрался ни с кем, жарил на кухне яичницу, суп из говяжьих костей варил, кашу. Помню, пригорала она у него постоянно, а он кастрюльку с грохотом отодвинет и пальцами за мочки ушей схватится: они, говорит, холодные, когда обожжешь пальцы – самое то.

Был Клим одиноким, иногда встречался то с одной барышней, то с другой, но несерьезно, до женитьбы не доходило. А потом раз – и влюбился.

Избранницу звали Асей, приехала она в наш городок из дальних краев, может, по распределению после учебы. Но тут могу и напутать, давно дело было. Да это и не важно. Ася была одна на свете, сирота, ни родителей, ни родных, как и у Клима нашего.

Внешне Ася сильно отличалась от местных девушек. Красивая была, но красота необычная: азиатский разрез глаз, волосы блестящие, черные, прямые, кожа смугловатая, атласная, губы пухлые. Местные ребятишки Асю Китайкой прозвали. Дети, что с них взять.

За неделю до того, как я в армию ушел, мы у них на свадьбе гуляли. Все молодоженам счастья желали, деток здоровых, а они, помню, смотрели друг на друга во все глаза.

Поженились, зажили хорошо. Сразу же видно, когда люди любят друг друга. Помню, я подумал еще, вот бы мне такую девушку встретить, чтобы из армии меня дождалась. Но как ушел служить один, так и вернулся не к невесте, а к сестре и матери. Однако не обо мне сейчас.

Прошли положенные годы, отслужил, домой вернулся.

Мать писала часто, сестра пару строк обязательно приписывала в конце, но ближе к окончанию срока службы стал я замечать: тон писем изменился. Читалась между строк растерянность, что ли. Вроде, пишет мать, все хорошо, живем, работаем, сестра в школу ходит, в кружок пения пошла или вышиванием увлеклась, а такое чувство, что скрывают от меня нечто важное.

Спрашиваю, у соседей как дела, все ли живы и здоровы, а мать будто не замечает вопросов про них, ни разу не ответила.

Ну, думаю, может, поссорилась с кем, житье бок о бок оно такое, сложное. Как и говорил, на нашем этаже пять комнат, пять семей жили, представьте, что это такое – пять хозяек на кухне! Всякое может случиться. Но, с другой стороны, раньше мать писала, рассказывала, например, что Репейниковы с первого этажа диван купили, нарядный, обивка в цветочек, удобно сидеть, все сходили, попробовали. Или баба Оля ногу кипятком обварила, а Ивановы опять ругались, разводиться решили, но вроде ничего, сошлись и так далее.

А тут – ни слова. Когда вернулся из армии, думал, мать пир на весь мир закатит, всех соседей позовет. Но мама встретила меня, в комнату нашу быстро-быстро провела, там и угощение было, как выяснилось.

– Ты кушай, сынок, кушай, голодный, небось.

Но у меня уже и аппетит пропал. Не такого приема я ждал. Мать никого не звала, никакого праздника, гулянки веселой, все потихоньку, будто не благое дело, а стыдное что-то. Сестра в школу не ходила по такому случаю, и вот сидят они обе и смотрят на меня круглыми глазами, вижу – боятся чего-то. Чего?

– Мам, в чем дело? – спросил я. – Что у вас стряслось?

Спросил, а сам вдруг понял: тихо в доме. Обычно разговоры, крики, смех, дети бегают, хозяйки посудой гремят. А нынче – тишина, как на кладбище.

– И где все соседи? – дополнил я вопрос.

– Нету никого, – пискнула сестра.

Мама закашлялась, сделала глоток морса.

– Баба Оля померла, – вполголоса произнесла она. – Николай Саныч тоже.

– Как же так?

Баба Оля была пожилая, но крепкая, здоровая. А Николай Саныч и вовсе молодой, пятидесяти нет, хотя, конечно, крепко пил.

Мама посмотрела на дверь и проговорила еще тише:

– Николай Саныч удавился. Сказали, по пьянке. А баба Оля не проснулась утром. Просто сердце остановилось и все.

Эти люди были мне почти как родственники. Николай Саныч учил в футбол играть, по мячу бить, а баба Оля угощала пирогами с капустой, пенки с варенья снимала и нам с сестрой приносила. Бывало, ругались, ссорились, но это мелочи жизни.

На глаза мамы набежали слезы. Сестра отвернулась к окну.

– Выходит, на этаже только мы, Ивановы и Клим с Асей?

Мама вздрогнула. Как мне показалось, при упоминании имени соседки.

– Ивановых тоже нет. Он под машину попал, насмерть, а она уехала к родным в Среднеуральск. Так что на всем этаже только мы и… Эти.

В коротком слове была целая гамма эмоций, от ужаса до ненависти.

– Что с ними не так? – спросил я. – Мама, я давно понял, неладное творится и…

Мама замахала руками, а сестра, как гусыня, вытянув шею, зашипела: «Тише ты! Молчи!»

– Объясните толком, – тоже шепотом сказал я.

– На первом этаже тоже не все. Репейниковым повезло, они еще до того, как все началось, переехали, работу ему предложили. А Наталья-почтальонша померла. – Мама затравленно поглядела на меня. – Все померли, кто помешал.

Я не стал переспрашивать, кому именно. Без того ясно, что «этим». Ждал, пока мама расскажет, и она, словно бы через силу, поведала обо всем.

…Около четырех месяцев назад Клим с женой в отпуск собрались. В те края, откуда Ася родом, в Бурятию. Она там выросла, говорила, что хотела навестить друзей. И природа красивая – заповедники, Байкал. Словом, молодые радовались предстоящей поездке, а все кругом радовались за них.

Спустя месяц Ася с Климом вернулись. Под вечер дело было, соседи высыпали в коридор их встречать. Клим вошел первым, она – следом. Завозилась с сумками, а как вошла, все застыли.

Потому что это была не Ася.

Во-первых, женщина та ростом повыше. Ненамного, но моя мама в первую очередь заметила именно это. Она хорошо шила, все кругом к ней обращались то брюки подогнуть, то ушить, то скроить, то кофточку справить, то юбку подогнать. И платье, в котором Ася замуж выходила, мама укорачивала. А для этой женщины укорачивать не пришлось бы.

Лицо у нее тоже восточное, плоское, но не такое милое, красивое. Кожа рябоватая, более смуглая, и старше она лет на пять. Голос низкий, хриплый, но это еще можно было объяснить, например, простудой. Одежда была Асина, туфли ее, и держалась она спокойно, улыбалась, как ни в чем не бывало, и всех соседей называла по именам.

Тут тоже интересно. Здоровалась странно: посмотрит на человека, будто запоминает, и выговаривает тщательно, чуть не по слогам: «Здравствуй, Маргарита». Или, допустим: «Добрый вечер, Николай Александрович».

Клим к ней обращается по имени – Асей зовет, улыбается; всем остальным руки жмет, ведет себя, как обычно.

Народ растерялся. Позже, когда стали об этом говорить, каждый решил, что только ему показалось. Мало ли, свет не так упал или еще чего. Разошлись по комнатам в недоумении.

Утром Климова жена вышла на кухню. Налила воды в стакан и выпила. Еще налила – выпила. Целый литр в себя загрузила! Баба Оля не выдержала и говорит:

– Ты чего это, сушняк замучил?

Та повернулась, зыркнула на старуху.

– У тебя я разрешения должна спрашивать? Кто ты такая?

Ну баба Оля и говорит, мол, я все та же, а вот ты не пойми что за личность. Моей мамы на кухне в тот момент не было, а Рита Иванова была, и она тоже возьми и скажи:

– Да, куда Аську дела? Ты ведь не она!

Климова жена усмехнулась и позвала мужа.

– Климушка, скажи-ка этим дурам, кто я!

Он вышел из комнаты, на лице – улыбка блаженная. Обнял ее и говорит:

– Бабоньки, что за вопросы? Или у вас глаз нету? Моя Асенька любимая.

Баба Оля удила закусила.

– А чего это она подросла-то и раздалась, на каких таких харчах? И постарела.

Клим аж побагровел весь, ногами затопал и давай орать, не смей, старая, глупости разные рассказывать про мою жену!

А та тем временем ушла и вернулась с паспортом. Вот, говорит, мой документ. Кто не согласен?

Женщины умолкли, не стали возражать. Но слухи поползли. И кто-то милицию вызвал (как позже выяснилось, почтальонша Наталья).

Милиционер пришел, документы проверил. Скажите на милость, кто похож на свое фото в паспорте так, чтобы один в один? А тут лицо восточное, простите уж, но как мы для азиатов на одно лицо, так и они для нас зачастую. Сложно, в общем, разобраться.

К тому же Клим, ближайший родственник, подтвердил, что это жена его, Ася, какие могут быть вопросы и сомнения. А соседи – интриганы и идиоты.

На старую работу Ася больше не ходила. Оказывается, телеграмму дала еще из отпуска, что увольняется, предупредила, как положено. Трудовую забрала, ей отдали. То ли там никто не признал, то ли вид сделали. Не работать по закону нельзя, не положено, устроилась Климова жена дворничихой, постоянно теперь дома была, улицу только мести уходила.

Шепотки, между тем, не утихали. В глаза напрямую Асе не говорили, но промеж себя обсуждали, тем более вела она себя не так, как раньше. Ася была общительная, улыбчивая, а эта молчала, смотрела пристально, остро.

Поскольку была она дворничихой, то у нее имелся ключ от подвала, и она часто там пропадала. Люди слышали то и дело, что доносятся оттуда диковинные звуки: бормотание, пение, а язык незнакомый, щелкает да шипит.

– Ты чё, Аська, там творишь? – спросил однажды Николай Саныч.

Как обычно, в подпитии был, язык и развязался.

– Шаманю, – отвечает. Спокойно так, с ухмылкой. – Я шаманка сильная, ты ко мне не лезь.

Мама была свидетельницей этой сцены и сказала мне, что женщина вроде губы кривила в улыбке, однако не шутила. Вызов бросала: делаю, что хочу – тебе-то что?

Николай Саныч засмеялся, но поперхнулся, кашлять стал, никак перестать не мог, так и ушел к себе.

– Смотри, насмерть не подавись, – крикнула она ему вслед, а после на маму поглядела и говорит:

– У тебя, может, вопросы ко мне есть? Или у дочери твоей? Сыну хорошо служится, но кто знает, как дальше?

Мама за сердце схватилась – это ведь угроза была! Больше она старалась с Асей не говорить, разговоров о ней не поддерживать.

А другие поступили иначе.

Почтальонша Наталья с первого этажа не унималась. Где-то через неделю после визита милиционера пришла на нашу кухню, а там были Рита Иванова и баба Оля.

– Вы что, не видите? Преступление совершилось! Клим жену свою куда-то дел, а вместо нее лахудру хрипатую притащил!

– Она готовит не пойми что, варево рыбное, вонючее, траву туда сухую сует, а Клим ест, не морщится, – вставила Рита Иванова.

– А воды сколько пьет! Страсть! – добавила баба Оля. – И ночами по коридору ходит, я сплю плохо, слышу!

– Спишь плохо? Ничего, скоро выспишься, – сказала та, кого обсуждали женщины, появляясь в дверях.

– Не стой поперек моей дороги, – прибавила она, глядя на Наталью. – Не тяжело по лестнице подниматься? Нога не болит?

Сказала – и ушла. А на следующий день Наталья ногу сломала. Бедро, сложный перелом, в больницу увезли. Когда увозили, она всем говорила, что вернется и доведет дело до конца, дознается, что за гадина из таежных лесов к нам в городок явилась.

