Крайний раз Илья Альков летал на самолете в начале девяностых, в канун развала Советского Союза. До этого, то есть в дни студенческой молодости, им была налётана в небе Сибири и Дальнего Востока не одна сотня часов. Аэрофлот запросто мог бы отметить его скромную персону значком одного из самых активных воздушных пассажиров.

А потом как отрезало: десяток лет Илья просидел в своих Алтайских горах то под коровой – сам доил, то рядышком с ульями, наблюдая за неутомимыми труженицами – пчёлами, а то карабкался на кряжи поночевать у костра в скалистых останцах и пошелушить кедрового ореха или нагрести пличкой черники на альпийских уступах.

Страна трещала по швам, раскалывалась на непривычно-уродливые острова и обкусано-метафизические куски. Хорошо хоть успел до развала построить хозспособом двухэтажный коттедж, завести и обиходить приусадебный участок.

Детей надо было поднимать, твёрдого заработка на городском радио не имел, вот и оброс домашним хозяйством, будто таёжный пень опятами. Илье не только льстило, но и просто радовало душу, что домашние животные – лошадь, корова, телята и поросята, да и дородный красавец-петух, а также куры с гусями, не говоря уже о верном псе Максе и кошке Муське, понимали его с полуслова.

Поставит он Журавушке котелок с овсом, задаст зелёного, душистого сена Малютке, вывалит варёной, намятой с ячменной дроблёнкой, картошки в просторное корыто хряку и его шерстистой подружке, насыплет зерна гусям и несушкам и с удовольствием наблюдает, как его подопечные весело трапезничают в рубленом тёплом хлеву.

Правда, бывало, что и приходилось выравнивать хорошей затрещиной, а то и черенком лопаты или вил, что попадёт под руку, их поведение, если кто-то пытался укусить другого за ворсистый круп, лез в чужое корыто, либо теребил и щипал сотрапезника, отгоняя от еды.

А какие беседы протекали у них при тусклом свете лампочки, прикреплённой под плоским дощатым потолком, и освещавшей все отсеки и перегородки обиталища его мохнатых и пернатых подопечных! Таких внимательных слушателей, как они, еще поискать!

Никогда не перебьют, пока ты делишься с ними своими дневными впечатлениями и новостями. Лишь одобрительно – кто покачивает рогами, пережёвывая очередной пучок сухого клевера, кто-то хрюкнет или гавкнет: продолжай, мол, хозяин, мы внимательно слушаем твои умные речи, только вот гневными филиппиками в адрес нерадивых политиков не стоит разражаться!

Да и сам Альков старался не огорчать своих собеседников, и поэтому о придурках, что, как бесенята, прыгали в те годы по голубому экрану, зазывно и грязно пятнели и лезли в глаза со страниц газет, никогда не упоминал, догадываясь, как могут пострадать от этого яйценосность и привес птиц и животных. На что им людские, накрученные до стрессов, неурядицы и нестроения?

Иногда Илья до того задерживался в хлеву, что дома его теряли и жена посылала дочерей или шла искать сама. Найдя мужа и отца в тесном кругу с животными, домочадцы становились само воплощённое недоумение, но, быстро придя в себя, даже с каким-то любопытством поглядывали в сторону главы семейства: что-то, мол, отец, с тобой не того. Вот и вышло, что Илья, сам не думая, прослыл не только среди своих домашних, но и соседей, человеком загадочным, словно не от мира сего.

Ясным июньским утром состав из четырнадцати вагонов, где на чисто вымытых окнах накрахмаленные лёгкие занавески, а на столиках миниатюрные вазы с живыми полевыми цветами, весело постукивая на стыках колесами, поспешил по однопутке из гор на равнину. По выезду из города дорога петляла по ущельям, повторяя в точности все изгибы и повороты порожистой горной реки, рассекала надвое несколько таёжных деревушек и километров через сто вырывалась на плоскогорный прииртышский простор.

На узловую станцию Локоть, где, будто в пучок, собирались железнодорожные пути с юга и севера, с запада и востока, поезд прибыл часов в шесть вечера. Объявили получасовую стоянку. Илья вышел с попутчиками на перрон размяться и подышать свежим степным воздухом.

Густое синее небо с пурпурным веером перистых закатных облаков, чугунные витые низкие оградки, отделяющие прогретый асфальт перрона от цветочных клумб, путейцы в оранжевых комбинезонах, обстукивающие вагонные колёса молоточками с длинными ручками, гуляющая публика в пижамах, панамках и соломенных шляпках, майках и шортах, – всё это так живо напоминало благословенные советские годы. Сладкой дымкой таяло чувство реальности, а градус настроения значительно повышался.

Минут через десять на третий путь от их состава прибыл пассажирский поезд из солнечного Ташкента. Едва лишь тепловоз притормозил и дёрнулись вагоны, как из всех дверей и даже из окон на насыпь полезли и попрыгали десятки дехкан в полосатых халатах и пестрых тюбетейках. Следом из открытых и разбитых запылённых окон полетели дыни и арбузы, которые ловко ловили и здесь же разрезали и смачно поедали задорно галдящие узбеки и узбечки. Народу из ташкентского вывалило на два поезда. Было удивительно, как они там вообще умещались. Наверное, и в проходах стояли и в тамбурах ехали, вот только спрыгивающих с крыш вагонов Илья не заметил, а так бы ну точно кадры из популярных фильмов про басмачей, с беспорядочной стрельбой и визгливыми криками: «Шайтан-арба! Шайтан-арба!»

– И что за привычка – винить и упрекать всегда и во всем нас, русских? Якобы мы и колонизаторы, и захватчики, и разрушители традиционных устоев народов, когда-то нашедших свое спасенье под могучим крылом российского двуглавого орла? – без тени злорадства, а даже как-то сочувственно произнёс мягким басом, ни к кому конкретно не соотносясь, крупный мужчина, с бритой по скулам седой бородкой и залысинами на высоком лбу. – Вот, пожалуйста, получили свободу и независимость. И – плоды налицо.

Между тем по громкоговорителю объявили, что пассажирский поезд Ташкент – Новокузнецк отправляется с третьего пути. Тепловоз дал долгий гудок и стал медленно набирать скорость. Последние дехкане уже на ходу повскарабкивались и попрыгали в окна и двери, и состав исчез за горизонтом, оставив после себя по обе стороны рельсов объеденные корочки дынь и арбузов, пустые бутылки и клочья смятой бумаги.

В молодости случилось так, что влюбился он до беспамятства, гибко взбирался по балконам на пятый этаж, где в одной из квартир гостила у родителей на летних каникулах одна юная студентка, хотя можно было спокойно подняться по бетонным ступенькам в подъезде. А то, бывало, не находил себе места, метался по поселку, чтобы потом очнуться где-нибудь на извилистой тропинке, под скалистой вершиной белка, охолонуть у студёного горного ключа, побрызгать водички на разгорячённое лицо и скорой лёгкой походкой, сминая километров пять, вернуться вниз по крутым отрогам обратно в горняцкий посёлок. Влюблённость, она как ветрянка, кто ею переболел – поймёт. Хотя потом всё проходит, и почти всегда без последствий, если ты, конечно, дров не наломаешь за это время.

Кончилось у них тем, что сговорились к Новому году сыграть свадьбу. Избранница поехала доучиваться в свой институт, а Илья, оставив её на новосибирском перроне, помчался на Север, заработать денег на женитьбу.

И вот уже бродит влюблённый парень неприкаянно по августовскому скверу вдоль набережной Енисея в Красноярске, самолёт на Богучаны вечером, солнышко в зените, воздух речной, насыщенный кислородом.

Кому другому благодать, а Илье бы снова в горы, да чтобы тропки каменистые покруче и позаковыристей, и лезть бы по ним, покуда не упадёшь без сил в шелковистую травушку где-нибудь под разлапистым кедром! Или уж, на худой конец, не оборвёшься с утёса в пружинистую дикую акацию и не оцарапаешься весь до крови, чтобы забыться от любви своей здесь, вдали, в печали неизреченной!

– Парень, есть у тебя закурить, угости даму сигареткой? – Перед Альковым стояла цыганка средних лет, качая тряпичный свёрток на смуглых, с дешёвыми браслетами, руках. Из неряшливого свёртка слышалось тонкое попискивание.

