бодро орали магнитофоны в разных местах перрона, где шла посадка на скорый Мурманск – Москва в омытые майским дождем блестящие вагоны.

На Кольском шла демобилизация военных, отслуживших свой срок, и в их числе моряков Северного флота. Их черные группы в бескозырках с муаровыми лентами, щегольских бушлатах и широченных клешах виднелись тут и там, солидно ступая на подножки тамбуров.

В одной из таких, с золотистыми якорьками «штатов»[1] на рукавах, радостно скалил белые зубы и юморил с проверявшей билеты молодой проводницей смуглый сержант с гитарой на плече и небольшим чемоданом.

– Приходи к нам в гости, – подмигивал карим глазом. – Спою тебе песню про любовь.

– Да поднимайся уже, черт! – шутливо огрызалась та. – Обязательно приду, с веником, если начнете куролесить.

– Все будет тип-топ! – рассмеялся кто-то из моряков, и вся компания, исчезнув в проеме двери, бодро зацокала подковками по крашеному металлу пола.

Сержанта звали Сашка Шубин, родом он был из Донбасса и имел сербские корни.

Остальные пять сослуживцев были кто откуда, с необъятных просторов Советского Союза.

Все отлично владели стрелковым и прочими видами оружия, знали вождение, топографию и рукопашный бой, могли десантироваться с воздуха и воды в любую точку мира.

В прохладных, пахнущих дальней дорогой купе плацкартного вагона уже шумно располагались другие группы демобилизованных.

Каких тут только родов войск кроме моряков не было!

Ракетчики с аксельбантами на груди, пограничники в зеленых фуражках (один с собакой), танкисты, авиаторы, мотопехотинцы и стройбатовцы.

Морпехи расположились в своём купе, сняв бушлаты, поместили всю хурду[2] на багажные полки и огляделись.

– М-да, – сказал рыжий старший матрос с жетоном «За дальний поход» на форменке. – Не вагон, а Ноев ковчег.

На что многие рассмеялись. Соседями впереди была десантура, а сзади – пограничники со своим «Мухтаром», у которого на шее висела медаль, не иначе за службу.

Перед самим отправлением по вагону прошел патруль, старший которого – майор – громко объявил:

– В Петрозаводске будет второй, для профилактики пьянства и мордобоя. Кто подорвет престиж Вооруженных сил, – сказал он, обозрев дембельский вагон, – тот будет снят с поезда и помещен на гарнизонную гауптвахту!

– Гафф! – басовито поддержал его, завиляв хвостом, серый друг пограничников.

– Ну, тогда счастливого вам пути, – качнул фуражкой начальник патруля и проследовал дальше.

Спустя короткое время от головы состава донесся протяжный гудок, по нему пронесся лязг сцепок, и перрон плавно покатил назад.

– Наконец-то, – оживились дембеля. – Давай, машинист, наяривай!

Потом за окнами поплыли окраины столицы Заполярья, поезд сделал объемную дугу, открылась ширь Кольского залива. Во многих купе моряки с солдатами опустили окна и, высунувшись наружу, замахали бескозырками, беретами и фуражками.

– Прощай, флот! Прощай, армия!

В лица бил ветер. Соленый, морской. И почему-то влажный.

– Ну что, братишки? – вернул окно в исходное положение коренастый морпех. – Надо отметить такое дело!

– А то! – ответили сразу несколько голосов, и стал накрываться «военно-морской стол». В других купе происходило то же самое.

Многие ребята прибыли на вокзал из дальних гарнизонов полуострова и, как говорят, были с утра «не жрамши». Вскоре в вагоне запахло армейской тушенкой, копченой рыбой и колбасой, выданными на дорогу.

Имелось в каждой группе и горячительное. Прихваченный с собой в плоских фляжках спирт-ректификат, а ещё купленная во время ожидания в городе продукция ликероводочных заводов.

Спустя час под веселый стук колес настроение поднялось ещё выше, в разных концах вагона грохал веселый смех – началось единение родов войск и многие группы перемешались.

Двое морпехов оказались у соседей-десантников, с теми их единило небо, а два пограничника с братом меньшим (того звали Джек, и был он с теленка), прихватив с собой бутылку «Агдама», переместились на их место.

– Тебя че, наградили им? – угостив овчарку бутербродом с паштетом, спросил Сашка у рябого ефрейтора.

– Не, – принял тот наполненный стакан. – Мы вместе призывались. Это мой напарник.

– Значит он, как и мы, «дембель»?! – восхитились моряки.

– Р-р-р! – наморщил нос Джек, а ефрейтор рявкнул: «За боевое содружество!», после чего все сдвинули стаканы.

К этому времени Марина – так звали проводницу – шустро разносила чай. Ей помогали два военных доброхота – авиатор с танкистом. Девушку наперебой просили «на минутку присесть» во всех без исключения купе, подводники угощали шоколадом, но та отказывалась, говоря: «Потом-потом, мальчики».