Та, которая называла себя Асей, смотрела и усмехалась. А потом в подвал свой ушла, и все слышали знакомые звуки – пение, бормотание.

Еще через два дня баба Оля утром не вышла из комнаты. Мама явилась на кухню, баба Оля обычно уже была там, вставала раньше всех и варила себе овсяную кашу. Мама, увидев пустую кухню, постучалась к соседке – нет ответа. Колотить в дверь стала – тоже ничего.

После выбили дверь, а баба Оля мертвая. Можно подумать, пожилой человек, чего удивительного. Да только очень уж совпадение необычное, и все, как сказала Ася: Натальина нога, а после – смерть бабы Оли во сне.

И еще одно было ужасно. Лежала баба Оля на животе, а вошедшие увидели вместо затылка лицо покойницы. Синее, глаза выпучены. Дверь участковый выбивал, Николай Саныч и Иванов рядом были. Все трое видели! С перепугу от такой жути Иванов выскочил, вырвало его. Николай Саныч и милиционер отвернулись, крику было, а когда снова посмотрели – лежит мертвая старуха, как положено, затылком кверху.

Почудилось? Неужто всем троим одно и то же? Но ведь подумать, что покойница голову повернула, тоже невозможно?

Короче говоря, постарались забыть.

Увезли бабу Олю в морг, потом и на кладбище. Поминки провели, комнату заперли. А на этаже тишина повисла, тягостно стало. И страшно.

Конечно, это и почудиться могло, и присниться… Но однажды ночью мама проснулась от стука в дверь. Монотонный такой, удар за ударом, тум-тум-тум.

– Кто там?

Не отзываются, стучать перестали. Потом мама услышала шаги: кто-то удалялся по коридору. Мама решилась выглянуть. А по ночам в коридоре лампочка всегда горела, и увидела мама такое, чего ни забыть не могла, ни объяснить. Поэтому, рассказывая, и меня пыталась убедить, и себя саму, что ей приснилось все от начала до конца – и стук, и остальное.

– Что ты увидела? – спросил я.

– Бабу Олю, – еле выговорила мама. – В платье, в котором ее в гроб положили. Она стояла возле двери в свою комнату. Постояла – и вошла, дверь за собой закрыла. И вроде как спиной стояла, а на меня при этом глядела.

Сестра обняла маму, я тоже, руки у мамы были ледяные. Я никак не мог решить, верить ли? Как отнестись ко всему?

А мама дальше продолжала.

Наталья-почтальонша из больницы не вернулась. Так и не разобралась с самозванкой, как собиралась. Врачи сказали, аллергия у нее случилась, на препарат какой-то, не успели спасти. Это была вторая смерть в доме, но не последняя.

Николай Саныч и Иванов решили с Климом поговорить по-мужски, выспросить все. Подгадали момент, когда не было дома Климовой жены, и приступили. Бутылку беленькой взяли и давай Клима окучивать: расскажи про поездку, где был, что видел, как жена твоя себя вела, куда ходила.

Выяснилось, что не помнит Клим ничего. То бишь как в поезд садились – помнит, как сошли – тоже, а дальше – провал. И снова в поезде едет, обратно уже, и жена рядом. То ли алкоголь помог пробить стену, то ли еще чего, но только видят мужики – Клим прозревать начал. Перестал твердить про любимую Асю, улыбочка дурацкая, какая у него всегда при упоминании жены появлялась, сползла.

Ближе к концу застолья заявилась Климова жена, а он ей:

– Ведь люди нам говорили, не ездите в ту деревню в тайге, опасно это, шаманское проклятие, там и останетесь, а мы…

– А мы пошли и спокойно вернулись.

Подошла, голову его ладонями обхватила, в глаза глядит.

– Ничего с нами плохого не стряслось. Я твоя жена, ты мой муж, живем душа в душу, в радости, жаль только, что счастье наше людям поперек горла.

И на соседей глядит. А те аж протрезвели при виде всего этого. Клим, как попугай, повторяет: «Да, Асенька, да, любимая, живем и радуемся».

Увела она мужа к себе, но, конечно, отомстила.

В ту же ночь Николай Саныч себя жизни лишил. Иванов Ритке своей рассказал про посиделки, а она – матери моей, так что все знали: ведьма, шаманка, которая вместо Аси из тайги вернулась, приложила руку к смерти несчастного Николая Саныча.

Иванов с того дня боялся, в страхе жил, да только не уберегся.

Через неделю машина его сбила, когда в ночную смену на работу шел. Ни свидетелей не было, ни самой машины не нашли. Так и не понял никто, как трагедия произошла.

Рита, едва мужа схоронила, пожитки собрала и уехала. Не могла оставаться, боялась. Перед отъездом призналась маме: однажды проснулась ночью – а покойный муж за столом сидит. Так испугалась, что сознание потеряла. Утром говорила себе, это сон был, но знала, что никакой не сон.

Так и остались на всем этаже мама с сестрой да шаманка с Климом. И я вот приехал.

– Клим совсем плох, – сказала мама. – Мне кажется, она людей убивает и что-то с душами их после смерти делает. Может, на службу себе ставит или духов злых кормит, не знаю. Со всеми, кто выдать ее мог, покончила, за Клима взялась. Он на больничном сидит, сдал сильно. Из комнаты почти не выходит, а один раз появился на кухне, так я его не узнала: высох, почернел, личико маленькое, как у гнома, спина согнута. Мучает она его, а ничем не поможешь.

Мама умолкла, и мы трое сидели, переглядывались, точно зная, о чем каждый думает: когда Клим помрет, за кого ведьма возьмется? За кого-то из нас? Или, может, за жильцов с первого этажа? Там старуха столетняя живет, а две другие комнаты семья из четырех человек занимает.

Понимают ли эти люди, какая опасность им грозит?

Я был обычный советский человек, в детстве – октябренок и пионер, в юности – комсомолец, в бога не верил, считал себя атеистом. Но в тот день, слушая рассказ мамы, глядя в ее глаза, полные ужаса, понял: есть в мире вещи запредельные, мистические, необъяснимые с точки зрения науки. Неважно, что ты о них думаешь, веришь или нет. Они просто есть, и, если ты нужен темной силе, она заберет тебя.

Вечером мы с мамой пошли на кухню мыть посуду. Вот тогда я в первый и последний раз увидел женщину, выдававшую себя за Асю. Где находилась сама Ася, я так никогда и не узнал.

Мама сказала, они с сестрой старались как можно реже появляться в так называемых местах общего пользования, чтобы не столкнуться с оборотнем, но тем вечером нам всем не повезло.

– Значит, возвратился сынок твой.

Называвшая себя Асей женщина была одета в коричневое платье до пят. На плечах – платок, волосы зачесаны гладко-гладко. Это была не Ася, никаких сомнений. Смутное сходство имелось, но оно было поверхностным: азиатский разрез глаз, смугловатая кожа, карие глаза, темные волосы.

– Милый мальчик, – продолжала она. – Скоро познакомимся поближе. Пока я немного занята.

Шаманка улыбнулась и вышла из кухни.

Всю ночь мы с мамой не спали, думали, как поступить. Оставаться здесь было нельзя. До моего возвращения мама по разным причинам (среди которых была и недостаточная уверенность в необходимости этого шага) не могла принять решение переехать. Здесь какое-никакое, а жилье. И школа, и работа.

Но я поддержал ее и сказал, что иного выхода нет, если мы хотим остаться в живых. Поэтому мы сбежали. Наутро собрали вещи и съехали к маминой подруге, попросились пожить некоторое время. А как уладили формальности с учебой и работой, уехали из города.

Я всегда любил свой родной край, но мы перебрались как можно дальше, и с той поры я не бывал на Урале. Тянуло, скучал – а как вспомню тварь-оборотня, ее черные глаза, то, как она тянет низким голосом: «Милый мальчик. Скоро познакомимся поближе», так всякое желание навестить те места пропадало.

Рационального объяснения тому, что случилось, найти я и не смог. Это просто было – и я не знаю, как это было возможно. Уверен, что поступили мы правильно: есть вещи, с которыми нельзя бороться, от которых можно лишь сбежать.

Так что если вы читаете или слушаете эти строки, то примите совет старого, умудренного горьким опытом человека: ежели когда-то вам встретится в жизни нечто подобное, бегите.

Не раздумывайте, не пытайтесь рационализировать – бегите.

Пока можете.

Лерочка была идеальная – милая, нежная, некапризная, заботливая, умная. Ну и красивая, само собой. Один у нее недостаток – Сережа.

Когда Альберт думал про того типа, его всякий раз трясло от бешенства, хотя он всячески старался скрыть это от своей невесты. Прошел все стадии – от удивления и легкой досады до злости, когда узнал, что у Леры есть лучший друг, с которым она буквально неразлучна.

Не подруга, нет – никакого щебета часами по телефону, никаких картинок и уси-пуси в мессенджерах, никаких встреч в кафе и бесконечного шопинга. У Лерочки, кажется, и подруг-то не было, только коллеги да знакомые. Всех подруг заменял он один – Сережа.

– Пойми, мы с ним с самого детства вместе, – объясняла Лера, – я вообще не припомню такого времени, когда его не было рядом! Сережа мне как брат, даже ближе брата.

Лере и Альберту – почти тридцать. Оба состоявшиеся, разумные люди, работают по финансовой части. Встречались около года, решение о браке приняли осознанно, проверив свои чувства. Все бы хорошо, но, когда речь шла о Сереже, Лера жутко раздражала Альберта.

А кому, скажите, понравится, когда любимая то и дело произносит: «Сережа считает…», «Сережа сказал, что лучше было бы…», «Я вчера спросила Сережу, и он думает…».

Какая разница, что думает этот придурок? Кому интересно его мнение? Хотя нет, Лере очень даже интересно, более того, она постоянно консультировалась со своим другом, спрашивала совета по разным поводам, дня не могла без него прожить, говорила с ним по телефону, вдобавок он то и дело торчал у Лерочки дома.

Ревновал ли Альберт?

«Мы же просто друзья, ты чего!» – говорила Лера, слегка надувшись и округляя глаза. Как смеет Альберт сомневаться в ее порядочности и верности!

Первое время он старался убедить себя, что нет в душе никакой ревности, это ниже его достоинства, чушь какая. Но потом обманывать себя надоело, и он признался, что ревнует, конечно, еще как! Проклятущий Сережа вечно торчит у Леры, бог знает, чем они там занимаются!

Хуже всего было то, что Лера категорически отказывалась знакомить жениха со своим лучшим другом. «Сережа не хочет», – вот и весь сказ. Застать мерзавца у Леры ни разу не получилось, стоило Альберту нагрянуть без предупреждения (чтобы подловить, чего уж там), как выяснялось: этот гад либо только что ушел, либо вообще не приходил.

В итоге терпение Альберта лопнуло. Он хорошо себя знал, понимал, что смириться с создавшимся положением вещей, когда у жены есть близкий друг, который для нее буквально свет в окошке, нипочем не сумеет. Поэтому, как ни противно было идти на такое, пришлось поставить ультиматум: либо Лера в ближайшие дни знакомит жениха и лучшего друга, либо Альберт и Лера расстаются. Какая свадьба, если нет доверия?

Лера рассердилась, потом всплакнула, но после признала справедливость слов Альберта и его требования.

«Представь, я бы тебе дни напролет зачесывал, что у меня есть лучшая подруга, она постоянно мне звонит, приходит в гости и даже остается ночевать, но между нами, конечно, ничего нет, а знакомить вас я не желаю, поскольку она не хочет! Как бы ты реагировала, подумай!»