– А малышу не повредит табачный дым? – машинально спросил Илья цыганку, протягивая ей пачку «Явы». Спросил зря, поскольку дал той повод завести разговор.

– Ни в коем разе, бриллиантовый ты мой, пускай привыкает к дыму и закаляет свой организм. Ты посмотри, чем сами-то дышим, кругом машины с выхлопными газами, трубы заводские чадят так, что топор повесить можно. – Цыганка глубоко затянулась, пустила дым через ноздри и пронзительно глянула парню прямо в глаза: – Хочешь, погадаю? Денег не возьму, ты же меня угостил вкусной сигареткой. Вижу, горюешь сильно, девушка твоя далеко, так бы и убежал, улетел соколом к ней, да знаю, нельзя тебе пустым, без денег возвращаться. А она-то уж как тебя любит, тоже места себе не находит в своем далёком городе. Но я честно скажу: тебя богатый барыш, изумрудный ты мой, ждёт.

В какой-то момент Илья потерял контроль над собой, тем более и цыганка нащебётывала вроде всё как по писаному, будто читала по открытым страницам его мятущейся души. Вот он возьми да и ляпни:

– А не можешь ты поведать мне, как долго затянется наша разлука?

– Всё могу, дорогой, всё могу. Только надо бы ручку мне позолотить. Мелочью, монетками можно. И тебе не в убыток, и для дела твоего вернее верного будет. Вот-вот, железный рубль в самый раз. А уж как любит, да как убивается суженая твоя в разлуке, не приведи кому. Ну, да всё сладится, а уж свадебка у вас, бриллиантовый ты мой, будет такая, что все кругом обзавидуются. А денежку ты в бумажку, в ассигнацию, и чтоб покрупней была, заверни. Не мне это, не мне, касатик, а только лишь для надёжности и верности. Ишь, как хрустит, пусть приманивает, пусть зазывает. Правильно, еще на раз оберни. А теперь дай-ка мне на минутку, чтобы я поняла силу этой денежки.

Илья, не раздумывая, протянул цыганке свою ладонь с металлическим целковым, завёрнутым в двадцатипятирублевую сиреневую ассигнацию. Она приняла и неожиданно крутнулась на месте. После чего простодушно раскрыла свою пустую ладонь. Деньги испарились, зато Илья мгновенно отрезвел и схватил за руку намеревающуюся тоже испариться довольную цыганку.

– Где деньги, бриллиантовая ты моя? Гони назад, а то не поздоровится! – Альков был в ярости, но головы пока не терял. Пронзительно вскрикнул и заревел ребенок в свёртке, видимо, цыганка незаметно, но больно ущипнула того. На них стали оглядываться прохожие.

– Не хватайте меня, молодой человек, не приставайте ко мне. Я милиционера позову! – громко, чтобы слышали гуляющие по скверу люди, почти кричала цыганка. Но видно было, что и ей самой встреча с милицией не нужна, это больше для Алькова: отстань, мол, по-хорошему, прохлопал ушами – и теперь дураков не ищи.

– Где мои деньги?

– Дождёшься полнолуния, придёшь в полночь на арабское кладбище и на седьмой могиле в третьем ряду, на каменном надгробии будут лежать твои деньги, – скороговоркой бормотала гадалка, закатив под смуглый красивый лоб свои сливовые глаза. – Всё, парень, я пошла, дитя грудью кормить надо. Видишь, от голода весь заходится.

– Какое в Сибири арабское кладбище? Давай так. – Илья нашарил в кармане брюк последний свой червонец, извлёк его и помахал у цыганки перед носом: – Мы обмениваем двадцать пять рублей на десять, и я тебя отпускаю на все четыре стороны. Катись сама на свои арабские могилки. А иначе добром наши гадания не кончатся, – угрожающе добавил парень, еще крепче сжимая её изящную руку.

Цыганка взяла червонец, слегка качнулась, и вот она уже протягивает ему смятую двадцатипятирублёвую ассигнацию. Разжав руки, Илья напоследок смерил гадалку долгим взглядом, и через мгновенье она исчезла за пушистыми елями. Больше в своей жизни Альков никогда ни с цыганками, ни с любыми другими гадалками ни в какие разговоры не вступал. Было достаточно одного его ледяного взгляда, и эти прилипчивые дамочки отходили.

А за урок, что стоил ему одиннадцати полновесных советских рублей, той далёкой цыганке отдельное спасибо. Ну, а свадьбы в тот раз не случилось, хотя денег на неё Илья и заработал, увязывая и сплавляя весь остаток лета и до середины осени плоты по Ангаре.

От Новосибирска до Черемхова поезд идет около суток. И все это время вагон был осаждён крикливым цыганским табором. Люди старались реже выходить из своих купе. Пытались жаловаться миловидной проводнице, та лишь беспомощно разводила руками: цыгане едут на законном основании, с билетами. И, вздохнув, добавляла, что этот табор кочует на Дальний Восток, до конечной станции следования, в Благовещенск.

Тут уж сочувствовали ей, особенно те из пассажиров, кто ехал не так далеко. Однако на станции Черемхово, уже после того, как поезд тронулся и стал набирать скорость, вагон вдруг резко дёрнуло, и состав со скрежетом остановился. Шум, крики, бестолковая беготня цыганок. Потом полетели на перрон узлы и сумки, и вся эта пёстрая ватага с визжащими ребятишками покинула вагон.

Как объяснила пассажирам повеселевшая проводница, один из сыновей цыганского барона, того пузача, что Альков приметил на вокзале Новосибирска, тайно выгреб всю казну табора и сбежал в Черемхово, пока другие цыгане на перроне приставали к пассажирам с гаданьями да приторговывали из-под полы наркотой.

Этого горбоносого, кудрявого и высокого цыгана лет двадцати Илья хорошо запомнил, потому что тот почти всегда задумчиво стоял в коридоре у окна и был на удивление вежлив и предупредителен с пассажирами. «Далеко ли удалось уйти ему с немалыми деньгами, цацками и брюликами? И что будет с ним, попадись он своим разъярённым соплеменникам, оставшимся без гроша на середине дороги?» – напоследок под перестук колёс посудачили возбуждённые попутчики Алькова, прежде чем успокоенные разошлись по своим купе.

Встреча с другом тогда, после одиннадцатилетнего перерыва, была и радостной, и чуточку грустной – Илья изрядно полысел, Владимир густо поседел. А в конце семидесятых, когда познакомились, они смотрелись не в пример теперешнему! Одногодки, оба молоды, за плечами служба в армии, впереди – учёба в университете.

Знакомство состоялось за партой в аудитории на сдаче экзамена по иностранному языку. Сочинение и устный по литературе Альков успешно преодолел, а вот немецкий – это был его бич. Получилось так, что в пятом классе, живя в городе, он начал изучать английский язык, который давался сравнительно легко, но вскоре семья переехала в горняцкий посёлок, а там, в старой бревенчатой школе, из иностранных преподавали только немецкий.

У Илюши сразу же не сложились отношения с учительницей, и когда та начала требовать, чтобы он быстрее забывал свой английский и серьёзней учил язык Карла Маркса и великого Гёте, вспылил и заявил громко на весь класс, что ни за что не станет изучать этот фашистский язык! Так оно и вышло. Учительница спрашивала редко, отвечал подросток через пень колоду, ему ставили условные троечки, и так из класса в класс.

Первый раз Илья вспомнил о локотке, который хоть и близок, да не укусишь, когда после десятого класса срезался на немецком при поступлении в университет. Обескураженный, вернулся домой, учителя сочувственно вздыхали: надо бы нам, дескать, тебе в аттестате в графе «иностранный язык» прочерк поставить – и теперь бы ты уж точно в студентах ходил.

Отработав зиму на близлежащем руднике слесарем по ремонту тракторов, летом опять поехал поступать и снова слетел с дистанции, схватив жирную двойку по тому же немецкому. Учителя на Илье поставили крест и больше уже не сочувствовали.

Осенью призвали парня в армию, в краснознамённый Среднеазиатский военный округ. И как он догадывался позже – не только для того, чтобы отдать положенный долг Родине; но еще, наверное, и затем, чтобы, наглотавшись за два года раскалённого песка и обжигающей гортань пыли в барханах Великого шёлкового пути, Альков навсегда зарёкся посещать эти изумительные по своей пустоте места.