Получили от ворот поворот и морпехи.

Когда Марина и один из её подсобных брякнули на их столик шесть подстаканников с горячим чаем, Сашка, как и обещал, пригласил девушку на песню.

– Соглашайся, сестренка! – поддержали его друзья. – Он, черт, хорошо поет, даже африканкам нравилось!

– Приходи вечером в служебное купе, – улыбнулась девушка. – Споешь, а заодно расскажешь про африканок.

– Да, повезло тебе, брат! – пялясь вместе с другими на удаляющиеся стройные ножки, шмыгнул носом старший брат Джека.

– Ну, дак! – тряхнул вороным чубом Сашка, потянув сверху гитару.

полетела по вагону лихая песня.

Она будоражила, брала за душу и выжимала слезы гордости.

Домой, на родину, возвращались не вчерашние пацаны, а отслужившие по два-три года крепкие и уверенные в себе мужчины.

Во втором часу ночи, когда сморенные первыми впечатлениями от гражданки уснули самые стойкие, Сашка прихватил гитару, сунул в рукав форменки бутылку портвейну и тенью заскользил к служебному купе.

– Тук-тук-тук, – постучал костяшками пальцев в наглухо задвинутую дверь с табличкой. – Мариша?

– Открыто, – глухо ответили изнутри, после чего он откатил её в сторону.

В приглушенном свете на диване сидела бабуля типа божий одуванчик и чего-то вязала, приспустив на нос очки.

– А где Маринка? – выпучил глаза Сашка.

– Я за нее. Чего, сынок, надо?

– Да так, ничего, – вздохнул гость, накатил дверь обратно и почапал назад несолоно хлебавши.

На вторые сутки вагоны с военными стали редеть, а на их места садились гражданские.

В Москве, на Ленинградском вокзале, Сашка распрощался с последними из своей «шестерки», после чего направился к метро, рядом с которым прохаживался наряд милиции. У старшего поинтересовался, как добраться до аэровокзала, вслед за тем спустился эскалатором под землю.

Метро впечатляло красотой, массами народа и небывалым ритмом жизни.

Стиснутый со всех сторон, чуть обалдевший Сашка вышел на станции «Аэропорт», откуда троллейбусом добрался до аэровокзала. Там взял билет на ближайший рейс Москва – Луганск и перекусил в кафе бутербродом с колбасой, запивая кофе. А поскольку времени до отлета у него было воз и маленькая тележка, решил прошвырнуться по столице.

В ней он никогда не был, хотелось взглянуть на Кремль с Красной площадью, а если повезет, то и побывать в Мавзолее.

Сдав чемодан с гитарой и бушлат в камеру хранения, морпех вскоре покинул аэровокзал и снова воспользовался услугами метро, домчавшего его до станции «Площадь революции». Там, восхищенно обозрев шедевр инженерии и искусства, Сашка обнаружил у одного из пилонов увековеченного в бронзе матроса, чему весьма обрадовался.

– Здорово, браток! – остановился рядом.

А затем пощупал отполированный многими руками ствол его нагана.

Далее, определившись с выходом, гость столицы вознесся наверх и через десять минут с трепетным чувством (сказались политзанятия) ступил на гранит брусчатки главной площади Страны Советов.

Она оказалась меньше, чем в документальных лентах, которые видел, но все остальное впечатляло. Зубчатые стены древнего Кремля, Мавзолей с застывшими у входа часовыми и уходящие в небо, увенчанные рубиновыми звездами Спасская и Никольская башни.

Народу на площади было немного – школьники да несколько групп туристов, а вот к Мавзолею тянулась очередь.

– М-да, – подойдя ближе, нахмурился Сашка. – Хрен попадешь к «дедушке». Тут рыл двести будет.

В это время его кто-то тронул сзади за локоть. Обернувшись, увидел стоящего рядом мужчину средних лет, в сером костюме с галстуком, который с интересом его оглядел и довольно хмыкнул.

– Понравился? – спросил Сашка с иронией.

– Ещё бы. Я когда-то служил в ВДВ, богато у тебя прыжков, сержант, – кивнул тот на форменку, где в числе других красовался жетон «Парашютист» с цифрой 15 на подвеске.

– Ясно, – понял его интерес морпех. – У нас в десантно-штурмовом у ребят было и побольше.

– В отпуск или запас?

– На дембель. Еду через Москву, хотел посетить Мавзолей, да, видно, не судьба. Народу много.

– Это не беда, – чуть улыбнулся незнакомец. – Щас решим.

И сделал знак прохаживающемуся вдоль очереди милицейскому капитану.

– Слушаю, товарищ майор, – подойдя, тихо сказал тот. И покосился на Шубина: – Нарушает?

– Наоборот, отдав стране воинский долг, возвращается домой и желает видеть Ильича. Проводи в начало очереди.

– Есть! – ответил капитан. И Сашке: – Пройдемте.