Лера подумала. Как она сказала, отзеркалила ситуацию, что бы это ни значило. Посоветовалась с Сережей (ну а как же?) и в итоге сказала, что Сережа не против познакомиться с ее женихом.

«Вот спасибочки-то!» – язвительно подумал Альберт.

Долгожданная эпохальная встреча состоялась в воскресенье. Была зима, середина января. Падал снег – мультипликационный, ненатуральный, и все кругом было как в кино, думалось Альберту, когда он шел к Лериному подъезду с бутылкой вина и коробкой шоколадных конфет. Сама ситуация отдавала мелодрамой, было в ней что-то неестественное и несколько глуповатое.

Лера, разрумянившаяся, слегка нервная, открыла дверь.

– Привет, – сказала она, и голос ее дрожал от волнения.

За спиной Леры маячила тощая долговязая фигура.

«А вот и он», – подумал Альберт, глядя на Сережу, и его напряжение, злость, обиду как рукой сняло. Он почувствовал себя одновременно глупым (стоило ли из-за этого чудика так сильно переживать, даже про разрыв отношений думать!) и невероятно счастливым. Конечно, счастливым, ибо Сережа был классическим, опять-таки киношным (как и все сегодня) ботаном, додиком, задротом – как хотите, назовите.

Квадратные очки в старомодной коричневой оправе, залысины, щедро посыпанные перхотью плечи, жиденькие усики, коротковатые брючата, клетчатый замурзанный свитерок. Чем-то Сережа здорово смахивал на Новосельцева из «Служебного романа», но тот все же был симпатичный, с открытой улыбкой и красивыми глазами, а у Сережи глазенки крысиные, а улыбка обнажает желтый частокол кривых зубов.

Альберту воображения не хватало, чтобы представить себе красавицу-Леру в объятиях этого урода, поэтому он выдохнул и совершенно искренне сказал, что рад знакомству.

– Не понимаю, почему Лера нас раньше не познакомила.

– Я не хотел мешать, – немного невпопад ответил Сережа.

Альберт заверил его, что помешать Сережа не может ни в коем случае. Да и вообще, он только приветствует, что у Леры есть такой замечательный друг.

– Правда? – обрадовался Сережа. – И вы не будете против нашего общения?

Альберт заверил, что не будет ни в коем случае. Он был в отличном настроении, думал, что Сережа, на самом-то деле, куда лучше стайки болтливых надоедливых подружек, на которых часто жаловались женатые друзья Альберта.

Они втроем мило проводили время. Лера приготовила роскошный обед (в перечне ее многочисленных достоинств были и кулинарные способности). Сережа оказался вполне приятным парнем. Немного старомодный и занудный, он, тем не менее, не разражался длинными монологами, не тянул одеяло на себя, смеялся шуткам Альберта и относился к Лере, как к сестре, безо всякой затаенной влюбленности и сексуального подтекста.

Поэтому, когда в какой-то момент Сережа встал, вышел из комнаты и больше не вернулся, Альберт даже пожалел, что он уже ушел.

– Как-то внезапно! Почему не попрощался? – удивился Альберт.

– Не обращай внимания, Сережа всегда так делает. Уходит по-английски, не прощаясь. Такая у него манера, я уже привыкла. И ты привыкнешь. У всех свои странности.

– Беззвучно удалился, – хмыкнул Альберт, – я не слышал, как он дверь открыл.

– Такой уж Сережа человек. – Лера взяла из вазы персик. – Деликатный, никого не хочет беспокоить. Как кот: ходит на мягких лапах, с ним максимально комфортно, я же тебе говорила, а ты не верил!

Она произнесла последние слова слегка укоризненно.

– Ты права, Сережа и вправду отличный парень, – согласился Альберт. – Я не в обиду ему, но, если бы выглядел, как он, тоже, наверное, старался бы держаться как можно незаметнее.

Лера отложила персик и посмотрела на Альберта. Он думал, что обидел ее этими словами, сейчас она примется отчитывать его за высокомерие и нечуткость, но она сказала совсем не то, что Альберт ожидал услышать.

– В каком смысле «выглядел, как он»? А как Сережа выглядит, по-твоему? Неужели он кажется тебе некрасивым?

Альберт слегка покраснел.

– Ну… Сама не видишь, что ли? Одет, как нищий пенсионер: свитер, брюки. Усики еще эти, лысина. По виду – типичный неудачник. Чем, кстати, он занимается? Кем работает? Ты не говорила.

В глазах Леры светилось чистое, неподдельное изумление.

– Мы с тобой как будто про разных людей говорим, – наконец произнесла она. – Мне всегда казалось, что Сережа на Сергея Бодрова похож, когда он в «Брате» играет. И свитер крупной вязки ему идет, и нет никакой лысины, хорошие густые волосы.

«Да уж, верно говорят, любовь слепа, – подумал Альберт, – видимо, дружба тоже».

– Ладно, красота, как говорится, в глазах смотрящего, – примирительно сказал он, – позже я тоже буду видеть Сережу писаным красавцем. А кем он работает, ты так и не ответила.

– Он… – Лера вдруг умолкла и нахмурилась. Помолчала немного, а затем медленно проговорила: – Знаешь, я только что осознала, что понятия не имею. Мы с ним всегда обо мне говорим, о моих делах и проблемах, поэтому… Господи, это так тупо, но я не знаю, кто он по профессии, где трудится.

– Ничего себе, да ты эгоистка, оказывается, – засмеялся Альберт. – Сережа настолько, как ты выразилась, деликатен и ненавязчив, что ты не удосужилась узнать, кто он вообще такой!

– Глупости, – возмутилась Лера, – все я отлично знаю! Сережа точно работает, он учился в вузе. – Она умолкла. – Наверное.

Альберт почувствовал, что тоже растерялся.

– То есть ты не в курсе, где он учился, верно?

Она посмотрела на него и прикусила губу. Ответа не требовалось.

– Лерочка, ничего страшного, что ты не знаешь, чем Сережа занимался после того, как вы окончили школу, – попытался Альберт успокоить Леру, видя, что она переживает. – Видать, он сам это скрывает. Имеет право, в общем-то. Вы, как я понимаю, в одном классе учились? Ты говорила, вы были неразлучны с самого детства.

Она задумалась на мгновение, а потом покачала головой.

– Нет, Альберт. Мы не были одноклассниками. Сережа в нашем классе никогда не учился.

– Значит, в садик вместе ходили? – почти с надеждой спросил Альберт, которого эта ситуация забавляла все меньше.

– Вероятно, – протянула Лера, а затем метнулась к комоду, выдвинула ящик, пошарила внутри и вытащила толстенный альбом с фотографиями.

– Вот тут мои снимки с рождения и до школы. Сейчас найдем Сережу. Мне уже самой интересно. Убей бог не помню, были мы с ним в одной группе в садике или нет.

Они склонились над альбомом, принялись перелистывать страницы, заполненные фотографиями. Мелькали лица, маленькая Лера росла, становилась старше, пухлая малышка превращалась в девчушку, в которой уже можно было узнать нынешнюю молодую женщину.

Сережи нигде не было. Ни на одной фотографии.

– Если вы настолько близки едва ли не с рождения, как ты говорила, тогда где же он? Неужто никто из родных ни разу не запечатлел вас вместе?

Это было странно. И немного пугающе.

– А давай-ка я ему сейчас позвоню, – сказала Лера, убрала альбом и встала, чтобы взять телефон. – Наверняка есть простое и логичное объяснение.

Альберт видел, что Лере не по себе, но она не хочет это признавать.

Лера повозила пальцами по экрану, нашла нужный контакт и позвонила, прижав телефон к уху. Альберт стоял рядом, динамик у телефона был хороший, так что ответ оператора они услышали оба: набранного номера не существует.

– Как так – «не существует»? Но я же с ним только сегодня разговаривала. Мы каждый день созваниваемся, – пробормотала Лера.

Альберт молча взял у нее телефон, полистал.

– Не понимаю. Как он у тебя записан?

– Как Сережа, разумеется.

– Хорошо, но в списке вызовов нет Сережи. Ни ты ему, ни он тебе не звонили ни разу за последний месяц, можно и дальше пролистать, просто лень.

– Но мы разговаривали! – вскричала Лера. – Я слышала звонки, сама тоже нажимала на контакт «Сережа», и мы говорили.

Они смотрели друг на друга, не понимая, что происходит, а потом Альберт ударил себя по лбу.

– Эврика! Вы, скорее всего, через какой-то мессенджер общались! Сейчас найдем, Лерочка! А заодно отыщем Сережу в соцсетях, все в наше время там есть, даже у глубоких стариков имеются профили в каких-нибудь «Одноклассниках». Мне, кстати, раньше приходило в голову поискать Сережу, только я не смог его найти. Думал, может, у него профиль закрытый или еще что. Сейчас увидим, зайдем через твой профиль. Сережа ведь у тебя в друзьях должен быть!

Лера неуверенно улыбнулась, мол, наверное.

Однако спустя полчаса стало ясно, что поиски ни к чему не привели. Все было бесполезно. Через мессенджеры Лера и Сережа не общались, а в социальных сетях его профиль отсутствовал. По крайней мере, в самых популярных, тех, где присутствовала Лера, где они могли быть в друзьях друг у друга.

– Куда он подевался? Что происходит? – недоумевала Лера.

Альберт не хотел волновать ее еще больше, хотя сам был на взводе. Что за чертовщина творится? Сережа как сквозь землю провалился. Или, точнее, его будто никогда не существовало! Но Альберт сам лично видел этого задохлика, общался с ним, ел за одним столом.

Стоп. Прокручивая в памяти сцены недавнего прошлого, Альберт понял, что Сережа ничего не ел и не пил. Альберт поглядел на стол и убедился, что на идеально чистой тарелке Сережи скучает ломтик сыра, а бокал вина полон, нетронут.

Сережа не ест, не пьет, приходит и уходит, когда захочет, потихоньку, беззвучно. Помнит ли Лера, как открывала ему дверь? Лучше не спрашивать.

Альберту стало страшно. Страшно, как никогда в жизни. Он сам не понимал, чего конкретно боится, но чувство было сильным и острым.

«Как, откуда появляется этот Сережа? А если ему и двери не нужны?» – пришла мысль.

– Немедленно звони матери, – резко сказал Альберт, – спроси у нее. Нужно выяснить, знает ли она Сережу.

Мать Леры, выйдя на пенсию, переехала в пригород Быстрорецка: исполнила давнюю мечту жить в собственном доме. Отец умер, когда Лерочке было одиннадцать.

– Мамуль, привет! – Лера говорила быстро, будто опасаясь, что мать не дослушает и бросит трубку. Или тоже пропадет, как загадочный Сережа. – Мне у тебя кое-что спросить нужно. Скажи, ты помнишь Сережу, моего друга? Мы с ним дружим с детства.

Альберт стоял рядом и слушал.

– Сережу? – в голосе женщины звучала растерянность. – Какого Сережу? Не припоминаю что-то. Не было никаких Се… Ой, Лерочка, а ведь был!

Лера посмотрела на Альберта с облегчением и почему-то с торжеством. Но радовалась, как стало ясно, рановато.

– Тебе годика три или четыре было, и ты все с ним носилась: Сережа то, Сережа сё. Утверждала, что у тебя есть дружочек Сережа. – Мать засмеялась. – Мы с твоим папой даже переживать начали: уж настолько ясно ты этого Сережу видела, что нам не по себе было. Разговаривать с ним могла часами. Задашь вопрос, бывало, и эдак головку наклонишь, будто слушаешь, чего он ответит! Тарелку рядом с собой велела ставить, мол, Сережа тоже кушать хочет. Никогда спать одна в комнате не боялась: дескать, я же не одна, Сережа рядом, мне не страшно. Всего и не упомнишь. В итоге, тебе лет пять было, мы тебя ко врачу отвели. Очень уж ты в своего придуманного Сережу верила. Доктор сказал, не переживайте, у детей часто бывают выдуманные друзья. Это у Лерочки воображение хорошо развито. Сказал, вырастет девочка, и все пройдет.