Так вот, он бы и третий раз срезался на этом треклятом немецком языке, но выручили два обстоятельства: накануне Илья механически, не вникая в содержание, вызубрил наизусть одну из предполагаемых тем – «Моя семья». И надо же такому случиться, эта тема стояла последним вопросом в экзаменационном билете; вторым обстоятельством было, конечно же, соседство Дубровина.

Тот сидел впереди, и пока какой-то увалень в солдатской форме что-то мямлил, потея в сукне парадного кителя (тогда это широко практиковалось – к дембелям у принимающих экзамены требования были снисходительнее, нежели к остальным абитуриентам), Илья незаметно под партой просунул свой билет.

Володя через пару минут тихонько передал его обратно, но уже с обрывком листка, на котором были краткие ответы на два первых вопроса. Экзамен по истории оба сдали на пятёрки и тут же отправились праздновать это знаменательное событие в кафе «Поплавок» на берегу бирюзовой Ангары.

Однако пришло время вернуться к тому, с чего началось повествование.

После четырёх дней пути ранним октябрьским утром 2006 года Илья прибыл на Казанский вокзал. Многоголосие крытого перрона, снующие с тележками носильщики, лепнина и барельефы огромного зала ожидания, спуск в метро и опасения при первом шаге на эскалатор – всё позади. Волнение улеглось, и Альков, стоя на ступеньках, мерно плывущих вниз, во чрево мраморного железнодорожного московского подземелья, с любопытством осмотрелся. Под овальным потолком за матовыми плафонами у противоположной стены на эскалаторной ленте вверх поднималось бесчисленное множество народа. Люди показались Илье рослыми, значительно выше него, однако цвет лица у большинства был неестественно бледным, а у некоторых так вообще непонятно почему – молочно-фиолетовым.

Он тогда ещё не знал, что солнечных дней в столице бывает скудно, преобладают туманы да слякотная сырость, не то что в родной Сибири, где всё проще и определённее: лето жаркое и щедрое на солнце, а зима снежная и морозная. Вдобавок в таком количестве озабоченных, постоянно куда-то торопящихся соотечественников Илья никогда прежде не встречал. Со временем он отметил ещё одну особенность столичного люда: почти все они здесь с отрешёнными лицами, с глазами, будто погружёнными вглубь себя. В таких глазах если и можно что-то прочитать, так только хроническую усталость и полное равнодушие к окружающему.

Походил, побегал Альков по разным фирмам и офисам с намерением устроиться на денежную работу, но то ли у импозантных работодателей глазки сомнительно светились, то ли не в те фирмы стучался, однако бросил он эту тягомотную беготню и уехал в Подмосковье, потрудиться на пасеке у нового знакомца – Муратова. Валерий Викторович был представительный мужчина лет за пятьдесят, под два метра ростом и будто бы единомышленником, с ним Альков познакомился на ВДНХ в дни осенней ярмарки мёда.

Тогда Илья ввязался в перепалку с одним в толпе скулящим нытиком о том, что Россию давно разворовали и растащили олигархи:

– А то, что вы здесь видите, – мужичонка указывал рыхлым перстом на прилавки с сочащимися ломтями сотового мёда в цветастых бадейках. – Так это всего лишь отрыжка былого… Россию давным-давно растоптали, и ей теперь с колен уже вовек не подняться.

Илья протиснулся к нытику поближе и спросил:

– А ты вообще-то, браток, хоть знаешь Россию, небось за МКАДом сроду и не бывал? – усмехнулся Альков. – Чем здесь гнусить, мой тебе совет: глянь-ка вон туда, видишь, хозяйственный магазинчик через дорогу? Не поленись, сходи, купи мыло и верёвку. Найди укромное местечко да вздёрнись, чтоб так не мучиться самому и не отравлять жизнь другим.

Мужик от столь неожиданного предложения оторопел и даже поперхнулся. А тут и Муратов из-за прилавка, он как раз, подвязавшись фартуком, выставлял свою продукцию на широкий стол, поддержал Илью, бросив резко нытику:

– Нечего тут нюни распускать и покупателей отпугивать капитулянскими воплями! Шёл бы ты подальше от греха.

Мужичонка слинял, а Муратов и Альков разговорились.

Дело в том, что, сколько себя помнил Илья, для него слово «Родина» было всем. Слово это самое прозрачное и ёмкое на свете. Вглядываясь в него, он видел любимых мать и отца, жену и детей, малолетних внучат, сестёр и братьев, всю родню, здравствующую и ушедшую, друзей и знакомых, попутчиков в дороге, стрелочника с флажком на полустанке, стюардессу у трапа самолёта; луга и перелески русской равнины, зубцы и башни древнего Кремля, разноцветные и узорчатые маковки храма Василия Блаженного, холмы и горы Урала и Алтая, величавый Байкал, уссурийскую тайгу и великий Тихий океан, набегающий зеленоватой широкой волной на выступающие из морской бездны просоленные скалистые останцы.

Валерий Викторович много лет проработал главным энергетиком одного из московских международных аэропортов. Однако после того, как в начале девяностых на одной из встреч с набирающим популярность никогда не просыхающим Ельциным задал тому едкий вопрос, выбивающийся из обличительно-разоблачительной тональности общения с массами тогда еще опального трибуна, сначала был понижен в должности, а спустя какое-то время, когда Ельцин вошёл в силу, без внятного объяснения и вовсе уволен из аэропорта.

Искать новую работу Муратов не стал, а приобрёл участок земли и принялся разводить пчёл, благо навыки к этому остались еще с юности, когда он на летних каникулах гащивал у дяди в Башкирии. Тот держал пчёл, и Валерий охотно помогал дяде осматривать ульи и махать липовый мёд.

Муратовская пасека располагалась в одной из деревень Подмосковья, на южном берегу старого барского пруда, с ровным дном, выложенным дырчатым кирпичом. От помещичьей усадьбы сохранились лишь могучая дубрава да липовая роща на возвышенности метрах в пятидесяти от пасеки. Также ничего, кроме полуразрушенной водонапорной башни, не осталось и от колхоза, что безбедно просуществовал здесь весь советский период, а вот новых веяний не пережил.

Теперь за высоченными заборами вместо подмосковных двускатных изб с миниатюрными мансардами громоздились коттеджи, а-ля дворцы с вычурными претензиями. К подобным жилищам у Ильи было своё, не столько спокойное, а скорее безразличное отношение.

Как-то в пору, когда младшая дочь еще училась в лицее, пригласили их в гости знакомые, жившие в примерно таком же а-ля дворце, что сейчас окружали его. Жена Ильи с хозяйкой хлопотали на кухне, больше напоминающей помещение столовой, хозяин во дворе занимался баней, а Альков с дочерью сидели на диване в огромном зале и смотрели какой-то триллер по циклопическому телевизору.

– Доча, а ты хотела бы жить в таком просторном и роскошном доме? – Илья окинул взглядом стеклянные шкафы с хрусталём на полочках, напольные удлинённые вазы с изящными букетами искусственных цветов, расставленные по углам гостиной, широкую лестницу с полированными матовыми перилами, ведущую на второй этаж.

Дочь энергично замотала головой:

– Да ни за что, папа!

– А почему? Здесь же так красиво!

– Зато тут одной уборки на три дня! Свету белого не увидишь! – воскликнула дочь и с виноватой улыбкой добавила: – У нас и дома все субботы уходят на мытьё полов и протирку шкафов, а здесь нам бы с Настей и рук не хватило, ведь их коттедж раза в три больше нашего.

– Это уж точно. У нас всего-то восемьдесят квадратных метров, а здесь все триста.

Этот случай отрезвил Илью, заставил взглянуть на их житьё-бытьё под иным углом. Он понял, что главное – не позолоченные и никелированные излишества, коими стало модно щеголять к месту и не к месту, не изнуряющая гонка за всё новым барахлом и побрякушками, а что-то пусть и не осязаемое, однако наше исконное и сокровенное. Всё то самое, о чём люди в последние десятилетия стали забывать, задвигать в такие укромины и застрехи своей жизни, из которых при нынешней всеобщей беготне и хроническом беспамятстве в недалёком грядущем уже не будет возможности достать и вернуть это родное обратно.