– Спасибо, товарищ майор, – поблагодарил тот незнакомца, после чего оба пошагали вперед. К революционной святыне.

«Интересный дядька», – промелькнуло в голове Шубина.

Между тем они подошли к началу очереди.

– Прошу задержаться, – протянул руку капитан перед третьей от входа тройкой. А потом Шубину: – Пожалуйста.

Сашка монолитно стал впереди, подумав про себя: «Вот это тпруха»[4], и сделал приличествующее месту лицо, выражающее скорбь и отрешенность. Через несколько минут в числе других он ступил под гранитный свод, где в небольшом фойе стояли ещё два милицейских стража и один гражданский, шарящие по процессии глазами. Лежащий в стеклянном, освещенном приглушенным светом гробу вождь мирового пролетариата был похож на восковую куклу.

«В кино он совсем не такой», – мелькнула в голове мысль. Но Сашка её тут же отогнал. Впечатляясь.

Миновав постамент с выставленным на обозрение телом, он вышел вслед за хлюпающей носом теткой на свежий воздух и проследовал вдоль кремлевской стены с многочисленными на ней табличками.

Затем Сашка выяснил, где находится Старый Арбат, доехал туда и послушал песни бардов.

Когда же на столицу опустился вечер, автобус-экспресс помчал его по проспектам и площадям в аэропорт Внуково.

Там морпех прогулялся по громадным залам в бодром шуме прибывающих и улетавших граждан, полюбовался электронной россыпью многочисленных рейсов на громадном табло, а также многочисленными красивыми девицами.

В связи с задержкой рейса посадку объявили в три ночи, сонные пассажиры погрузились в ЛиАЗ и стоя доехали до трапа самолета.

Спустя минут пятнадцать, вырулив на бетонку, Ту-154 взлетел, размеренно загудели турбины.

– Так-то лучше, – бормотнул сержант, посасывая карамельку «Взлетная».

Проснулся он от похлопывания по плечу и нежного девичьего: «Морячок, просыпайся». Салон был пуст, в него вливалась утренняя прохлада, рядом стояла бортпроводница.

– Подъем! – открыл глаза Сашка, после чего вскочил, чмокнул девушку в щечку (та рассмеялась) и, шмякнув на голову бескозырку, направился по ковру в сторону открытого люка.

Спустившись вниз по трапу, моряк ступил на землю и, разведя руки в стороны, заорал: «Здравствуй, Донбасс! Я вернулся!»

– Вставай, хлопче, – послышалось сквозь сон, и Васыль перевернулся на бок.

Рядом стоял дед Андрий и, поглаживая вислые усы, смотрел на внука выцветшими глазами:

– Сниданок на столи. Одягайся[5].

Васыль Деркач, студент исторического факультета Львовского университета, приехал к деду в Ровно на каникулы, и они собирались съездить в лес за грибами.

Чуть позже со двора крытой железом добротной хаты с яблоневым садом вокруг и обширным, в пятнадцать соток огородом, тихо поуркивая мотором, выкатился мотоцикл «Днепр» и порулил вдоль улицы. За рулем в брезентовом плаще сидел дед, а в люльке – Васыль в свитере, сонно зевая.

Старшему Деркачу было за шестьдесят, но он был ещё крепок и ворочал за двоих, внуку – в три раза меньше. Родители Васыля давно жили в старом добром Львове, относя себя к местной интеллигенции (отец имел зубоврачебную практику, а мать работала в торговле). Дед же, схоронив бабку, к ним переезжать отказывался и жил там, где родился.

Через год после присоединения Западной Украины к СССР, тогда ещё молодой парень, он был призван в армию, однако с началом войны дезертировал, вернулся в родные края и, вступив в УПА[6], предложил немцам свои услуги.

До 1944-го в её составе грабил и угонял в Германию местное население, принимал участие в карательных операциях. Когда же его хозяев погнали до Берлина, ушел с недобитыми бандеровцами в лес, откуда делал налеты на комуняк, и при одном таком попал в засаду НКВД.

Почти всю банду чекисты пошинковали на капусту, а оставшиеся в живых Андрий и ещё несколько получили по двадцать лет колымских лагерей, откуда вышли в 1953-м по амнистии.

Устроившись грузчиком на мукомольный завод, Деркач впрягся в хозяйство. Для начала чуть подправил старую батькову усадьбу (та почти завалилась), а потом стал выращивать на продажу кабанов, откармливая их высевками[7], которые по ночам таскал с работы.

Вскоре Андрий женился на разбитной вдове из села Грушки, и та стала «курить» самогон, обзаведясь многочисленной клиентурой.

Через два года на месте убогой мазанки супруги возвели каменный дом с мурованным подвалом, заложили сад и расширили огород, дающий для базара всяческий овощ.

Когда же в колыске[8] запищал наследник, Андрий окрестил его в костеле и дал там слово вывести в люди, что с успехом и проделал.