– И прошло? – негромко спросила Лера.

– Что? Не слышу, дочка. В общем, классу ко второму ты про него говорить перестала, про Сережу-то. Видно, переросла. А больше никаких знакомых Сергеев не было. Ни у нас с отцом, ни у тебя.

Лера скомкано попрощалась с матерью и в ужасе посмотрела на будущего мужа.

– Выходит, Сережа – мой воображаемый друг? – прошептала она.

– Но если это твоя фантазия, то каким же образом я его видел?

Она сжала ладони в замок.

– Лера, думаю, доктор был прав. У тебя сильное воображение. Настолько сильное, что ты сумела каким-то образом оживить этого Сережу и общаться с ним долгие годы. Ты не понимала, что его не существует, для тебя он был настоящим – и в итоге воображаемый друг ожил, очутился в реальном мире. Сережа был таким, каким ты хотела его видеть. – Альберт помолчал. – А для меня стал таким, каким хотелось бы мне, чтобы я не ревновал, не боялся соперника. Поразительно, что и говорить.

– Боже мой, разве так бывает? – В голосе Леры звенели слезы.

– Видимо, бывает.

Они помолчали, а потом Лера спросила:

– Ты думаешь, что я чокнутая, да? Если ты меня теперь бросишь, я пойму, честное слово. Меня саму трясет от ужаса, что я сумела оживить… – Она поперхнулась. – Привести в наш мир монстра.

– Не говори ерунды, – отмахнулся Альберт. – Само собой, я тебя не брошу, и мысли такой не возникло. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы мы всегда были вместе.

Он привлек Леру к себе и поцеловал.

– Но что же делать? Я имею в виду – с Сережей?

Альберт подумал пару секунд.

– Когда он появится, нужно ему сказать, что все знаешь. Ты должна быть сильной и храброй. При мне он вряд ли тебя навестит, так что придется справиться самой.

– Но как я ему скажу? Я не…

– Лерочка, милая, все получится, вот увидишь. Сережа – плод твоей фантазии. Ты когда-то создала воображаемого друга, придумала, дала ему имя. А теперь пришло время проститься. Это должно было произойти уже давно, Сережа и так загостился, слишком уж надолго задержался в твоей жизни. Пришла пора отпустить его. Он уйдет, вот увидишь. Нечего бояться. Просто нужно проявить твердость.

Альберт говорил убедительно, Лера слушала и кивала.

Будущий муж оказался прав. Все получилось как нельзя лучше.

Лере было грустно, она нервничала – а в таких случаях Сережа возникал всегда (теперь-то, проанализировав всю ситуацию, Лера это ясно осознала). Поэтому стоило Альберту в тот вечер уйти, как явился Сережа. Лера едва успела войти в комнату, заперев дверь за женихом, а воображаемый друг уже сидел в кресле. Она поняла, что часто именно так все и происходило: Сережа появлялся из ниоткуда, но ей это не казалось чем-то сверхъестественным. Позже она приходила к выводу, что он приходил, как все люди, через дверь. Потому что – а как иначе? Такие вот игры разума.

Лера сделала все, как велел Альберт. Сказала, что знает: Сережа – не обычный человек, а материализовавшийся воображаемый друг. Сказала, что игра затянулась, и им не стоит больше видеться.

– Тебя нет. Ты нереален. Ты существуешь только в моем воображении, – твердо сказала Лера и закрыла глаза. – Спасибо за все, но уходи и никогда не приходи больше.

Когда открыла глаза, Сережи уже не было.

Вот так. Легче легкого.

Прошло три года.

Сережа больше не появился, хотя втайне Лера со страхом ожидала этого, боялась, что он нарушит ее запрет. Альберт тоже этого опасался, но ни он, ни она не говорили об этом, не обсуждали Сережу.

Альберт и Лера поженились. Молодые супруги продали свои квартиры, купили общую, большую. Лера радовалась этому, ей казалось, что она сбила воображаемого друга со следа (хотя, конечно, в глубине души понимала, что его дверью в реальный мир была она сама, а не квадратные метры, на которых она обитала).

Через полтора года после свадьбы у них родился ребенок, Коленька. Родители Альберта жили в другом городе, мама Леры не могла часто приезжать, чтобы помочь с малышом. Рождение ребенка часто становится кризисным периодом в жизни семьи, и настоящим спасением, опорой для Альберта и Леры стала тетя Зина.

Она всегда появлялась в нужный момент и помогала во всем: приготовить обед, погладить белье, понянчиться с Коленькой, если Лере требовалось сходить в магазин или принять душ. Тетя Зина давала молодой матери возможность поспать, отдохнуть, с ней можно было поговорить по душам – причем в равной степени хорошо тетушка понимала и Леру, и Альберта.

Лера не представляла, как бы она справлялась без поддержки тетушки, а Альберт, приходя домой, рад был тому, что в доме порядок, а жена не вымотанная, не злая на весь свет из-за усталости и недосыпа. Когда Коленька немного подрос, супруги уходили в ресторан или в театр, а тетя Зина охотно оставалась присмотреть за ребенком.

– Наша тетя Зина – сущий ангел, – говорила Лера.

– Спасительница, – соглашался Альберт.

Ни он, ни она не задавались вопросом, откуда взялась эта милая, отзывчивая, улыбчивая женщина. Супругам и в голову не приходило, почему прежде никто из них о тетушке и слыхом не слыхивал. Они не знали номера ее телефона, понятия не имели, где она живет, чем занимается, не видели ее профиля в социальных сетях – и это не казалось им странным.

Лера, если бы ее спросили, с уверенностью ответила бы, что тетя Зина – родственница Альберта. А Альберт был убежден, что интеллигентная пожилая дама – это родная тетя его жены.

Все были счастливы и довольны – и Лера, и Альберт, и Коленька.

И та, кого прежде называли Сережей.

В родном городе я не появлялся десять лет, со дня похорон мамы. Отец был жив, но для меня это ничего не меняло, я не навещал его и не звонил. Осуждаете? Не стоит. Этот человек превратил мою жизнь в ад, именно из-за него я сбежал в шестнадцать лет учиться в соседний город. Не остановился на этом, продолжал карабкаться дальше, был упорным, старательным, после техникума поступил в университет в крупном областном центре, окончил его, нашел работу и неплохо преуспел.

Отец же не добился ничего, сначала тянул лямку на заводе, пока он не закрылся, потом перебивался случайными заработками. Пил люто – и не менее люто вымещал на мне и матери свою тоску по неудавшейся жизни. Мог оскорбить, наорать, ударить – в зависимости от настроения и количества выпитого.

Не раз и не два, даже не сто раз я просил мать бросить его, развестись. Квартира принадлежала ей, досталась от родителей. Она могла выставить мужа из дома – и начать все с нуля, дать тем самым шанс и себе, и мне.

Но мать этого не сделала. Болезненная, пустая и глупая жалость к дурному мужу оказалась сильнее сострадания к себе и своему ребенку. Сказать по правде, я презирал ее. И был зол на мать даже сильнее, чем на отца. Он-то кто? Животное, тупое, безмозглое, есть ли смысл обижаться на хорька, что он воняет, или на змею – за то, что жалит? Но мать в моих глазах была человеком с живой душой, и ее трусость, вялость, попустительство ранили сильнее.

Словом, я уехал, как только появилась возможность; мать умерла через восемь лет – сердце отказало. Отец пережил ее на целое десятилетие.

Сосед позвонил и сообщил. Когда-то мы с Вовчиком учились в одном классе, дружили. Он застрял в Гвардейске – так называется наш городок, по-прежнему жил этажом выше, и мы порой лайкали фото друг друга в соцсетях. Вовчик трудился в автомастерской, был разведен, как и я, написал, мол, так и так, батя твой отъехал, приезжай хоронить.

Вот я и явился.

Родные пенаты встретили меня как чужого. Это было не возвращение домой, а посещение музея собственного прошлого. Давно закрытого музея.

Ряды панельных пятиэтажек, серые сугробы, надписи: «Парикмахерская» и «Сосиски в тесте», нечищеные тротуары, вереницы машин, унылые лица прохожих. Я вышел из автобуса с одним чемоданом, надолго задерживаться не собирался, но, конечно, как пойдет. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

На здании администрации висел баннер: «С Новым годом!» Сейчас март. Гвардейск, как обычно, застрял, не поспевая за ходом времени.

Отец (как и я когда-то) жил в одном из вышеупомянутых пятиэтажных домов. Не изменилось ровным счетом ничего, и это было немного жутко. Жизнь ведь не должна стоять на месте.

А тут – все те же кривые горки, качели, похожие на виселицы, разбитые скамейки, клумбы из покрышек, магазин «Хлеб», бабушки на лавочках. Хотя, конечно, бабушки уже другие, произошла смена караула.

В подъезде воняло куревом, кошками, плесенью и готовящейся едой. Я поднялся по ступеням, достал ключ, но отпирать замок не потребовалось: дверь была открыта. Видимо, чтобы желающие проститься легко могли это сделать.

Только вот скорбящих посетителей не было, и я ничуть не был этому удивлен.

– Здоров, Митяй, – поприветствовал меня Вовчик, спускаясь по лестнице.

Я сказал ему, когда приеду, и он, видно, ждал, решил встретить. Это оказалось неожиданно приятно.

Мы пожали друг другу руки. Вот уж кто изменился, так это Вовчик: из тощего, жилистого парня превратился в плотного, коренастого мужика. Круглое лицо заросло щетиной, но улыбка была все та же – лукавая, немного нахальная.

– Что, не узнал? – Вовчик хохотнул и шлепнул себя по животу. – Трудовая мозоль! А ты, смотрю, тоже не молодеешь.

– Не мы такие – жизнь такая, – отшутился я.

Конечно, и я тоже изменился. Половина головы седая в тридцать пять лет. Но не красить же волосы! А сильнее всего выдают возраст глаза, вы замечали? Чем дольше живешь, тем больше тоски во взоре (независимо от того, счастлив ты или нет), и немой вопрос, будто не пойми кого спрашиваешь: и вот так проходит жизнь? А что же дальше?

Из мебели в квартире остались вешалка в прихожей, кухонный стол и шкафчики, табуретки и продавленный диван. Занавески напоминали половые тряпки. Вместо люстр и светильников – голые лампочки. Отец, видимо, решил, что этого минимума вполне хватит, распродав остальное за ненадобностью.

– Без излишеств, – снова хохотнул Вовчик, который не растерял веселого нрава.

Отец лежал в гробу, гроб стоял на тех самых уцелевших от распродажи табуретках. Лицо восковое, похудел и высох папаша до неузнаваемости, но при этом выражение спокойное, умиротворенное даже. Мне подумалось, может, он рад, что наконец выбрался из этой дыры, пусть и таким радикальным способом. Хотя его-то как раз, должно быть, все в жизни устраивало.

Похороны прошли быстро и по-деловому. Присутствовали пять человек, включая покойного. Я, Вовчик, священник и еще какой-то доходяга, который бил себя в грудь и утверждал, что он лучший друг отца, а тот «вот такой был мужик» – и тряс большим пальцем, показывая, какой именно.