Ночью на окрестности пал крепкий заморозок, и когда с первыми лучами встающего из-за леса солнца Илья пошёл по заиндевелой тропинке к пруду зачерпнуть ведёрко воды, душа его пела. По правую руку на полянке желтела, подёрнутая светлой паутинкой инея, копна поленьев, наколотая Альковым с вечера. «Наберу воды, затоплю печь, заварю чайку и выложу поленницу, – радостно думалось Илье. – День обещает быть солнечным – грех на диване мять бока, когда «нас ждут великие дела!».

Платцы – уходящие от берега в пруд две широкие доски с опорой на торчащие из воды обледенелые столбики, как и прибрежная полоска до камыша, занявшего всю левую сторону водоёма, поблёскивали тонким слоем наледи. Ступая на полную рифлёную подошву кирзовых сапог, Илья осторожно по скользким доскам продвинулся до глубины, оцинкованным дном ведёрка пробил лёд и зачерпнул воды, обжёгши пальцы при соприкосновении с ней. Отставив ведёрко, он нагнулся к проруби, сделал ладонь лодочкой, набрал в неё воды и плеснул себе на лицо. Повторил это несколько раз, счастливо хмыкнул и, подхватив ведёрко, отправился домой.

– Доброе утро, Илюша! – раздался хрипловатый баритон из-за дощатого забора. Альков обернулся и помахал свободной рукой Юрию Ивановичу, аккуратный домик которого с резными наличниками живописно возвышался над седой косматой шевелюрой пожилого соседа.

– И тебе не хворать, Юрий Иваныч! Утро-то какое! Как по заказу!

– Я баньку сегодня топлю, так что милости просим! Часикам к пяти вечера.

– О, непременно! – Илья еще раз дружелюбно махнул рукой соседу и завернул за угол веранды.

«Хорошо, что Муратова здесь нет, – легко подумалось Алькову, – а то бы как ему объяснить и это приглашение, да и частые разговоры мои с Юрием Иванычем». Как подметил Илья, сам Муратов соседей по деревне будто бы вовсе и не замечал, а с некоторыми, как, например, с теми, что напротив въездных ворот через улицу возвели кирпичный особняк, Валерий Викторович вообще был в контрах. Что-то там они не поделили с проездом, Муратов на правах первого поселенца захватил почти всю ширину переулка; те сначала по-доброму попросили его отступить хотя бы до середины дороги, однако он отмахнулся: мол, всё это моё, а вы, господа, ищите-ка объездные варианты!

Соседи, мордатые парни с тугими затылками, ничего не ответили, но через день подогнали технику, вбили, как сваи, куски рельс и разделили переулок повдоль на две равные части. Валерий Викторович в поисках поддержки побегал по инстанциям, где ему, пожав плечами, ответили: это, дескать, земля общего пользования, мы сюда не имеем права вмешиваться; если вас что-то не устраивает – рельсы выкапывайте сами.

Поначалу парни эти косились и на Алькова, но, понаблюдав через штакетник и поняв, что он всего лишь наёмный работник, как бы забыли про него и перестали замечать. А вот с Юрием Ивановичем у Ильи сложились неплохие отношения. Этому способствовал ночной пожар, когда, перетопленная старая банька соседа взялась так, что за несколько минут превратилась в обжигающий факел, и не то что подойти, а и находиться метрах в семи было небезопасно: лопался и стрелял шифер, потрескивая, разлетались в тёмную высь и по сторонам красные угли с пылающих брёвен.

Юрий Иванович бегал с багром вокруг бани; в капроновых вёдрах воду из пруда носили еще двое пожилых мужиков, наверное, приехавшие попариться друзья соседа.

– В бани-то хоть никого?! – прокричал Илья в ухо Юрию Ивановичу, когда старик в очередной свой обег поравнялся с ним. Тот лишь отрицательно помахал сухонькой ладонью и скрылся за горящим углом.

Альков обернулся к подбегающему от пруда лысоватому дядьке в кальсонах и кроссовках на босу ногу.

– Давайте-ка, я вас сменю, а вы за хозяином приглядите, что-то он не в себе!

– Да всё в норме, парень. – Дядька перевёл дыхание. – Вот беда-то приключилась! И по рюмки после бани не успели пригубить…

– Ничего, наверстаете, коль будет охота! – бросил Илья через плечо, убегая с пустыми вёдрами по тропке к пруду.

Приехавший поутру на своих «жигулях» Муратов скорым шагом обежал участок, осмотрел ульи на точке́, заглянул под карнизы недостроенной веранды и, успокоенный, усмехнулся: вот старый хрыщ – чуть не спалил меня! Альков ответил, что мы бы, мол, не дали огню распространиться, поскольку тушили дружно и слаженно, да и ночь выдалась тихая и безветренная. Валерий Викторович скосился в его сторону, хмыкнул и покачал головой:

– Тебя-то какого лешего туда понесло?

Илья не успел и рта раскрыть, как Муратов округлил назидательно, что, дескать, в твои обязанности должность пожарного не включена; у нас своя территория немалая, за ней и приглядывай.

Перед самыми снегами, в середине октября, когда пролечивали пчёл и формировали клубы на зиму, выставляя сначала расплодные и следом в одном направлении медовые и медоперговые тяжёлые запечатанные рамки, вели Альков с Муратовым продолжительные беседы. Высокое синее небо с перистыми облаками, тёплые лучи предзакатного солнца, редкие всплески птичьих трелей из разноцветного облетающего леса, сладкий запах мёда, с тонким ароматом воска и прополиса из открытого корпуса, сонное ползание «божьих мушек» – сама обстановка располагала и настраивала душу на особый лад.

Картину дополняла весёлая стройка у соседа на пепелище недавнего пожара, где уже вровень с забором выросли проложенные мхом стены из новых ладных брёвен. Прошла всего неделя, за это время Юрий Иванович мало того, что расчистил и подготовил место, он купил, привёз и установил готовый сруб, и теперь оставалось лишь перекрыть крышу и водрузить на трубу искрогаситель. Печь, каменка и баки под воду от гари только слегка почернели – Илья вспомнил, как они успели вовремя растащить горящие брёвна стен, обрушить на бок и потушить остатки чердака и крыши.

– Вот он, истинно русский характер, – не удержался Альков похвалить расторопность соседа. – И сам-то в годах, и парализованная жена особого ухода требует, а гляди: всего за неделю новую баню поставил!

– Так-то оно так, да не очень. – Валерий Викторович щёткой аккуратно смахнул ползающих пчёл с перговой рамки и бережно установил её в ряд уже перебранных. – Не до конца он наш, этот Юрий Иванович. Сколько раз я ему говорил, зачем он слушает по транзистору это «…Москвы»! А он в ответ, если и не обидится, то обязательно брякнет: «Мои уши, что хочу, то и слушаю!»

– Валерий Викторович, почему ты так строг со стариком? – Илья задумался – а стоит ли обострять разговор, усмехнулся и закончил: – Ты ведь и сам нет-нет, да и ловишь волну этих мерзавцев. И слушаешь-то так внимательно, что куда уж до тебя Юрию Иванычу!

От этих слов Муратова передёрнуло. Он пристально, со сталью во взгляде, посмотрел собеседнику в глаза. И, тоже усмехнувшись, сказал раздельно:

– Я, Илья, слушаю не просто так или потому что мне интересны все их дешёвые выкрутасы. Моя позиция заключается в ином: врага нужно знать не только в лицо, но и быть в курсе всех его намерений и мыслей.

– Так, может, и Юрий Иванович всего лишь изучает их бесовские повадки, чтобы всегда быть готовым ответить? А что до меня – так мне их замыслы и без прослушки ясны, как пень: иуды они на русской земле, и намерения у них самые поганые: запутать, застращать безнадёгой людей, чтобы в будущем легче было извести нас, русских, или как они сами трещат из всех своих гнилых тарелок: переформатировать код нации. Потому я даже и уши не хочу марать общением с этим выродьем.

Муратов как-то странно посмотрел на Илью, и дальше они уже молча продолжили перебирать оставшиеся рамки.

В другой раз наладились они вывозить палую листву на перегной из ближайшего леса на участок Муратова на его бортовом уазике. Перед этим Альков ходил по опушкам и деревянными граблями нагребал огромные кучи берёзовых, рябиновых, липовых и дубовых листьев. Работа была знакома – сколько сена он переворошил за многие годы, руки черенок чувствовали, и работа мужику нравилась.