Вслед за получением хлопцем аттестата за хабарь[9] пристроил его в медицинский институт, окончив который молодой Деркач стал врачом-стоматологом. Гроши получал не абы какие, но имел солидный приработок, ставя нужным людям коронки и мосты из драгметалла. Два золотых дуката для почина подарил ему батько. Он же помог с деньгами на кооперативную квартиру в областном центре, где наследник нашел достойную подругу жизни.

Теперь вот вырос внук, который трепетно любил дедусю.

После его рождения, устраивая свою городскую жизнь, сын с невесткой часто определяли Васылька «до батькив у Ровно», где бабка Мирослава рассказывала хлопчику сказки про ведьм и вурдалаков, а дед – о героях Украины – Мазепе, Кармелюке и Олексе Довбуше[10]. От него маленький Васылько впервые услышал слово «москали», с которыми и бились эти самые герои.

Затем внук подрос, стал ходить в школу и приезжать к старикам на каникулы, где дед Андрий продолжил свое воспитание. Как следствие, ко времени поступления в университет Васыль люто ненавидел москалей, знал, что они упекли деда в Сибирь, как когда-то Кармелюка, и считал его для себя примером.

В стенах же родной альма-матер посеянное в душе внука старым бандеровцем получило благодатную почву.

Носящий имя Ивана Франко старейший университет Украины к тому времени имел ряд достойных выпускников. В их числе были Андрей Бандера – ярый националист и отец идеолога украинского фашизма, Евген Коновалец – создатель ОУН-УПА и много других, не столь известных, ставших впоследствии антисоветчиками, диссидентами или сбежавших на Запад.

Так что дедовские «лекции» подкрепились у Васыля научными, а ещё участием в националистической организации «Рух», официально созданной к тому времени в республике.

Когда внук рассказал деду о своём членстве в организации и этой самой цели, Деркач перекрестился на икону и, сказав: «Прыйшов наш час!», пожелал научить его практике. А для того поведал свое героическое прошлое, от которого у будущего журналиста захватило дух. Так было интересно.

Васыль узнал о боевых группах УПА, формах и методах их деятельности, способах тайной связи и работы с населением, а также ряде операций. И вот теперь, на очередных каникулах, внук вместе с дедом ехал учиться владеть оружием, которое у «Сыча» было припрятано в старом схроне.

Оставив позади Ровно, мотоцикл выехал на дорогу к Дубровице и прибавил скорость. На полпути он свернул в обширный, теряющийся за горизонтом лесной массив, на отдельных холмах которого виднелись руины старых, времен княжества Литовского замков, съехал в долину, по дну которой прыгала по камням неширокая речка, и покатил вдоль берега.

– Ось тут и станэмо[11], – подрулили старый Деркач к группе раскидистых берез у глинистой осыпи, после чего заглушил двигатель.

В ушах возник шум воды и стук дятла в глубине леса.

– Красивые тут места! – сойдя на траву, оглядел ландшафт внук. – Былинные.

– Эгэ ж, – ответил дед, извлекая из багажника вещмешок. – Колысь усэ цэ, – обвел вокруг рукою, – налэжало пану Потоцькому[12].

– Великий был князь, – с чувством изрек Васыль. – Не раз дрался с московитами.

– А тэпэр наш черед, – передал внуку рюкзак дед. – Ходимо зи мною.

Спустя час, идя по известным лишь старшему Деркачу приметам, оба оказались на поросшей соснами возвышенности, с остатками крепостной стены и полуразрушенной башней. Чуть пригнувшись, старик вошел в затянутый диким хмелем пролом, где включил фонарик. Луч света выхватил из мрака груду битых камней, а за ней мрачный ход каземата. Осторожно ступая, оба спустились по остаткам ступеней вниз, и Андрий ткнул пальцем в один из его углов:

– Копай, Васылку.

– Понял. – Внук извлек из рюкзака складную лопатку, прошел туда, присел и отгреб из-под ног слой песка, под которым оказалась потемневшая от времени дубовая ляда.

Схватившись за ржавое кольцо, он потянул вверх – открылся темный зев, откуда потянуло затхлостью. Оба поочередно исчезли в нем, а потом дед, пошарив у лестницы, зажег спичкой стоящую рядом плошку. Тусклый огонек выхватил из тьмы подобие склада.

У одной из боковых стен зеленели несколько плоских ящиков, у другой стояли две железные бочки, проштампованные имперскими орлами, рядом – почти сгнившие мешки с россыпью толовых шашек. В торце высился деревянный стеллаж с многочисленными жестяными коробками.

– Цэ у нас був пунк боепитания[13], – глухо сказал дед, распахивая крышку одного из ящиков.

Там, в ячейках, матово отсвечивали винтовки.

– Останний раз я тут був у прошлому годи, – взял одну в руки дед, ловко передернув затвор. – Уси готови до бою[14].

– И сколько тут? – опасливо принял от него оружие внук.