Помянули отца мы с Вовчиком вдвоем, в ближайшем кафе. «Лучшему другу» я дал на бутылку, и он прослезился, благодаря меня. Полагаю, не возражал бы ежедневно предавать земле своих приятелей.

– Теперь что делать будешь? – спросил Вовчик. – Квартиру продашь?

Я кивнул: не жить же тут. От матери квартира давно перешла по завещанию ко мне, отец был в ней только зарегистрирован. Так что я мог распорядиться недвижимостью по собственному желанию в любое время.

Время, очевидно, пришло.

– Надеюсь, купит кто-то. Побыстрее бы, – проговорил я.

Деньги были нужны. Если честно, очень.

Вовчик пожал плечами.

– Купят, почему нет? Район нормальный, этаж второй, двушка. Найдутся охотники.

Проводив захмелевшего вскоре Вовчика, я подошел было к своей двери, но подумал пару секунд, повернулся и направился вниз по лестнице. Идти в пустую квартиру, откуда недавно вынесли гроб с телом, не хотелось.

Были бы лишние деньги, снял бы номер в гостинице или квартиру, пока улаживаю дела с продажей. Но денег не было, лишних тем более.

Полгода назад компания, где я работал, обанкротилась. Мы все оказались на улице, ни выплат, ни накоплений. Это был второй удар за последние три года – посыпалось что-то в жизни, сломалось. Жена мне изменила: я пахал, выплачивая ипотеку и зарабатывая нам на хлеб с маслом, она тоже времени зря не теряла. Банально, тупо, но я ни о чем не подозревал, пока не увидел своими глазами. Особенно погано, что жену я любил.

Квартиру после развода мы поделили, и я остался в однокомнатной на окраине. Мог бы сказать, с разбитым сердцем, но не скажу. Как узнал о ее предательстве, сердце мое не разбилось, а закаменело. Так и живу с той поры с камнем. Но ничего, привык, а потом работу потерял – и совсем тяжко стало.

Ладно, это мелочи, найдется что-то рано или поздно, квартиру продам – полегче с финансами будет.

Я шел по городу, отмечая про себя, что все-таки есть, есть перемены: магазин «Радуга» стал ломбардом. Кинотеатр превратился в складской комплекс. Вырос новый торговый центр «Гвардейск».

Погрузившись в свои мысли, я механически переставлял ноги, и они сами привели меня к школе, где я когда-то учился. Здание стояло в конце улицы, на фасаде по-прежнему висела табличка: «Средняя общеобразовательная школа № 3», но было очевидно, что никто там давно не учится.

Здание было заброшено. Вот и еще одна перемена в облике города. Народу, вероятно, все меньше, бегут люди из гостеприимного солнечного города Гвардейска, вот и некому стало сидеть за партами в школе номер три. Или на ремонт закрыли, да так и не открыли.

Впрочем, какая разница.

Футбольное поле напоминало обычный пустырь, сбоку приткнулась обрушившаяся теплица. Сам не зная, зачем, я поднялся на школьное крыльцо. Чего меня понесло в заброшенное строение? Наверное, дурацкий инстинкт, как у кинговских героев – совать нос в пасть к монстру, даже если знаешь, что зубы у него острые.

Дверь была закрыта. Мне бы уйти, но я обошел здание и проник внутрь через другую дверь, которая вела в спортзал. Она была тоже плотно прикрыта, однако не заперта на замок.

Внутри пахло сыростью, мокрым мелом, старым линолеумом и тем специфическим холодным душком, который бывает только в пустых учебных заведениях. Мне пришло в голову, что это запах вчерашнего дня, ушедшего навсегда детства.

Грязные полы, пустой вестибюль, длинные коридоры, выкрашенные облупившейся серой краской. Я усмехнулся, увидев уцелевший чудом плакат, изображающий двух жизнерадостных первоклассников. Покивал призыву «Берегите природу, это наш общий дом». Хмыкнул при виде пустующего стенда «Наши выпускники – гордость школы» (очевидно, гордиться школе некем). Вспомнил, как мы с пацанами убегали за угол, а завуч ловил нас и заставлял отдать сигареты. Как я впервые поцеловался – с Ленкой Тимошиной, кудрявой и симпатичной. Потом она вышла замуж за Вовчика. Теперь они разведены.

Я поднялся по лестнице на второй этаж: там был когда-то мой класс. Наша классная, Эльза Ивановна, преподавала математику и была женщиной мягкой и необидчивой.

Двери кабинетов были распахнуты настежь. Тут и там валялись пивные банки, обертки, фантики, еще какой-то мусор. Очевидно, я был не единственным посетителем: подростки и разные маргиналы приходили сюда приятно провести время. Сейчас в здании было пусто, тихо, но ближе к ночи могут явиться гости, и лучше бы мне с ними не сталкиваться, мало ли.

Пора уходить, решил я, но вместо того, чтобы повернуться и пойти обратно к лестнице, все-таки дошел до кабинета математики.

«Ребята, ну так нельзя, имейте совесть, в конце концов», – раздался в ушах голос Эльзы Ивановны, и я улыбнулся. Интересно, жива ли она?

В кабинете было не совсем пусто: три парты, которые словно бы забыли забрать, разбитый учительский стол, доска на стене, а еще – стенд.

Я подошел к нему не сразу, сперва прошелся по классу, а когда подошел, то подумал, уж не сплю ли я, часом.

На стенде висела фотография. Не старая, черно-белая, выцветшая, а вполне современная, сделанная недавно, хотя и в плохом качестве. Я подошел ближе, присмотрелся.

– Какого хрена, – прошептал я.

Дело в том, что это был мой снимок. Я стоял в этом самом классе – и на мне была та самая одежда, что сейчас: темно-синяя куртка на меху, ботинки, шапка. Руки в карманах. Привычная седина. Напряженный взгляд, плотно сжатые губы, складка между бровей.

Кто-то сфотографировал меня и повесил снимок на стенд. Хорошо, но ведь я только что вошел в класс, впервые после выпускного – и фотография уже висела! Это ведь невозможно!

Я завертелся на месте и наткнулся на одну из парт. Обернулся и увидел, что на ней лежит телефон. Старенький кнопочный аппарат с трещиной через весь экран. Секунду назад его не было, готов руку на отсечение дать!

Сердце колотилось так, будто кто-то бил молотком в грудь изнутри.

Первая мысль была: коллекторы.

Долги у меня есть. И немаленькие. Туго было с деньгами, взял в одной из контор, которая предлагает здесь и сейчас под грабительский процент, двести тысяч, думал, смогу быстро вернуть, но не вышло, и они превратились в шестьсот. Так что же, ловкие ребята нашли меня здесь? Приехали в эту глухомань, выследили, устроили перформанс, чтобы довести до инфаркта?

Вторая мысль – меня разыграли. Может, Вовчик?

Третья – что я схожу с ума.

– Эй! – крикнул я в пустоту. – Кто здесь? Слышите? Это не смешно!

Тишина была мне ответом.

Я повернулся к стенду, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию, однако меня ждал новый удар: снимка не было!

Почудилось? Но с каких пор мне стало мерещиться?

Может, и телефон исчез? Нет, лежит на месте, как лежал. Я схватил его – аппарат был тяжелым и холодным, как надгробный камень. Я нажал на кнопку включения – экран остался мертвым.

– Ладно, – пробормотал я. – Ладно. Спокойно. Заберу это с собой.

Из школы выбрался почти бегом. Казалось, из каждого темного угла на меня смотрят чьи-то глаза.

Квартира, где умерли отец и мать, место, которое я ненавидел с детства, откуда мечтал свалить, была не лучшим местом, чтобы привести нервы в порядок и все обдумать, но другого места не было. Я закрылся на оба замка. Задернул грязные занавески, стал расхаживать по комнате.

Думал, думал, но так ни до чего и не додумался. Выпил воды из-под крана, присел на диван и незаметно заснул. Снилось, будто кто-то ходит по квартире босыми ногами и дышит мне в затылок.

Проснулся среди ночи – что-то загудело, а потом затренькало. Телефон! С вечера я положил его на кухонный стол. А теперь он сам по себе включился.

Я встал с дивана, в кухню вошел опасливо, словно там притаилось хищное животное.

Экран светился. Заряд – 100 процентов. Как?! Каким образом устройство могло зарядиться?

На экране повисло фото – зернистое, отвратительного качества, снятое на этот телефон. Я видел школьный коридор – пустой и темный. Оказалось, что в галерее несколько снимков, на следующем была лестница, по которой я спускался несколько часов назад, а на третьей – мой бывший класс, кабинет математики.

У доски стоял единственный ученик – я сам. Не ребенок или подросток, а я нынешний.

До самого утра заснуть я больше не смог. Мошенники, какие-то сволочи издеваются – так решил в итоге. В соседнем доме в былые времена сидел участковый, может и сейчас он там? Я решил сходить, узнать: возможно, какая-то новая фишка у преступников, новый вид развода честных граждан?

Участковый был совсем молоденький, не заматеревший еще, такой не развернет с порога. Он и не развернул, но помочь ничем не смог, хотя выслушал внимательно.

– Нашли в третьей школе, говорите? – Он почесал шею. – А школа закрыта пятый год.

– Я знаю.

– Чего вы туда полезли тогда?

– Ностальгия.

– Ясненько. – Парень долго вглядывался в фотографию на экране. – Фотомонтаж. Сейчас кто угодно это сможет.

– Аппарат же старый, – возразил я.

Он пожал плечами.

– Ну мало ли. – Полицейский внимательно посмотрел на меня. – Вы сказали, поминки были, отца похоронили. Выпивали вчера?

Хорошо еще, что я не поведал ему про появившуюся на стенде и пропавшую фотографию.

– Я не употребляю алкоголь. И никакой запрещенки не употребляю тоже.

– Это хорошо, – одобрил участковый. – Идите тогда домой. Ничего же страшного не произошло.

– Но как же ничего страшного, когда…

– Гражданин, это монтаж! Понятно вам? Глупая шутка. Успокойтесь.

Успокоиться я не мог, полицейский ни в чем меня не убедил.

Идти было некуда – только домой. В животе заурчало, я вспомнил, что не ел ничего со вчерашнего дня, зашел в магазин.

Купил кое-чего по мелочи, чтобы не слишком ударило по скромному бюджету, а когда расплачивался на кассе, услышал пиликанье. Сунул руку в карман, достал свой телефон – не сразу дошло, что это не он звонит.

Трезвонил найденный в школе допотопный аппарат. Я взял его в руки. Оказывается, это не звонок, а уведомление, что пришло сообщение. Мало того, в галерее появилось новое фото.

– Я думала, сейчас уже таких телефонов ни у кого нету, – кассирша стрельнула густо подведенными глазами и улыбнулась.

Не найдя в себе сил ответить остроумно, я отошел в сторону, и она обиженно отвернулась. Лицо, кажется, знакомое. Может, бывшая одноклассница? В любом случае, не до нее.

Сообщение было дикое: «Убийца мертвец».

Без знаков препинания. А на фото – я сам, на диване. Глаза закрыты, ноги поджаты. Сплю. Этой ночью! Боже! Кто-то был в квартире минувшей ночью! Так, стоп, что это? В углу комнаты, рядом со мной, – тень. Высокая, бесформенная. Конечность, похожая на сухую ветку, зависла в паре сантиметров от моего затылка.

Только добравшись до дома, я сообразил, что забыл пакет с продуктами возле кассы. Черт с ним, есть в любом случае уже не хочется.

– Привет, братан, – услышал я.

Вовчик. Вышел из подъезда, смотрит, улыбается. Через секунду взгляд его упал на мою руку, в которой все еще был зажат старый телефон, и я увидел, как меняется выражение его лица.