Когда они с Муратовым первый раз вошли под высокие шатры смешанного леса, Илья как будто оказался дома. Ступал мягко и пружинисто, ни ветки под ногой не хрустнет, ни сам не зацепится за что-либо, сказывался таёжный опыт. Краем глаз Илья заметил, что Муратов к нему приглядывается.

– А ты что, бывал в лесу? – недоверчиво усмехнулся Муратов. – Больно уж свободно ведёшь себя…

– Да почти что вырос в нём.

– А то я и смотрю…

– А у нас там, на родине, были две забавы – драки и тайга.

– Драки-то при чём?

– Что ты хочешь – окраина, испокон века набеги кочевников, да и прочая шваль лезла всегда, вот и надо было уметь постоять за себя.

– Сейчас-то кто лезет?

– Пока вроде никто, а привычку сразу не изжить…

– Я ни разу в жизни не дрался, и ничего, живу себе и в ус не дую!

– И что, никто никогда не задирался? – Илья бегло окинул взглядом почти двухметровую фигуру пасечника. – Неужели все боялись? И даже в садике за место в песочнице не бился?

– Никогда. Меня воспитательницы всегда в пример ставили. И потом, я с детства приучен, чтобы всё было по закону, поэтому с хулиганьём не связывался и отходил…

– А желанья какому-нибудь пакостнику врезать в морду, что – ни разу не возникало?

– Я ж тебе говорю, непонятливому, я всегда всё делаю по закону.

«Вот так фрукт! Непробиваемый!» – подумал Илья и, прихватив грабли, углубился в чащу, подальше от этого расписного праведника, поскольку Муратов стал для него абсолютно скучен и неинтересен.

К зиме Илья определился с работой. Подфартило устроиться грузчиком на жировой комбинат. Прошёл медицинскую комиссию и был принят в одну из смен. В первую очередь мастер провёл его в бытовку, показал кабинку для переодевания и вручил миниатюрный ключик на металлическом колечке. На складе Алькову выдали просторный комбинезон на лямках, пиджак с накладными карманами и надписью через всю спину – «грузовая служба», утеплённые зимние штаны и куртку, кепку-бейсболку и кирзовые ботинки, оказавшиеся тесными и маловатыми. На другой день он обменял их с соседом по кабинкам на кирзовые, с низкой голяшкой сапоги. Тому они были велики, хлябали, и натиралась мозоль.

Если с трудоустройством как-то решилось, то постоянного жилья по-прежнему не было. Снимать комнату и тем более квартиру не позволяло безденежье. Альков полагал, что лучше он лишнюю копейку сбережёт для дочери, а сам может между ночными сменами перекантоваться в той же бытовке, поспать на широкой лавке в дальнем углу, постлав под голову зимнюю куртку. График работы удобный: две смены в день, две – ночные. После ночных наступали длинные выходные, почти три дня. Илья садился на электричку и ехал в Лобню, оттуда на автобусе через подмосковные деревеньки на пасеку. Хотя Альков больше и не работал у Муратова, но по договорённости он приезжал иногда протапливать дом, поколоть оставшиеся чурки, почистить от снега дорожки.

Вот и сейчас Илья просунул билет на контроль, турникет открылся, и мужчина вышел на перрон Савёловского пригородного вокзала. Новенькая электричка поблескивала на морозе чистыми стёклами. Алькову вспомнилось вдруг, как он впервые попал на этот перрон и опоздал к отправлению.

Тогда перед самым его носом сомкнулись расходящиеся двери. Поезд медленно тронулся. Илья запаниковал: всё, плакали его денежки, теперь надо возвращаться за новым билетом. И он с досадой взмахнул рукой и резко опустил её на стекло дверного оконца. Казанки пальцев, как стеклорезом рассекли его, посыпались осколки. В проплывающей мимо кабине мелькнуло недоумённое лицо машиниста. Альков развернулся в сторону вокзала. Навстречу ему шёл юноша в спортивной куртке и вязаной шапочке. Илья перехватил настороженный взгляд и невольно развёл руками:

– Видишь, вот опоздал. Билет пропал.

– Как пропал?

– Так и пропал. Моя электричка только что ушла. Надо идти другой покупать.

– Зачем вам новый билет? Вы же на перроне. Через некоторое время придёт другая, вы спокойно сядете и уедете, куда вам надо.

– А я-то по простоте душевной подумал, что здесь так же, как в междугородних автобусах и поездах дальнего следования: билеты строго по расписанию и по времени, чуть опоздал – и всё, билет недействительный.

Парень улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Вы отметили билет на контроле, и теперь можете хоть весь день проторчать на этом перроне, а потом уехать на любой понравившейся электричке, и никто ничего вам не скажет. – Юноша огляделся по сторонам и заговорщицки прошептал: – Вообще-то вам крупно повезло, что никто из охраны не заметил, как вы разбили окно в вагоне.

– Да я ведь не нарочно. Махнул в сердцах рукой, а вон оно как вышло.

– Задержали бы, навесили на вас все разбитые стёкла в этой электричке. Вот тогда уж точно мало бы не показалось. – Паренёк сочувственно посмотрел Илье в глаза, опять покачал головой и, оставив его одного с взъерошенными мыслями, пошёл дальше по перрону.

Петляющая от автобусной остановки до муратовской пасеки шоссейка по бокам была обставлена ветвистыми дубами и припорошена выпавшим ночью снегом. Пушистые оснеженные ели хорошо просматривались сквозь изогнутые толстые голые ветви, хотя осенью, до листопада, отсюда их не было видно. Раза три попадались Алькову пересекающие дорогу кабаньи следы. Ни одна из отчётливых заострённых парных долек не была смазана, значит, дикий кабан переходил дорогу неспешным шагом. Автомобильных протекторов тоже не наблюдалось: хотя все окрестные коттеджи, как приметил Альков еще в октябре, были отапливаемыми, но хозяева, если и приезжали сюда, то лишь по субботам, воскресеньям да по праздникам. Сегодня же будничный вторник, и поэтому дорога и проходимые Ильёй дачные участки пустынны. Что и радовало. Всё-таки без навыков жить в мегаполисе безвыездно непросто.

В первые дни на сменах Илья почему-то быстро уставал. И не то что бы физически, с этим всё в порядке: легко разгружал из вагонов мешки с сахаром; как пушинки, носил коробки с маргарином, майонезом и постным маслом. И вдруг его ни с того ни с сего обуревала тоска, начинало подташнивать, Альков чувствовал, как сбивается с ритма сердце и подступает серое и шершавое равнодушие.

Ничего похожего в прежние годы с ним не случалось. Однако никогда раньше подолгу живать-бывать при таком скоплении народа ему и не доводилось, так, выскочит на недельку-другую, потолкётся среди вселенского гвалта и суеты – и опять в свои таёжные горы да укромины.

Иркутск, где учился в университете, город старинный, неспешный, можно сказать, домашний. Новосибирск, этот еще не успел циклопически разрастись, хотя сегодня уже всё идёт к тому. Южно-Сахалинск, где Илья прожил шесть послеуниверситетских лет, можно было на велосипеде весь проехать за каких-нибудь полчаса. Но, даже живя и в этих городах, Альков всегда выкраивал день-два, чтобы забраться подальше от шума в лесную и озёрную тишину.

За пару месяцев Илья втянулся в ритм мегаполиса, успокоился, непонятную усталость как рукой сняло; теперь он за одну ночную смену забивал палетами с майонезом до шести фур. Дальнобойщики, развозившие продукцию по всей европейской России, давно пригляделись к нему и норовили поставить свои большегрузы к той эстакаде, по которой, как заведённый, носился этот неутомимый увалень с гидравлической тележкой, ласково называемой грузчиками «рохлей». Энергичная погрузка кроме общей пользы их бригаде была выгодна и самому Алькову: времени считать часы и минуты до рассвета у него не оставалось.

Те, кто служил в армии и кому доводилось стоять на посту в карауле, никогда не забудут томительные предутренние часы, когда кажется, что стрелки на циферблате твоих ручных командирских навсегда замерли на месте, глаза слипаются и ты неимоверным усилием воли не даёшь себе провалиться в сладкую бездну сна. Обычно такое происходит между тремя и пятью часами утра.