– Сорок. На стэлажи цинки з патронами.

– А в мешках что? Мыло? – положил Васыль на место винтовку.

– Кхе-кхе-кхе! – хрипло рассмеялся ветеран подполья. – То выбухивка[15], хлопчэ. А у бочках газолин, то е горючее.

Затем старый Деркач прошел к неприметной нише, достав оттуда промасленный сверток. Развернул – в нем лежал пистолет с двумя запасными обоймами.

– Парабел, – продемонстрировал Васылю. – Гэрманськый. Спочатку навчу тэбэ стрилять з нього, а потим з гвынтивкы[16].

– А тут есть где?

– Нэ тут, – запихал в карман пистолет с обоймами дед. – Для цього у мэнэ е мисцэ[17].

После этого, закрыв ящик и погасив плошку, они поднялись наверх, опустив, замаскировали люк и вышли на дневной свет.

– А зараз пидэмо он туды, – указал дед рукою в сторону едва доносившегося шума.

Пройдя меж красноватых стволов сосен, пара направилась через кусты шиповника в сторону реки. Там, за ближайшим поворотом, с высокого отрога, в неё скакал бурный поток, нарушая тишину и искрясь радугой.

– Ось тут! – прокричал на ухо внуку дед. – Давай отойдэмо у сторону!

Стороной оказался заросший ельником буерак, упирающийся в рыжую стену из глея[18]. Деркач снял плащ, вынул из кармана пистолет и попросил Васыля установить под стеной куски раскрошившегося пласта вместо целей.

– Готово! – рысцой вернулся через пару минут студент. – До них метров двадцать.

– А тэпэр дывысь, – подобрался Андрий и вскинул руку.

Один за одним грохнули три выстрела, все куски разлетелись в пыль. Словно и не было.

– Вот это да! – восхитился Васыль. – Метко стреляешь!

– Практика була богата, – разгладил усы старик. – А зараз ты, – и передал внуку оружие.

Тот, дрожа стволом, выпалил по оставшимся целям пять раз – в результате промазал.

– Ну а тэпэр будэмо вчиться, – поморщился старик и, кряхтя, уселся на сложенный плащ. – Дай сюды зброю[19].

Для начала он поведал ученику боевые характеристики пистолета, показал, как его заряжать и целиться. После снова перешли к практике, и, расстреляв вторую обойму, молодой Деркач наконец-то попал в мишень, что вызвало его бурную радость.

Затем Андрий подошел к старой груше-дичке, росшей неподалеку, и спрятал пистолет в дупло.

– Ну а зараз собэрэмо грыбив на юшку, а то сусиды спытають дэ булы, – хитро прищурился дед, – поснидаемо шо Исус послав, то поидымо до дому до хаты[20].

По дороге обратно дед с внуком набрали рюкзак во множестве росших в этих местах лисичек, масленков и опят, а когда солнце повисло в зените, вышли к мотоциклу. На извлеченный из багажника брезент поместилась корзинка с провизией, где были паляница, брус копченого сала, молодые огирки с пучком цыбули и фляжка сливянки[21].

– Ну, будьмо! – подождав, пока Васыль нарежет паляныцю с салом, поднял фляжку дед Андрий и забулькал горлом.

Прикончив все, они подремали на зеленой травке, а ближе к вечеру «Днепр» тронулся в обратный путь до хаты.

Вопрос о вступлении деда Андрия в «ряды» был решен с выездом во Львов в течение недели, и в Ровно появилась очередная боевая ячейка бандеровцев, которую он возглавил.

Теперь в лес «за грибами» по субботам, прихватывая воскресенье, наведывалась целая группа. Учеба велась в режиме строгой секретности. В укромном месте, на подходе к «тиру», выставлялась бдительная охрана с биноклем, которая постоянно менялась.

Кроме стрельбы провiдник[22] учил молодых изготавливать из подручных средств «коктейль Молотова», а также основам взрывного дела, а ещё способам конспирации и тайной связи.

По вечерам же, когда на леса опускался вечер, компания «грибников» разжигала костер у машины, варила в казане галушки с салом и слушала рассказы Деркача про славные бандеровские походы. Юные глаза светились отвагой, в них отражались будущие, которые были не за горами…

– Хайя‘аля-ссалят![23] – пропел заоблачный голос муэдзина в старой части Кабула, после чего Джек Блад разлепил глаза и хрипло выругался.

После вчерашней попойки с приятелями ужасно болела голова и хотелось пристрелить служителя культа. Сглотнув клейкую слюну, Джек нашарил рукой стоящую на полу бутылку джина, сделал из неё пару глотков, поморщился и прислушался к организму. Через несколько минут тот пришел в тонус, Блад, громко рыгнув, встал с постели.

На трех других койках дрыхли его соседи.

Сунув ноги в тапки, он проследовал в ванную, где встал под колючий душ, а потом растерся полотенцем. Затем сунул в розетку «Филипс», чисто выбрил лицо и освежил его лосьоном.