Друг детства побледнел и прикусил губу, глаза выпучились, он шумно сглотнул.

– Вовчик? В чем дело?

Тот покачал головой, мол, все нормально.

– Не ври. Ты в курсе, что это за телефон! Не отпирайся!

Я шагнул к нему, и Вовчик отшатнулся, словно испугавшись, что я его ударю.

– Чей это телефон? – заорал я. – Ты знаешь, что происходит!

Вовчик трясся так, что это казалось наигранным, однако я понимал: он не притворяется, да и зачем? Наоборот, Вовчик изо всех сил старался взять себя в руки, только у него не получалось.

– Ты где это взял? – сумел он выговорить.

– В нашей старой школе.

– З-зачем?

– Что – зачем? Зачем я туда пошел? Не знаю, ноги понесли, какая разница? Какое ты имеешь отношение ко всему этому?

– К чему? – прошептал Вовчик и побледнел еще сильнее, хотя это уже казалось невозможным.

Я коротко рассказал про фотографию на стенде и снимки в телефоне.

Вовчик обхватил голову руками и пошатнулся. Не будь меня рядом, грохнулся бы. Я подтащил его к стоявшей рядом скамейке, и Вовчик упал на нее, все так же держась за голову.

– Я не хотел! Думал, врет или выдумывает, – пробормотал мой школьный приятель.

– Чего не хотел? Кто врет?

Мне стали надоедать обрывки фраз и недомолвки, о чем я и собрался уже сказать Вовчику, но тут он сделал невозможное – разрыдался! Вместе со слезами из него буквально хлынул поток речи.

– Я не хотел! Выпил, было дело… Темно еще было, десять вечера. Я с того раза пьяный не садился за руль, ни-ни, честное слово!

– Ты сбил человека? – Догадаться было несложно.

– Да, – выдохнул Вовчик. – Около школы нашей. Она еще тогда не была заброшена, последний учебный год работала. Это в апреле было, в июне ее закрыть собирались.

– Кого ты сбил? Ребенка?

Вовчик отрицательно покачал головой.

– Друга твоего бати, – тихо сказал он. – Ну как друга? Собутыльника. Твой старик тогда сторожем школьным работал, ночным. Тот мужик к нему шел. Когда все случилось, я из машины вышел, стою, ничего сообразить не могу. Твой батя подоспел. Редкий, знаешь, случай: трезвый. Еще не успел принять на грудь, приятель как раз с бутылкой к нему шел. Я в полной прострации, телефон достал – в полицию звонить собрался. А твой батя вдруг спокойно так мне говорит, мол, ты что же, Вова, из-за пьяницы себе жизнь сломать хочешь? Я на него вытаращился, а он: «Колян конченый человек был, у него цирроз, отбросил бы копыта не сегодня, так завтра. Но для закона это роли не сыграет. Сядешь, как миленький, как будто академика сбил, а не алкаша подзаборного. Ты нетрезвый за руль сел, впаяют срок – мало не покажется». Я молчу, слушаю, потом говорю: «А что делать-то?» Смотри, отвечает он, никого нет, почти ночь, дождь льет, все следы смоет. Никто не узнает ничего – здесь только ты да я. Зароем труп, никто никогда не догадается. А сморчка этого и искать не станут, Колян один в трущобе на улице Кирова живет. Когда приходит, когда уходит, куда – бог весть. Ни искать, ни беспокоиться о нем не станут. Был человек – нет человека.

– Выходит, он тебя убедил? – спросил я.

Вовчик кивнул.

– В теплице мы Коляна зарыли, там никто копать, искать не стал бы. Туда никто не совался, но мы для верности еще столбы деревянные подпилили, теплица рухнула, стеклом все засыпало, так и стоит, может, ты видел.

Да, я видел.

– Значит, не…

– Погоди ты, – убитым голосом сказал Вовчик. – Начал, так доскажу. Вырыли мы яму, стали в нее мертвеца затаскивать, а оказалось, не мертвец это никакой! Жив был Колян-то! – Вовчик снова затрясся. – Застонал, забормотал. Я, дурак, и не проверил, думал, он точно труп, а он…

– Ладно, ясно, и что вы сделали?

Вовчик затравлено поглядел на меня.

– Я хотел в больницу! А батя твой опять завел: нанесение тяжких телесных, по пьяни, еще и с дороги сбитого убрал – а зачем? Дело-то совсем керосином пахнет! Но я на своем настаивал, и тогда он говорит: «Вызывай ментов, скорую, только я тоже молчать не стану, скажу, ты моего друга сбил и меня подговорил закопать тело, угрожал». А я ж говорю, я нетрезвый был, соображал туго, пока раздумывал, он схватил лопату и…

Мне стало в буквальном смысле дурно. Затошнило, голова закружилась. Поверить невозможно! Знал я, что папаша – старая сволочь, но чтобы такое сделать!

– Убил он его, Коляна-то. И мне говорит, скажу, это ты его укокошил, твое слово против моего будет, только мне он друг-приятель, с бутылочкой в гости шел, а ты пьяный ехал и погубил невинного человека, а когда понял, что тот жив и заяву может накатать, прикончил хладнокровно! Посмотрим, говорит, кому веры больше будет.

– Но зачем? – спросил я. – Зачем отцу было это делать?

– Затем, – буркнул Вовчик. – На всю оставшуюся жизнь дойная корова у него появилась. Ты не подумал, как он на копеечную пенсию жил, не работал, продать уже нечего было – а пил при этом каждый день, ел что-то? Несколько лет я твоего папашу, скотину эту кормил и поил! Он знал, кишка у меня тонка его грохнуть или пойти признаться, так и тянулось!

Вовчик сник.

– А за пару месяцев до смерти он приходит ко мне утром, весь белый, губы дрожат, в глазах, клянусь, слезы. Говорит, ночью ему покойник явился. Иди, говорит, признайся, убийца, пока не поздно. Облегчи душу исповедью, тебе же скоро самому на тот свет. Я решил, он поддал с утреца, но нет. С того дня он мне постоянно говорил, мертвец его преследует: возле изголовья стоит, из каждого угла смотрит, даже в окно по ночам заглядывает. Честно – я решил, совесть его мучает. Еще подумал, он с меня больше денег стрясти хочет, но он ничего не просил. А за день до смерти позвал к себе. Покажу, говорит, кое-что. Я прихожу – на столе телефон. Вот этот самый. – Вовчик покосился на старый аппарат, который я так и держал в руке. – Батя твой говорит: «Коляна это телефон. Сто пудов. Мы его вместе с ним закопали. А я проснулся – телефон на столе. А в нем фотографии». Посмотрел я, фотографий не увидел, твой отец их успел удалить. Только, говорит, они все равно потом появляются, пробовал уже удалять.

– Ты поверил ему?

Вовчик вздохнул.

– Сам не знаю. С одной стороны, он точно не врал, искренне говорил, но с другой – фотки ему могли показаться, он все мозги пропил, а сам телефон мог быть чей угодно. Я же не запомнил, что у Коляна было, а чего не было.

– Дальше что? – спросил я.

– Помер он. И я телефон к нему в карман положил. – Вовчик уставился на меня. – Не могло его в школе на парте быть, он у твоего мертвого отца в гробу должен лежать, вместе с ним самим!

Я собрался сказать, что это мог быть другой телефон, просто кто-то в курсе трагедии и разыгрывает участников с известной лишь ему целью, но Вовчик прошептал:

– Телефон тот же. И модель та же, и трещина, и – посмотри сам! – на задней панели наклейка маленькая. Улыбающаяся рожица желтая.

Я перевернул телефон и увидел крошечный смайлик. И прежде его видел, внимания особого не обратил.

– Мертвый Колян хочет справедливости. Хочет, чтобы тело его похоронили, упокоиться не может, – все так же шепотом произнес Вовчик, и я подумал, что в его словах может быть доля истины.

Отец умер, так и не признавшись в совершенном преступлении, не раскрыв секрет заброшенной школы. Это, очевидно, предстояло сделать мне.

– В ментовку пойдешь? – спросил Вовчик и прибавил: – Иди, все правильно. Я сто раз пожалел, что сотворил это. Вызвал бы ментов, Колян ведь жив был, его бы спасли; может, и бухать он перестал бы, пожил еще. Отсидел бы я свое, а может, и не пришлось бы, кто знает, лишили бы прав, штраф, то да сё, какие там у нас законы насчет этого? Не важно сейчас. А так… Совесть меня постоянно грызла, каждую ночь вспоминал, как батя твой Коляна… лопатой. Пить стал сильно, раньше-то так, по праздникам, а после того случая заливал за воротник будь здоров. И Ленка ушла, и на работе не ладится. Му́ка одна.

Так-то оно так, подумалось мне, но ведь заплатил ты сполна и раскаялся, жизнь тебя наказывает. Кто ж я такой, чтобы последний гвоздь вколачивать, на друга доносить? Но и Коляна в яме гнить, как собаку, не бросишь. К тому же он теперь меня в покое не оставит.

– Давай вот как поступим, – решил я. – Пойди и сам расскажи, как есть. Признайся, покажи, где тело. А я подтвержу, скажу, отец мне звонил и говорил об этом, но я не поверил пьянице, значения не придал.

Так мы и сделали. Вовчик камень с души снял, в тюрьме сидеть не пришлось, условным отделался. Пить бросил – вообще в рот ни капли не берет, слово дал, держит до сих пор.

Телефон Коляна мы прикопали в землю, рядом с его могилой.

Вернули, так сказать, владельцу.

Там он и остался. Больше мертвец меня не тревожил. Упокоился, видно.

Квартиру мне удалось продать быстро. Я уехал из родного города – теперь уже навсегда. Выплатил долг, живу неплохо, небольшое дело открыл, на ноги встал.

Чего и вам желаю.

То, что произошло – моя ошибка, моя вина, только моя. Что бы ни говорили другие, я знаю это точно. Да, звучит шокирующе, и кто в наши дни поверит в такое, ведь мы современные люди, используем нейросети, живем в мире интернета, вышек сотовой связи, скоростных поездов и электромобилей.

Но знайте: внешние обстоятельства и чудеса прогресса ничего не меняют. Древнее зло может добраться до каждого. Оно живо – и оно вечно. А если ты позволишь ему приблизиться, пиши пропало. Я позволил – и поплатился.

…Началось все давно, мне было тогда одиннадцать лет. Каждый год я приезжал летом в деревню, где жила бабушка – мать моего отца. Тот год стал последним: бабушка умерла, и отправлять меня погостить стало не к кому. Дом в деревне чудом удалось продать, про Валерьяновку забыли, наверное, все родственники, кроме меня. Лучше было бы и мне забыть, но я никогда не смогу.

Итак, каждое лето, с тех пор как мне исполнилось шесть, я гостил у бабушки. У нее был большой бревенчатый дом с просторным садом и двором, где стояла собачья будка и жил мой любимец Джек, на редкость симпатичный лохматый пес.

Родители привозили меня в деревню, целовали в щеку и наказывали вести себя хорошо, слушаться бабушку и не шалить. Я был спокойным, воспитанным, послушным мальчиком, так что они могли бы и не говорить этого. Читал книжки, качаясь в гамаке, подвешенном между двух яблонь, помогал бабушке полоть грядки, играл с Джеком, учил его давать лапу, а еще, конечно, водился с мальчишками, которые жили по соседству – Митей и Колей. Митю, кстати, я считал лучшим другом, мы и живя в городе общались, ходили в один кружок по авиамоделированию.