Однополчане этот период шутливо нарекли «Часом Совы»; Илья сперва недоумевал: сова – птица ночная, и наверняка предрассветное время для неё самое деятельное и охотливое, однако, поразмыслив, он понял, что здесь всё идёт от противного. И потом по жизни не раз сталкивался с подобным.

Так лет через десять после службы ему по случаю пришлось потрудиться на одном кирпичном заводе на садке сырца и высадке обожжённого кирпича из печи. В их смене на формовке за станком, нарезающим из размятой глины продолговатые заготовки будущих кирпичей, стояла рослая бабища, которую в поясе не обхватить и двум мужикам. Запомнилось, что коллеги по цеху окликали её «Дюймовочкой», причём в интонации обращавшихся почти всегда улавливались одновременно нотки иронии и мужского вожделения к её необозримым размерам.

При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера. Двери гаража закрыты, и перед ними тоже нетронутый снег. А это означает лишь то, что тот, кто здесь, в ближайшее время уезжать не намеревался, иначе бы он расчистил и подъезд к гаражу.

Поднявшись по ступеням на крыльцо, Илья только взял веник обмести налипший снег с зимних ботинок, как со скрипом отворилась входная дверь и в проёме выросла сухощавая фигурка мужичка средних лет со смятой шевелюрой, в ватной толстовке-безрукавке, трико и домашних тапочках на босу ногу. В правой руке он держал раскрытую книгу. На небритом лице лёгкое недоумение.

– Добрый день! Валерий Викторович здесь?

– Здравствуйте! Нет его. Обещал быть к выходным. Вы к нему?

– И да, и нет. Да пойдём уж в избу. Околеешь ведь.

– Трошки знобит, да я привычный. – Мужик прикрыл книгу, и Альков прочитал на потрёпанной обложке: «Всё о пасеке». – Проходите первым, а я дверь за вами прикрою, чтоб понизу не тянуло, тепло у меня не крало.

– А вы что – пчеловод?

– Да какой там пчеловод! Я от их с детства дюже як ховаюсь!

И новый знакомый, назвавшийся Алексеем, пока Илья снимал пальто, разувался и выкладывал на стол снедь из рюкзака, поведал о том, как он попал на поселье к Муратову.

– Сам я с Белоруси, с-под Витебска. Да уже с десяток лет роблю в Москве. Сперва думал трошки обзавестись деньгами да махнуть домой, однако ж всё не выходит зробить, хошь бы на дорогу да на первое время. Теперь вот земляк – односельчанин – он бизнесмен, друг Муратова, нашёл местечко, где бы я деньжат урвал. Зиму буду сторожить, а с весны к пчёлам приучаться. Валерий Викторович так и сказал: будет взяток дюже добрым, то и деньжат не поскупится. Теперь вот изучаю все книжки про пчёл. – Новый знакомец вздохнул и обречённо выдал: – Дались бы они мне!

– А что так?

– Да ведь я бы нехай всё схватил и без этих книжек. – Алексей покачал кудлатой головой. – Не треба бы под старость лет глаза портить… А он-то, хозяин, в каждый свой приезд гундит, чтоб я ему сдавал экзамены по прочитанному. И придирается, як и учителя в школе не лезли в душу. – Мужик виновато поглядел на гостя и закончил: – Не знаю, дотерплю ли здесь до весны. Трошки сомневаюсь.

– А отказаться никак?

– Это его условие – чтоб от зубов отскакивало! Нынче зима, шибко не разбежишься…

– Всё это так. Но почему ты, Алексей, в Россию-то приехал? – Незаметно собеседники перешли на «ты». – Там же у вас, по слухам, батька жить всем даёт?

– Где там! Пенсионеры да силовики живут, а нам ходу нету.

– Постой. Ты, как я понял, из деревни. Из газет знаю, что у вас ни клочка земли не заросло. Лукашенко даже снимает с должностей тех председателей колхозов, которые у себя не распахали, оставили земли целиком. И что – колхозники тоже бедствуют?

– Нет! У нас колхозов-то маловато. Самые трошки. А вот в совхозах всё дюже як ладно. – Илья невольно отметил, как заблестели глаза у Алексея и порозовели скулы. – Хошь бы взять наш – имени Кирова. Техника у нас новая, фермы тёплые, скот ухоженный.

– Алексей, здесь вот по России, я сам наблюдал, проезжая по ней, села приходят в запустение, люди из них бегут кто куда, потому что ни клуба, ни досуга; ничего, что радовало бы глаз, нет. А у вас там как?

– Ну, у нас, извини, всё есть! Наш совхоз на одном берегу реки, а на другом совхоз «Вперёд». У них свой дом культуры, каменный, с колоннами, и у нас не хуже. Освещение на улицах всю ночь горит. Мы к ним через каменный мост, они – к нам.

– Так почему ж ты тогда уехал сюда-то, на цыганское житьё?

– Развёлся с женой, дюже загулял, с работы турнули. – Алексей на минутку повесил голову, но тут же вскинулся: – Там денег таких и в помине не зробишь.

– Граница-то между Россией и Беларусью как отмечена: шлагбаумом, вспаханной полосой или как? – Илья решил переменить тему разговора: – Как ты узнаёшь, что уже в России?

– Ничего этого нет. – Алексей как-то виновато усмехнулся. – Но стоит глянуть из окна вагона – и ты уже знаешь, что в России: по откосам пустые бутылки, консервные банки, бумага, целлофан. Поля не распаханы, чертополох да бурьян.

– Вот видишь, ты сам себе противоречишь: с одной стороны – всё в Белоруссии плохо, не дают жить простому народу. А с другой – у вас там порядок и дисциплина, чего не скажешь о теперешней России, люди не боятся ходить по улицам по ночам, всё освещено, культура поддерживается. – Илья посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Так, может, тебе не напрягаться с этим постылым штудированием книг, а просто перехватить у земляка денег на обратную дорогу, сесть в поезд и вернуться домой?

– Да кому я там дюже и нужен-то? – Алексей вздохнул и грустно улыбнулся: – Жена давно вышла за другого. Дети выросли. На работу в мои-то года кто возьмёт? Так, трошки перебиваться случайным калымом. Пока буду цепляться здесь, а там видно…

Никогда бы прежде, до приезда в Москву, Илья не подумал, что в Первопрестольной воздух примерно такой же, как и в Петербурге: сырой и временами промозглый, до рези в глазах насыщенный автомобильными выхлопными газами и чадом промышленных труб, особенно на юго-востоке, где и находился жировой комбинат.

Вот и сегодня едва Альков вышел из дверей проходной и направился через дворы к метро «Текстильщики», как перехватило дыхание, запершило в горле, а глаза невольно заслезились. Хоть и была середина января, но снег под ногами постыло хлюпал и растекался. Грязновато-серое небо нависало лохмотьями над многоэтажками, обильно утыканными антеннами. Голые, изогнутые ветки каштанов, лип и тополей сиротливо подрагивали от порывов пробирающего до костей сырого ветра. Б-р-р!

А ведь на знакомых с детства и любимых цветных открытках с видами на Кремль и легендарную Красную площадь небо всегда золотисто-синее и солнечное; и всё так отчётливо и выпукло, что, кажется, можно рассмотреть и потрогать каждый огранённый булыжник брусчатки, отдельный кирпичик и зубчик высокой кремлёвской стены.

Илья расспрашивал у коренных москвичей, работающих в их бригаде, как такое могло случиться, что столица так засырела? Кто-то пожимал плечами и отмахивался – мол, климат как климат, в других местах еще хуже, и только Валера Субботин, которому через пару месяцев идти на пенсию, задумался на минутку, поддёрнул лямки на комбинезоне и невесело обронил:

– Водицы, Илюшенька, вокруг Москвы понапрудили столько, что теперь от испарений не продохнуть: Московское море, Клязьминское, Истринское, Пироговское водохранилища – это я навскидку, и похожих вокруг столицы – десятки, если не сотни. – Валерий грустно вздохнул: – Исковеркали природу, а она в долгу не привыкла оставаться, заболачивает низины лугов, те же водохранища застаиваются, зацветают; комарьё, мошка оттуда по всей Москве разлетается. Вековое равновесие, Илюшенька, нарушено, отсюда и вся эта сырость и промозглость.