В прошлом выпускник академии Вест-Пойнт и лейтенант армии США, Джек Адамс Блад работал в частной военной компании «Triple Canopy», охраняющей американское посольство в столице Афганистана, а также его очередного президента Раббани.

После окончания академии Блад успешно начал службу, приняв участие в войне в Панаме, а затем в Персидском заливе, за что получил медаль от Конгресса. Но затем, находясь в отпуске в родном штате Канзас, изнасиловал в ночном клубе местную красотку, что поставило крест на его военной карьере.

За решетку благодаря заслугам и заступничеству отца – мэра города, где он родился, Джек не попал, однако с армией пришлось расстаться. А поскольку кроме как стрелять и командовать взводом он больше ничего не умел, теперь уже бывший первый лейтенант[24] подался в солдаты удачи.

И вот теперь Джек в числе ещё трех десятков таких же отставных военных трудился на «Triple Canopy», о чем не жалел. Работа была не пыльная и хорошо оплачивалась.

В прошлом полевой командир моджахедов, владелец изрядного состояния и торговец опиумом, четвертый президент Афганистана весьма заботился о своей безопасности и, не доверяя соплеменникам, препоручил её иностранным наемникам.

Этим утром часть из них в составе Блада и его соседей по номеру в гостинице при президентских апартаментах должна сопровождать Раббани в неофициальной поездке на юг страны в провинцию Гильменд. Там у того была назначена встреча с одним из влиятельных полевых командиров, старым другом и соратником. Точнее, это была не поездка, а перелет. В стране продолжалась война, и по дорогам даже президентскому кортежу ездить было опасно.

– Эй вы, поднимайте свои толстые задницы! – вернувшись в номер, принялся одеваться Блад. – Нас ждут великие дела и свершения!

В ответ послышалась недовольная ругань с бурчанием, и наемники быстро воспряли от сна, занявшись своим туалетом. Минут через десять в пятнистой униформе без знаков различия и с шевронами компании на груди все сидели за столом в смежном отсеке-кухне, подкрепляясь сэндвичами и горячим кофе.

Прошлое у них было примерно одинаковое. Отставной лейтенант Пирсон, в прошлом десантник, был уволен из армии за гомосексуализм; сержант Родригес, в бытность «морской котик», – за торговлю марихуаной; а последний и самый старый – майор Залесски отличился больше всех. Он был садистом и истязал пленных в Пакистане, где раньше служил военным инструктором.

Позавтракав, солдаты удачи закурили и, забросив ноги на стол, расслабились. В это время запищала лежавшая на столе мобильная рация, Залесски приложил её к уху.

– Слушаюсь, босс, – пробубнил в микрофон и бросил парням: – На выход!

Те отворили створки встроенного в стену шкафа, облачились в бронежилеты с касками и, прихватив с крючков висящие там карабины М-4, пружиня берцами, вышли наружу. Спустя короткое время все четверо поднялись на крышу одного из дворцовых зданий, оборудованного вертолетной площадкой. Там стоял «Ирокез» американских ВВС, из кабины которого весело скалились пилоты.

– Хелло, парни! – поприветствовали их солдаты удачи.

– Хелло! – ответили те, чавкая жвачкой.

Далее появился Сам в шелковом одеянии, сопровождаемый двумя личными охранниками, и наемники изобразили строевую стойку. Величаво кивнув черным тюрбаном, президент первым шагнул в машину. Затем погрузились остальные, и стальная птица понеслась над столицей, в сторону синеющих вдали гор, затянутых легкой дымкой.

Приземлился вертолет спустя час у большого кишлака близ реки, окруженного полями опийного мака, зеленеющего в долинах. Навстречу уже пылил джип в сопровождении бронетранспортера, на котором сидели несколько вооруженных моджахедов в пакулях[25] и длинных рубахах.

– Ассалам алейкум! – низко кланяясь, выскочил из автомобиля и засеменил к вертолету упитанный бородатый крепыш, в чалме и расшитой золотом безрукавке.

– Ва алейкум салам! – сделал ему шаг навстречу высокий гость, и хозяин облобызал ему руки.

Затем они заговорили о чем-то на фарси: первый – назидательно, а второй – подобострастно, охрана же обменялась подозрительными взглядами. Правоверные не любили кафиров[26].

Чуть позже, погрузившись в автотранспорт (президент был препровожден в джип, а охрана – на броню), кавалькада тронулась обратно. Миновав окраину кишлака с арыками и уходящими в небо тополями, она направилась к центру и въехала в широко открытые ворота обширной усадьбы. Та была обнесена дувалом, с вышкой в одном из углов, на которой расхаживал часовой, и имела по внутреннему периметру несколько строений.

Далее машины остановились, президент был приглашен хозяином в одно из них, возведенное из камня и с претензией на архитектуру, а солдат удачи – похожий на муллу старик – расположил на открытой террасе второго.