Так и шло лето за летом, с небольшими изменениями; время словно застыло в Валерьяновке: все те же фотопортреты на стенах, желтые обои в цветочек, полосатые половики, бабушкины пироги с ягодами или капустой, телевизор на комоде, тенистый сад.

Так было, пока не настал день, изменивший меня и бросивший черную тень на всю мою дальнейшую жизнь.

Случилось это третьего августа. Родители должны были забрать меня накануне, но что-то у них не сложилось, изменились планы, и мой отъезд отложился на пару дней.

Сейчас я думаю, нет, я убежден, что случайности неслучайны, и произошло то, что должно было произойти; некие таинственные силы уже отметили меня. Но в то далекое лето я обрадовался. Как и говорил, мне нравилось в деревне, я любил бабушку и был счастлив задержаться еще на некоторое время.

Правда, как выяснилось, Митя заболел, поэтому, выйдя на улицу погулять, я обнаружил только Колю, а рядом с ним – незнакомого мальчика, который на вид был на пару лет старше нас.

Ну то есть Ларик, так все его звали, полное имя – Илларион, был мне немного знаком: тоже жил в деревне, но не только летом, как Митя и Коля, а постоянно, ходил в местную школу, его мать была продавщицей в здешнем магазине. Однако, зная о существовании друг друга, мы не общались. У Ларика вообще, кажется, не было друзей, он считался немного чудным, был угрюмым и необщительным.

Потому я удивился, увидев его, но в целом не был против провести время вместе. Мы сходили на озеро, поиграли во что-то, а потом Ларик внезапно спросил, были ли мы в мертвой деревне.

О существовании деревни, разумеется, знали все, и я тоже. Располагалась она за лесом и полем, то есть довольно далеко. Бабушка говорила, люди оставили ее давным-давно, много лет назад, и ничего там нет, кроме жалких руин, печных труб и заросших травой и кустарником дворов.

Разумеется, я там не был, как и мои приятели, да и желания такого не испытывал – что там делать?

Однако у Ларика имелись свои представления на этот счет.

– Вы не местные, – важно сказал он, – а родственники ваши, небось, побоялись правду сказать. Подумали, вы несмышленые малыши. Городские неженки, что с вас взять. Напугаетесь, в штанишки надуете.

Мы с Колей переглянулись. Что еще за дела?

– Ничего мы не неженки, – возразил я.

– А не забоитесь сходить в мертвую деревню? – спросил Ларик.

– Чего в ней делать-то? – пожал плечами Коля. – На развалины смотреть?

Ларик засмеялся.

– Вы хоть знаете, почему деревня стала мертвая? Думаете, просто так оттуда люди ушли? А вот и нет! Ведьма всех извела! – торжествующе провозгласил он. – В той деревне жила самая страшная черная ведьма на свете.

Мы с Колей решили, он нас разыгрывает. Кто верит в ведьм? Их же не бывает! Но Ларик говорил серьезно.

– Она могла любую порчу навести, сглазить, присушить парня к девушке и наоборот, развести любую пару. Засуху вызвать или дождь. А ночами превращалась в свинью с человеческим лицом и нападала на прохожих. Кто увидит ее, заболеет и помрет.

Ларик торжествующе посмотрел на нас с Колей, но мне не было страшно. Скорее, смешно. Свинья с человеческим лицом, надо же! Умора.

– Зря ржете, – сердито сказал Ларик. – Со всей округи к ведьме обращались люди, за помощью шли. Думали, ничего такого страшного, магия может помочь вылечиться, решить разные проблемы, так почему нет? Но никто не задумывался, что ведьма творила ужасные вещи, а все эти привороты и порчи – то была мелочь. Ведьма отдавала человеческие души дьяволу, вот что! Это не сразу выяснилось.

– И как же она это делала? – спросил я.

– А очень просто. Крутила с мужчинами и парнями, приманивала их – это ей ничего не стоило. Каждый думал, что он один такой, кто ходит у нее в любовниках, скрывал от остальных. А как заканчивались отношения, так и забывал, что они вообще были. А потом эти мужчины женились, у них рождались дети. – Ларик выдержал паузу. – Дети, которых рожали их жены, были кошмарными! Уродливые – кто без глаз, кто без кожи, кто без рук, холодные, посиневшие, как мертвецы, они выли, как звери, а вскоре умирали. Несчастные матери вскоре тоже умирали или сходили с ума, а мужчины начинали болеть и долго не жили.

– Может, в тех краях радиация. Или вода плохая. Или кислотный дождь прошел! – сказал Коля, скептически скривив губы.

– Никакая не радиация, а проделки ведьмы, – возмутился Ларик. – И когда это стало ясно, когда мужчины эти вспомнили, что у них была связь с ведьмой, они решили ее уничтожить. Ворвались к ней в дом, вытащили во двор и казнили. Закопали в землю живьем. Так и сгинула ведьма. Но только это не спасло деревню. Люди не могли больше жить в проклятом месте. Они все ушли, покинули свои дома. Вот и получается, что ведьма извела жителей: одни умерли, другие сбежали. Обезлюдела деревня. Но говорят, неупокоенный дух мертвой ведьмы так и обитает в пустой деревне.

Мы с Колей примолкли, не зная, что сказать, история и правда была жуткая. А Ларик предложил сходить в мертвую деревню. Если, конечно, нам не слабо.

– Взглянем – и назад!

– Ты что же, до сих пор там не побывал? – спросил я.

– Бывал, и даже много раз, – заявил Ларик. – Все трусят, а я ездил на велике.

Будь мы с Колей старше и умнее, нам бы, конечно, не пришло в голову поехать в то место, поддаться на слабо. И Митя отговорил бы, не лежи он в тот день с высокой температурой: Митя был из нас троих самый рассудительный.

Однако сложилось так, как сложилось. Ларик сумел убедить нас с Колей поехать и взглянуть на мертвую деревню своими глазами.

– Мы быстро! Там круто! – азартно говорил он, а когда увидел наши колебания, презрительно плюнул, дескать, так и знал, что вы трусишки.

В общем, мы сели на велосипеды и покатили в лес. Ехали по тропе, а потом, когда добрались до опушки, велосипеды пришлось бросить: по полю требовалось идти пешком, проехать не получилось бы.

Дело шло к вечеру, было около четырех часов, и я сомневался, сможем ли мы вернуться домой к ужину, но поворачивать назад было поздно. Короче говоря, добрались мы до деревни: пересекли поле и увидели ее.

Первое, что я почувствовал, было удивление. Ларик обманул нас: деревня-то вовсе никакая не мертвая. Самая обычная, не на что смотреть. Дома стоят такие же, как в Валерьяновке, и заборы один в один, и улицы, и лавочки у ворот.

– Ты чего насвистел? – возмущенно спросил Коля. – Деревня как деревня, ради чего мы сюда тащились?

Ларик, похоже, и сам был потрясен. Тут-то и выяснилось, что он наврал, не был здесь никогда. Так растерялся, что от неожиданности сказал правду.

– Меня мамка убила бы, если бы узнала, что я сюда сунулся. Клянусь, все про деревню так и есть: ведьма тут жила, а потом все жители отсюда ушли! И про страшных младенцев правда, и про остальное.

Но веры Ларику у нас уже не было. Мы собрались пойти обратно – чем тут заняться? На что любоваться? И солнце уже к закату клонилось, и устали мы, и дома нас ждали, а еще ведь обратная дорога часа два.

Ушли бы, наверное, но снова вмешался Ларик.

– Говорю же вам, это не простая деревня, – тихо сказал он. – Неужели сами не видите?

Я хотел сказать, что ничего такого особенного не вижу, но как открыл рот, так и закрыл. Потому что понял, о чем говорит Ларик.

Тишина и безлюдье – вот что бросалось в глаза. В деревнях живут люди, а люди – это шум, крики, смех, разговоры, рев двигателей. Собаки лают, петухи кукарекают, коровы мычат.

А тут – ничего. Ни звука.

Но ладно бы только это! Дома казались пустыми. Мы втроем шли по улице и не видели ни одного жителя. Никто не копошился в огороде, не сидел на скамейке, лузгая семечки, не выбивал половики во дворе. Не ездили автомобили, не резвились дети.

Деревня была необитаема – и это было странно и пугающе. Чистенькие домики, ухоженные сады и огороды – и полное отсутствие людей. Куда они подевались?

А потом произошло еще нечто жуткое. Чуть впереди, метрах в пяти, прямо с неба перед нами упала птица. Обычный голубь, который свалился с высоты на наших глазах, подергался и затих.

Никаких сомнений: он пролетал над зловещей деревней – и по неведомой причине рухнул замертво.

– Когда мы в самом начале деревни были, я видел собаку, – еле слышно проговорил Коля. – Дохлого пса.

– Мало ли дохлых псов… – начал я, не желая признать вслух то, что уже понял.

Но Ларик прервал меня.

– Колька прав. Животные и птицы, которые сюда попадают, умирают! Потому что атмосфера отравленная!

– Глупости, – из упрямства, без убеждения сказал я.

Но был уверен: если мы обойдем всю деревню и приглядимся повнимательнее, то увидим немало трупов животных и птиц. Мне стало страшно до ужаса, захотелось оказаться подальше отсюда, и поэтому я обрадовался, когда Ларик произнес решительно:

– Ребята, пойдемте. Надо убираться.

Сказал, как герой американского боевика, и в другое время это могло бы показаться смешным. Но не в тот момент.

– Да, хватит с меня, – поддержал его Коля. – Пошли.

Мы развернулись, собираясь пойти обратно. Нам изначально не стоило забираться так далеко. Увидели, что с деревней не все ладно, нечего было заходить, следовало сразу назад идти!

Повернулись мы, намереваясь сделать ноги, и увидели ее.

Она стояла посреди улицы, очень близко. Непонятно, как умудрилась подкрасться настолько незаметно, неслышно. Впрочем, чего же непонятного? Ведьме это проще простого сделать.

Но про то, что перед нами появилась ведьма, я подумал уже после, а в тот миг и мысли подобной не появилось. Что-то – ее чары, что же еще! – затуманило мой мозг, и я видел стоящую в нескольких метрах от меня милую, опрятную старушку.

На ней было пестренькое платье, как у моей бабули, аккуратный белоснежный платочек, а в руках она держала плетеную корзинку. Старушка смотрела на меня и улыбалась так по-доброму, так светло и ясно, что на душе сразу стало спокойнее.

Поразительно, но я совершенно позабыл в тот миг, что рядом со мной стоят Ларик и Коля, что мы находимся в заброшенной деревне, которая минуту назад испугала меня, что мы собирались рвануть отсюда куда подальше.

Ничего этого не было – только покой и тихая радость. Меня даже не удивило, что старушка знает мое имя.

– Данечка, – нараспев, ласково произнесла она, – как хорошо, что ты заглянул ко мне, дорогой мой. А то я жду, жду.

– Ждете? – спросил я. – Меня?

– Конечно. Подойти-ка, мой хороший. Возьми пирожок. Для тебя испекла. Ты ведь любишь с яблочками да с клубникой?

Она сунула руку в корзинку и достала оттуда румяный, чрезвычайно аппетитный на вид пирожок. Протянула мне. Я, не раздумывая, подошел к ней почти вплотную, взял пирожок и откусил.

– Больше всего с этой начинкой люблю, – признался и я причмокнул от удовольствия.

Никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее. Бабушка и мама хорошо готовили, бабулины пироги я обожал, но они сейчас казались пресными и сухими в сравнении с этой сочной начинкой, золотистой хрустящей корочкой и пышным тестом.

– Знаю, что любишь, знаю, а как же!