Полупустой вагон метро, в который Илья успел вбежать за секунду до того, как с лязгом сомкнулись дверцы, весь обклеен полосками объявлений с крупно набранными словами и цифрами, наверное, для того чтобы все эти зазывалки можно было прочитывать, не поднимаясь с сиденья. Альков устроился на угловое место, прислонился плечом к поблескивающей стойке и прислушался к мелодичному и убаюкивающему перестуку колёс. Почему-то вспомнилась недавняя поездка домой проведать жену и родню. Тогда, в канун Нового года, он несколько отгулов присовокупил к праздничным дням, и получилось прокатиться в тёплом и уютном поезде туда и обратно да и дома побыть с пяток деньков.

На обратном пути в Екатеринбурге в соседи в плацкартное купе к Алькову подсели женщина и паренёк лет тринадцати. Как обыкновенно случается в дороге, разговорились. Ничем не примечательная женщина средних лет оказалась бывшей преподавательницей одной из музыкальных школ уральской столицы. Бывшей – потому что сейчас они с сыном ехали до Москвы, чтобы там сесть на международный самолёт и навсегда улететь в Канаду. На осторожные вопросы Алькова, что же побудило их покинуть Родину, женщина отвечала уклончиво и неохотно: дескать, заработки здесь небольшие, перспектив никаких, а там, может, что и получится.

Что ж, каждый волен в выборе своём, и Альков, переменив тему, поинтересовался о достопримечательностях Екатеринбурга, о той особенной изюминке, что есть почти в каждом из российских городов, тем более, когда они старинные и с традицией. В ответ женщина невольно передёрнула худенькими плечами в светлой шерстяной кофте, пробормотала что-то о том, что город как город, большой и промышленный, а вот культуры в нём нет.

Сказав это, она как-то виновато посмотрела на сына, сидящего с книжкой рядом на заправленной одеялом постели, быстро глянула Илье в глаза и отвернулась к окошку, в котором пробегали мимо заросшие ельником холмы. Минут через пять женщина, взяв вафельное полотенце, удалилась.

Вдруг в вагоне резко стемнело: поезд въехал в первый из трёх тоннелей. В жёлтых бликах, падающих в купе через окно из плафонов с бетонных стен, Илья отметил, как подросток испуганно вжался в свой угол.

– Не бери в голову, юноша. Это всего лишь тоннель, который разделяет Азию и Европу.

– Да я и не боюсь! Просто вздрогнул от неожиданности. – В мальчишеском тоне не слышалось и тени оправдания. Больше того, с каждым словом голос его крепчал: – Мы с мамой в том году ходили в поход в горы, ночевали у реки в палатке. Так я утром один, мама еще спала, пошёл в лес за дровами. И даже не испугался!

– И это правильно. Мы – мужики, а мужик в переводе с древнеславянского – опора, защитник, – шутливо с ходу сочинил Илья. – На нас мир держится.

Подросток недоверчиво посмотрел на Алькова. Поезд уже выехал из тоннеля, и в вагон лился яркий зимний солнечный свет.

– А нам в школе объясняли, что правильно нужно говорить – «мужчина», а «мужик» – это устаревшее, простонародное. У нас учительница по литературе Розалия Марковна интеллигентная и всё знает. – Подросток смерил победным взглядом Илью: – Уж она-то никогда зря не скажет!

– Пусть так, юноша, – не нашел чего другого ответить Илья и попробовал разговорить паренька: – Программа по литературе интересная, не скучно на уроках?

– Я же сказал, что учительница у нас умная. Мы изучаем не только русских писателей, но и других.

– В дополнительное время, после уроков?

– Нетушки. – Паренёк опять победно вперился в глаза Алькову и начал растолковывать, как глупышке-несмышлёнышу: – Русских нам больше задают на домашнее чтение, а в классе Розалия Марковна много рассказывает про настоящих – немецких, английских и американских писателей.

– Вот вы жили с мамой на Урале, который называют воротами в Сибирь. А каких ты, юноша, знаешь уральских и сибирских писателей?

– Нам Розалия Марковна что-то говорила. – Мальчишка замялся; словно ища поддержки, обвёл напрягшимся взглядом верхние полки и невольно покачал аккуратно постриженной головой. – Но я, к сожалению, не запомнил.

– Фамилии Бажов, Волков разве тебе ни о чём не говорят?

Подросток наморщил свой высокий лоб, честно пытаясь хоть что-то отыскать в памяти, и просиял:

– Павел Бажов написал сказку «Малахитовая шкатулка» про кузнеца Данилу и Хозяйку Медной горы. – Юноша снова был на коне. – А вот про писателя Волкова я даже и не слышал.

– Как же ты не слышал? – искренне недоумевал Илья. – Ни за что не поверю, что ты не читал книжку или на крайняк не видел мультика про волшебника Изумрудного города!

– А… этого-то! Как же! Читал этого вора. – Альков опешил. А подросток как-то по-взрослому криво ухмыльнулся и назидательно продолжил: – Хватило же у него совести украсть у американского писателя Лаймена Френк Баума сказку «Удивительный волшебник из Страны Оз» и выдать за свою!

– Постой, паренёк, не гони! – Альков не удержался. – Хорошо же поработала ваша Розалия свет Марковна! Поживёшь, юноша – увидишь, что заимствование и переложение сюжетов не является воровством. Вон, древние римляне почти всю греческую мифологию и литературу перетянули к себе и перелопатили на свой лад. Ты, я вижу, начитанный и наверняка слышал и про греческого бога Зевса, и про римского Юпитера – так вот, к твоему сведению: эти языческие божества – одно и то же лицо. И какие у тебя, а скорее всего у твоей Розалии претензии к Александру Волкову, взявшему за основу американскую сказку о стране Оз и обогатившему сюжет новыми героями и приключениями? А ничего ваша Розалия не говорила про «Урфина Джюса и его деревянных солдат», про «Семь подземных королей», «Огненного бога Марранов»? Ты будешь удивлён, мой юный друг, – все эти детские книжки продолжение «Волшебника Изумрудного города» нелюбимого тобой Александра Волкова. Ты лучше-ка вдумайся, как этот писатель расширил и даже углубил интересный сюжет. А вообще-то, юноша, ни одно дерево, даже и самая крохотная травинка, без корня не проживёт. А корень у нас, у людей, – это малая родина, то место, где мы появились на свет, где в первый раз произнесли слово «мама» и…

– Мужчина, что вы себе позволяете? – Увлечённый беседой Илья не заметил, как в купе вернулась женщина. – Кто вам разрешил забивать голову Денису всякой чепухой?

– Да мы просто разговариваем с вашим сыном о писателях, русских и зарубежных. И мне кажется, парень…

– Если вам кажется – креститесь! – нервно перебила мамаша. – И потом, какое нам с Денисом дело до каких-то русских писателей? – Она смерила Илью взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение. – Особенно ворующих сюжеты у других!

– Но теперь уж вы позвольте! – Альков почувствовал, как в жилах закипает кровь. – Понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Но я вижу, что вы не только пробуете плюнуть в колодец, из которого еще недавно пили, но и как можно быстрее обезобразить его и завалить. Не с того, мамаша, начинаете свою новую жизнь! Не с того!..

– Да как вы смеете! Кто вы такой? Понаслушалась я подобных речей, сыта по горло, до сих пор тошнит! Носитесь со своей Россией, как с писаной торбой! Вот и носитесь, а нас уж – увольте! Я хочу, чтобы мой Денис рос среди свободных людей, выбирал, что ему больше нравится, и чтобы жизнь его не была регламентирована какой-то там обязательной любовью к мифической Родине, которая лично мне ничего, кроме унижения перед теми, кто при власти, не дала.

– То есть, как я понял, вы желаете сыну свободы западного толка, которая подразумевает в первую очередь свободу от совести. Вы же, наверное, готовились к отъезду, интересовались, как там, в Канаде, жизнь? – Альков посмотрел прямо в глаза разгневанной и ставшей похожей на взъерошенного воробья женщине, усмехнулся и продолжил: – Я полагаю, особенно замечательной эта жизнь станет, когда ваш сын однажды выйдет на улицу, а там шествие полуголых, раскрашенных дяденек и тётенек, с непристойными вихляньями и плясками да с неприличными, зазывающими выкриками. И он, подросший, интересующийся всем американско-канадским, возьмёт да и встроится в эти «славные» ряды.