– Располагайтесь, парни! – Первым снял с головы каску Залесски и, положив рядом карабин, скрестив ноги, уселся на персидский ковер с несколькими лежащими на нем подушками. Остальные проделали то же самое и с интересом стали оглядывать усадьбу. По площади она составляла акр[27] и, судя по виду, была зажиточной.

Между тем по знаку муллы на террасе появились два подростка в тюбетейках, расстелили перед гостями цветастый дастархан[28] и быстро его накрыли. Там появились горячая баранина шиш-кебаб на шампурах, исходящий паром душистый плов с фисташками, белые лепешки, дыни с виноградом, а также чай в двух больших фаянсовых чайниках.

– Шам хорди?[29] – певуче вопросил у наемников старик (те недоуменно переглянулись), а потом сказал: – Лотфан, – и сделал приглашающий жест рукою.

– О’кей! – поняли американцы, разбирая шампуры, и заработали челюстями.

Когда изрядно подкрепившись, они тянули из пиал зеленый чай, лениво переговариваясь, на пороге главного дома появились Раббани с телохранителями и хозяин, прокричавший что-то в сторону джипа. Тот покатил к ним, наемники с готовностью встали, поправляя амуницию, но президент отрицательно покачал головой, приказывая им остаться.

– Нам же лучше, – ухмыльнулся Залесски, провожая взглядом отъезжающую машину. – Расслабьтесь, парни.

После трапезы все четверо задымили сигаретами, предложив одну сидевшему напротив мулле, но тот вежливо отказался на английском, что вызвало естественное удивление.

– Ты знаешь наш язык, старик? – выпучил глаза Пирсон.

– Знаю, – последовал ответ. – А ещё французский и русский.

– Откуда?

– В молодости много путешествовал и тянулся к знаниям.

– Был в нашей стране? – поинтересовался Родригес.

– Да, там я окончил два курса Стэнфорда[30].

– А откуда знаешь русский?

– С шурави[31] воевал, – огладил бороду мулла. – Когда наш президент был полевым командиром.

– Ну и какие они солдаты?

– Лучше ваших, – блеснули щелки глаз. – Американцы убивают издалека, прячась от противника в укрытиях.

– Полегче, старик, – пробурчал Залесски. – Можешь нарваться на неприятность.

– Я хочу вам показать одного, – перебирая янтарь четок в руке, невозмутимо предложил мулла. – Если пожелаете.

– А почему нет? – переглянулись наемники, соглашаясь.

– В таком случае идите за мной, – поднялся на ноги старик, и все спустились с террасы.

Проследовав в дальнюю часть двора, группа остановилась перед глухой дверью, мулла отодвинул засов, и все оказались во втором, менее обширном, но с ещё более высокими стенами. У одной из них, за оградой из жердей, меланхолично жевали жвачку овцы, у другой высился глиняный тандыр[32], где две женщины в паранджах пекли хлеб, отойдя при приближении чужеземцев в сторону.

Мулла, покосившись на них, прошел в конец двора (гости за ним) и ступил на мощенную кирпичом площадку, в центре которой виднелась железная решетка. На её петлях висел замок, сбоку стояла прислоненная к стене лестница.

– Поглядите вниз, – предложил старик. – Вам будет интересно.

Гости обступили люк и наклонились. В лившихся сверху лучах солнца, рассеивающих полумрак, на дне бетонного колодца сидел мужчина с перевязанной тряпкой головой и в обрывках полевой формы. При звуках голоса муллы он поднял давно небритое лицо, злобно блеснув глазами.

– Этот кафир – советский капитан, – сказал старик. – Захвачен нами в бою, когда шурави выводили свои войска из Афганистана. Его и ещё троих таких же мы использовали для работы на полях в качестве сборщиков мака. Но три дня назад шурави сбежали, убив двух надсмотрщиков и захватив оружие. Всех друзей неверного (кивнул на капитана) мы отправили к Аллаху, его же снова пленили.

– И что теперь с русским будет? – разглядывая пленника, спросил Блад, а Родригес с Пирсоном выжидательно уставились на рассказчика.

– Как храброму воину мы предложили ему принять ислам. Он отказался, за что завтра будет забит камнями.

– Я бы с удовольствием на это взглянул, – растянул в улыбке губы Залесски. – Не люблю русских.

Спустя ещё пару часов президент с хозяином вернулись, и гости отбыли на вертолете в Кабул, тихо и без приключений.

А когда после ужина все четверо, прихлебывая пиво из банок, сражались в номере в покер, Блад поинтересовался у Залесски, за что тот не любит русских.