Я в два присеста проглотил пирожок. Старушка смотрела, как я ем, и улыбалась. Когда пирожок был доеден, я протянул руку, уверенный, что получу добавку, но внезапно все изменилось.

Улыбка старушки из доброжелательной и понимающей стала ехидной и злой. Кожа ее пожелтела, белки глаз покраснели. Тонкие губы изогнулись, прежде белые зубы покрылись коричневым налетом, стали острыми и кривыми.

– Соблазнился? – прошипела она. – Теперь мой! Навеки мой!

Она резко вскинула руку и ткнула меня в лоб крючковатым пальцем с длинным твердым черным ногтем. Едва ее палец коснулся меня, все кругом почернело, свет померк, а в следующее мгновение я обнаружил себя лежащим на траве.

Рядом – Коля и Ларик, такие же ошарашенные, ничего не понимающие, жалкие, как и я. Но самым поразительным было даже не это, не то, что мы валялись на земле. А то, где мы находились!

Непостижимым образом мы очутились на краю деревни. А сама деревня выглядела иначе – наверное, так, как и ожидал Ларик. Нашим глазам предстали заросшие травой, утопающие в зелени руины, в которых с трудом угадывались очертания домов.

– Что за черт! – вскричал Коля.

– Но все же было по-другому, – вторил ему Ларик. – Вы тоже видели, да?

Конечно, мы видели.

– Каким образом мы сюда попали? Стояли ведь посреди деревни, там была улица! – сказал я.

– А еще она была, – дрожащим голосом произнес Коля. – Та женщина.

Мы поглядели друг на друга. Значит, мне точно не померещилось, старуха была и пропала, сгинула вместе с деревней. Во рту еще ощущался яблочно-клубничный привкус, только теперь он казался отвратительным, кислым. С той поры я терпеть не могу яблоки и клубнику.

– Вы тоже ели пирожки? – выпалил я.

Лица моих товарищей вытянулись.

– Пирожки? – переспросил Ларик. – Нет, она меня не угощала, она… – Парнишка внезапно покраснел. – Она меня поцеловала.

– Старуха? Поцеловала? – не понял я.

– Никакая не старуха! Девушка! Самая красивая девушка на свете! – Ларик помрачнел. – То есть сначала была красивая, а потом сделалась жуткая. Глаза провалились, волосы стали жидкие и седые, язвы на коже, морщины.

– То есть, получается, я видел добрую бабушку, ты – красотку.

Мы поглядели на Колю.

– А ты? Кем ведьма для тебя обернулась? – спросил Ларик.

Про то, что это была именно ведьма, мы и не спорили. Мертвая ведьма в мертвой деревне! Хуже не придумаешь.

Коля сказал, что видел женщину, похожую на его маму. Мы знали, что Колина мать умерла, когда он был маленький, его растили отец и мачеха.

– Ведьма что-то дала тебе? Угостила или тоже поцеловала? – спросил Ларик.

– Погладила по голове, – негромко произнес Коля. – Сказала, как я вырос. Будто это и вправду была мама.

Голос его дрогнул, я подумал, что он заплачет, но Коля сдержался.

– А потом она обняла меня, прижала к себе. Мне было так спокойно и хорошо, как будто я шел-шел и пришел в какое-то прекрасное место. Но это было недолго. Я почувствовал запах – мерзкий, тухлый. Отстранился и… Как я мог подумать, что эта тварь похожа на маму? Я забарахтался, а она взяла и толкнула меня, а еще крикнула, что я соблазнился и теперь принадлежу ей!

Кого бы мы ни видели в начале, в итоге ведьма показала нам истинное лицо. Но самое ужасное, что каждый из нас так или иначе прикоснулся к ней, что-то получил от нее: еду, поцелуй, объятие.

В тот день мы, расстроенные, напуганные, ничего не понимающие, побежали обратно, а добравшись, сразу разошлись по домам. Не обсуждали ничего, никому не говорили о случившемся – по крайней мере, я уж точно молчал.

С той поры я не видел ни Ларика, ни Колю. Весь следующий день просидел дома, чувствовал себя разбитым, больным. Бабушка думала, я простудился, хлопотала, переживала, заваривала для меня ромашковый чай, который считала лекарством от всех болезней.

А через день приехали родители и забрали меня в город. Больше я не возвращался в Валерьяновку, как и сказал, бабушка умерла, а дом ее был продан.

Годы шли, я вырос, стал взрослым мужчиной. Можно было бы забыть о случившемся в тот летний день, сказать себе, что нам троим лишь почудилось: жара, усталость, игра воображения сделали свое дело.

Но я знал, всегда чувствовал: все это правда, и я еще столкнусь с последствиями того опрометчивого похода в заброшенную деревню. Ведьма не давала забыть: являлась мне во снах, тянула руки к моему лицу, хохотала над моим страхом.

– Соблазнился! Ты мой! – твердила нечисть, и, как я ни гнал от себя эту мысль, но сознавал: она не отстанет.

Не подозревал только, что последствия окажутся настолько ужасными.

Женился я довольно поздно. Может, подспудно понимал, что не стоит этого делать, то есть вообще никогда не стоит. Но главное – мне нельзя иметь детей, ведь ребенок будет принадлежать ведьме. Она наложит на него лапу, заберет его душу.

Моя жена забеременела – и я позволил себе понадеяться, что все обойдется. Не обошлось.

Все было так, как и рассказывал когда-то Ларик. Новорожденный младенец был ужасен: синяя холодная кожа, похожая на змеиную. У ребенка не было глаз, а крик его напоминал хохот гиены. Наш несчастный сын не прожил и часа, и, думаю, врачи боялись подойти к нему, а когда младенец скончался, вздохнули с облегчением.

С тех пор прошел месяц. Моя жена плачет каждый день. А у меня нет слез – только вина, огромное чувство вины и ужас.

Жена думает, что наш ребенок был серьезно болен, что такова судьба.

Но я-то знаю, что судьбу эту навлек на свою семью сам. А сын мой не болен – его забрала ведьма. Мертвая ведьма из проклятой деревни, которую я сам по глупости когда-то впустил в свою жизнь.

Они ждут. Формально они ждут моего решения.

Говорят, я могу и отказаться – ничего страшного, у меня есть выбор. Но я уверена: они лгут. Им нельзя верить.

Самым лучшим выходом было бы неведение. Но повернуть время вспять, сделать так, чтобы я ничего не знала, не ведала, не находила, невозможно.

…Тетя Нина умерла в возрасте семидесяти девяти лет. Вы можете ожидать от старушки преклонных лет тихой кончины в своей постели, от долгой продолжительной болезни, но все было не так.

Тетя Нина вышла из дома, чтобы купить хлеба. В свои годы она отлично выглядела, была бодра и здорова, жила одна и не нуждалась в помощи. Приготовила обед – потушила мясо в горшочке, собралась сесть за стол и обнаружила, что в доме нет ни крошки хлеба. Не беда, тетя Нина оделась и отправилась в пекарню за углом, где ее знали и обожали, собираясь купить свой любимый ржаной хлеб с семечками.

Только не дошла.

И, отмечу в скобках, теперь я уже не уверена в стопроцентном обожании.

Из-за угла на бешеной скорости выскочил автомобиль и сбил мою бедную тетушку, а после, не сбавляя хода, скрылся. Шел снег, жила тетя Нина в тихом спальном районе, поэтому свидетелей было раз, два и обчёлся. А уж описать автомобиль и тем более водителя не смог никто. Камеры, которые нынче везде понатыканы, ничем не помогли: на том углу, где погибла тетя Нина, их не было вовсе; по камерам, расположенным поблизости, ничего полезного не обнаружили.

А возможно, толком и не искали, зачем напрягаться из-за старушки? Кто-то, возможно, цинично решил, дескать, ее так и так на том свете с фонарями ищут, не померла бы в тот зимний день, скончалась бы все равно через пару лет.

Лихач, обкурился, выпил лишнего – мало ли причин! Уж точно не предумышленное убийство: кому могла помешать милая, безобидная старушка, которую любили и уважали?

Мне ее кончина разбила сердце. Ей-богу, ждешь, что человек, который всю себя, всю жизнь свою посвятил людям, встретит последний час с улыбкой на лице, в окружении близких. Вместо этого ее раскатали в лепешку, удар был такой силы, что с левой ноги слетел сапог, а череп раскололся, когда мою несчастную тетушку отбросило на стену соседнего дома.

Тетя Нина – родная сестра моей бабушки. Покойной уже, она была старше на восемь лет. Так уж вышло, что мы с тетей Ниной – единственные выжившие из всей нашей семьи. Нет, не подумайте, не было никакой катастрофы, катаклизма – ничего такого.

Но папа и мама скончались один за другим от болезней, не дожив и до шестидесяти, у мамы не было сестер или братьев, а папина сестра ушла в расцвете, тоже, кстати, под машину попала. Я единственный ребенок, так и получилось, что мы с тетей Ниной остались одни на свете.

Жили в одном городе, но в разных его концах, виделись не реже раза в неделю, созванивались еще чаще. Я всегда была очень привязана к тетушке, поэтому можете представить, какое впечатление произвела на меня ее нелепая, жуткая, безвременная кончина.

Когда один мой знакомый обмолвился, мол, повезло, ты теперь богатая невеста, я отвесила ему пощечину. И не потому, что мне тридцать два, я не замужем и одинока, а намек на то, что щедрое наследство способно исправить ситуацию, неприличен, а потому, что я и не думала о тетушкиных деньгах и имуществе, жила себе в родительской квартире и мне хватало.

Но вообще, честно говоря, гнусный тип прав. У тети Нины трехкомнатная квартира с прекрасным ремонтом и обстановкой, двухэтажный каменный дачный дом в элитном поселке на берегу реки. Конечно, имелись и счета, и украшения. И еще гараж – про него чуть позже.

Но, как я и сказала, это не было важно, не имело для меня значения, потому что я надеялась, что тетя Нина будет жить еще долго, и я буду есть ее потрясающие булочки с маком и пельмени, рассказывать о своих делах, получать поддержку и одобрение, а ведь это так важно, согласитесь.

С момента, как тети Нины не стало, прошло почти три месяца. Началась весна, и в один из теплых дней я отправилась разбираться с вещами в гараже. Один сосед настойчиво просил продать его, как только я смогу полностью распоряжаться унаследованным имуществом, и предлагал хорошую цену.

В общем, следовало сходить и посмотреть, что там и как.

В том, что у тети Нины вообще имелся гараж, не было ничего странного, у нее и автомобиль когда-то был, она продала машину лет пять назад, когда перестала садиться за руль.

Наверное, тетушка хранила там всякое старье, думала я, отпирая замок и заходя внутрь. В помещении было аккуратно, хотя вещей полно, и я вздохнула про себя, думая, сколько же всего мне предстоит разобрать.

Здесь громоздилась старая мебель – стол, стулья, кресло; стояла лампа на тонкой длинной ноге, напоминающая унылую цаплю, в углу притулился свернутый в рулон ковер, а еще всюду стояли многочисленные коробки и ящики.

Заглянув в некоторые из них, я умилилась, сердце защемило: там хранились письма, грамоты, сувениры, открытки от многочисленных воспитанников тети Нины.

Пришла пора рассказать, кем она была, почему пользовалась большой любовью окружающих. Нина Васильевна Кораблева долгие годы была известнейшей личностью в нашем городе, да и не только в нем. Она возглавляла детский приют «Большие надежды» и сумела организовать все на таком высоком уровне, что для обмена опытом ее приглашали за границу, о ней и «Больших надеждах» сняли несколько телепередач, а уж сколько интервью в журналах и статей в газетах – не счесть.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.