– Если вы не прекратите издеваться над нами, я пойду к проводнику и потребую, чтобы нас переселили в другое купе!

– Ваше право. Я с вами тоже не очень комфортно себя чувствую и потому общение наше считаю законченным. Одно скажу напоследок: не делайте из своего весьма неглупого сына современного янычара, человека, забывшего свои корни и поэтому беспощадного ко всем тем, у кого они еще остались.

Альков круто развернулся и по проходу вышел в тамбур; там, остывая, прислонился разгорячённым лбом к заиндевелому окну. Не сразу, но утихли стучащие в виски невидимые настойчивые молоточки. Зачем связался? Прекрасно ведь знает, что ни в каком споре никогда не рождается истина. Эту чушь один ушлый умник брякнул; люди, не думая, подхватили, и теперь, где надо и не надо, суют эту сомнительную фразу во все дыры. А правда жизни в том, что в итоге каждый остаётся при своём мнении.

И попутчица, мятущаяся и боящаяся признаться себе в этом женщина, скорее всего, не вчера выбрала свой путь и теперь будет идти по нему и вести за собой сына, пока либо не достигнет цели, либо не ударится оземь где-нибудь по дороге. Не она первая, кто пытает счастье, отправляясь за океан.

Любопытные вещи о тамошних обычаях рассказывал альковский знакомый, не так давно вернувшийся из Чикаго, где до этого отработал несколько лет. Да, устроиться, не сразу правда, но можно; да, платят хорошо, но сама атмосфера такая, что наш 37-й год отдыхает. Донести на соседа – это у них дело «чести, доблести и геройства»! Знакомый, неплохой технарь, работал в Америке на сборке компьютеров. Приходил на предприятие, переодевался в униформу, костюм оставлял на вешалке в кабинке и отправлялся в цех.

После смены, рассказывал он, главное было тщательно проверить все карманы своего костюма, чтобы там, не дай бог, не оказалось подброшенной коллегами какой-нибудь мелкой детальки от собираемых компьютеров. Просмотришь, а тебя на проходной непременно остановят, обшарят, найдут эту подкинутую безделицу, и – прощай, работа! С волчьим билетом, выданным по увольнению, ты уже на приличное и денежное место в Штатах никогда не устроишься.

Или другой привычный для Америки пример. Жил знакомый на тихой типичной улочке с вереницей одноэтажных коттеджей, постриженными лужайками перед домами. Имел автомобиль. Отношения с соседями поддерживал ровные. И вот однажды погожим летним утром, торопясь на работу, забыл закрыть входную дверь на ключ.

Вспомнил об этом, сидя в машине. Дело минутное, не глушить же мотор. Сбегал быстренько, провернул ключ в замке и вернулся к автомобилю. А там его уже поджидает рослый полицейский, журит и, сладко улыбаясь, выписывает весомый штраф за незаглушенный двигатель и несоблюдение экологических правил при парковке. Соседи-доброхоты мигом донесли, хотя за те пару минут, что знакомый потратил на пробежку до дома и обратно, он никого на улочке не видел. Доброжелатели следили из-за штор. И оперативно стучали. Такая вот американская мечта.

Альков усмехнулся, колупнул ногтем наросший куржаком иней на окне и, прежде чем взяться за дюралевую скобку двери, вдохнул полной грудью стылого тамбурного воздуха.

Вернувшись в купе, женщины Илья там не застал, а подросток лежал на животе на верхней полке и, подперев подушкой подбородок, любовался зимними пейзажами, проплывающими за окном. При появлении Алькова он перевернулся на бок, свесил голову вниз и посмотрел тому прямо в глаза. Илья взгляда не отвёл, лишь тронул губы в примиряющей улыбке.

– Можно вас спросить? – ровным голосом начал юноша. – Вот вы сравнили меня с янычаром. А кто это такой? Нам в школе о них ничего не рассказывали.

– Ну, про турок и Османскую империю, я надеюсь, ты слышал? – Юноша утвердительно кивнул. И Альков продолжил: – Со Средних веков и почти до конца девятнадцатого столетия владения её простирались до сердца Европы и включали в себя почти все Балканские страны, в которых жили порабощённые турками в основном славянские народы. Захватчики периодически совершали карательные набеги, мужчин, как правило, убивали, женщин и детей уводили в рабство. А мальчиков-младенцев отбирали у матерей, увозили к себе и там обращали в ислам и выращивали из них самых преданных паше, бесстрашных и безжалостных воинов – янычар. И потом эти янычары принимали самое активное участие не только во всех завоевательных походах империи, но и подавляли, заливали христианской кровью любое восстание в Болгарии, Сербии и других Балканских странах. Бывали истории, когда они разоряли и убивали жителей тех мест, из которых и сами были родом, может, даже и своих родителей. Такое вот, юноша, страшное беспамятство, и оно почти всегда происходит с теми, кто забывает о своих корнях.

– Но я-то всё помню! – с мальчишеским задором и едва уловимым вызовом воскликнул подросток. – Я уже большой и кое-что понимаю и вижу. Просто нам с мамой сейчас немножко страшно, и вы на неё не сердитесь. – Паренёк вздохнул и с теплотой в голосе закончил: – Она добрая и хорошая. Целую неделю перед дорогой тайком в другой комнате проплакала. Мама думала, что я не замечу, а её красные и опухшие глаза всё выдавали.

– И вовсе я не сержусь, юноша, а душа болит за вас. Ты, главное, сам не расстраивайся и не переживай. А то, что мы с твоей матерью здесь погорячились, так это у взрослых иногда случается. И помни – ты своей маме опора и надежда. Так что уж не подведи.

– Не подведу, – твёрдо произнёс паренёк и с неожиданной улыбкой добавил: – А книжки про подземных королей и Урфина Джюса я обязательно найду и обещаю, что прочитаю.

Вскоре вернулась в купе отлучавшаяся куда-то по своим делам женщина, но Альков, лёжа под шерстяным одеялом и отвернувшись к полированной пластиковой стенке, уже проваливался в умиротворяющий и лёгкий сон.

Сибирь, несказанная Сибирь… Не обойти её и не объехать, вот разве что облететь, да и то ни один день понадобится! Территория эта, пространством равная иному материку, не так уж и плотно заселена и обжита; если посмотреть на карту – в основном по низу, а вверх к тундре и Ледовитому океану почти вся заштрихована зелёным, таёжным, цветом, с редкими вкраплениями населённых пунктов, и то вдоль рек.

В далёком августе, когда Илья попал в историю с цыганкой на енисейской набережной, тем же днём летел он из Красноярска в Богучаны на реактивном Як-40. Лёту полтора часа, и всё это время в иллюминаторе, насколько хватало глаз: тайга, дремучая, непролазная.

Та же картина до плавающего в дымке горизонта и в круглых оконцах по другому борту. И это всего в какой-то сотне километров от Красноярска, а что же дальше, да хотя бы за той же Ангарой, на высоком берегу которой раскинулись Богучаны? – Эвенкия, и до северных морей, среди которых и море Лаптевых, тайга и тундра, а расстояние по карте: «длинней, однако, чем на два лаптя!» – скаламбурил про себя Альков, едва их самолёт коснулся бетонки взлётно-посадочной полосы.

Гостиница, куда определился на ночлег Илья, была двухэтажной и бревенчатой. В комнате их оказалось четверо, как раз по всем кроватям. Двое уже спали, укрывшись простынями с головой. Место Ильи у окна, за которым в летних сумерках угадывались овальные очертания фонтана и темнели силуэты тополей гостиничного сада.

Напротив Алькова, сидя в брюках на разобранной кровати, готовился ко сну невысокий худощавый мужчина лет сорока. Пиджак бостонового костюма он уже снял и повесил на спинку стула. Нейлоновая белая сорочка оттеняла смуглое лицо. Острые скулы, волевой подбородок, пристальные серые глаза. Илья взгляда не отвёл, а лишь улыбнулся. Мужчина тоже тронул губы улыбкой.

– В командировку к нам, парень?

– Да нет, за деньгами, – просто ответил Илья и, заметив, как повеселел взгляд собеседника, пояснил: – Жениться хочу. А на свадьбу деньги нужны. Здесь у вас затевается большая стройка – мне армейский друг отсюда писал – вот и приехал заработать.