– Они бешеные звери, – отложил карты в сторону майор. – Расскажу вам одну историю. В середине восьмидесятых я был в группе военных инструкторов в Пакистане, где под Пешаваром, в кишлаке Бадабер, мы готовили боевиков-моджахедов для заброски в Афганистан. Там же помимо учебного центра с полигоном, казармами и складами оружия находился лагерь, где вместе с пленными афганцами содержались и русские, полтора десятка человек из так называемого ограниченного контингента. В основном офицеры и сержанты. С последними мы плотно работали, пытаясь обратить в ислам и заставить воевать на стороне талибов. Но в один из вечеров, когда охрана лагеря на плацу, совершая намаз, молилась Аллаху, они бесшумно сняли часовых, освободили аскеров[33] и, захватив склад с оружием, а к нему артиллерийскую установку, попытались прорваться в горы. На место прибыл нынешний президент, тогда он был одним из командующих у моджахедов, и восставшим предложили сдаться. В ответ те потребовали связи с советским посольством, а когда получили отказ, продолжили бой. Он шел двое суток, пока не применили тяжелую артиллерию. Пленных не было.

– Коммунистические фанатики, – выслушав рассказ, перетасовал карты Пирсон.

– У нас таких сволочей полно на Кубе, – протянул к нему руку Родригес.

– Да, интересно было бы с ними повоевать, – заявил Блад, включая пультом телевизор.

На следующий день вся четверка выехала в одну из афганских воинских частей, располагавшуюся в пригороде Кабула.

Ко времени описываемых событий падение режима Наджибуллы[34] и новый виток гражданской войны привели к развалу афганской регулярной армии. Оставшиеся от неё вооружение и техника были разделены между противоборствующими сторонами – Северным альянсом Масуда и Дустума с одной, а также отрядами талибов и Исламской партии Афганистана с другой стороны. Именно в это время Раббани сотоварищи, начал формировать национальную армию.

И в этом немалая роль отводилась военным из Пентагона. А поскольку таковых не всегда хватало («дядя Сэм»[35] активно внедрял «демократию» в ряде других стран), к делу привлекались специалисты частных военных компаний, в том числе и парни из «Triple Canopy», за дополнительную плату. Не ограничиваясь охраной Раббани и своих дипломатов, они активно готовили из моджахедов новых солдат.

И вот теперь в полной военной экипировке, словно пришельцы из другого мира, наемники рулили по кабульским улицам на бронированном «хаммере» лихо и целеустремленно, как следует героям. Миновав центральную часть города в разноголосом шуме базаров улиц и криков ослов с верблюдами, они выехали на окраину, миновав американский блокпост, и запрыгали по рытвинам проложенной ещё советскими спецами дороге. По обеим её сторонам тянулся безрадостный пейзаж, состоявший из такыров, песка и сухого саксаула, у горизонта синели хребты Гиндукуша.

Километров через пять автомобиль въехал в ворота воинской части, у которых бдили службу местные аскеры, и оказался на её территории. Она была обширной – с плацем, на котором маршировала рота солдат, стоящим в центре штабом, увенчанным трехцветным флагом, десятком сборных казарм и парком бронетехники.

Затормозив «хаммер» у штабной стоянки, где находились ещё несколько автомобилей, инструкторы вышли из него, поднялись по ступеням к двери (часовые у неё взяли на караул) и исчезли внутри.

Получив в штабе от военного советника майора Хершбоу план проведения очередных занятий, а заодно угостившись шотландским виски, они откозыряли хозяину и отправились в казармы. Бладу предстояло занятие со взводом аскеров по огневой подготовке.

Десять минут спустя военный грузовик с тентом доставил всех на стрельбище неподалеку от части, вышедший из кабины Джек через переводчика скомандовал: «Всем вниз!» – и солдаты выстроились у машины. Неспешно пройдя вдоль строя, лейтенант критически оглядел их, харкнул на горячий песок и прорычал:

– Первое отделение – на линию огня!

Далее последовал перевод, и отделение задробило каблуками.

После того как все девять, заклацав затворами винтовок, изготовились к стрельбе лежа, была отдана команда «Огонь!», и М-16 застучали короткими очередями. Затем последовал осмотр мишеней (Блад удовлетворенно хмыкнул), место первого отделения заняло второе. Когда первая часть занятий была закончена, Блад провел со взводом краткий разбор и перешел ко второй. Стрельбе из гранатомета.

Теорию его подопечные уже знали, перешли к практике. Для начала первый лейтенант извлек из притащенного солдатами из кузова ящика одноразовый М-72[36], вышел вперед и, приведя тот в боевое положение, грохнул с колена по сожженному советскому бэтээру, стоявшему чуть в стороне от других мишеней. Пульсирующий сгусток огня ударил точно в борт, что вызвало оживление аскеров.

– Теперь ты, – отбросив в сторону трубу, кивнул Джек афганскому лейтенанту.

– Хоп мали![37] – приложил руку к груди офицер, наклоняясь к ящику.

Этот выстрел тоже оказался удачным, после чего Блад приказал проводить занятия афганцу, а сам уселся в тень и предался мечтам о скором отпуске.

Из них Джека вывел очередной в числе других выстрел, сопроводившийся диким криком. На позиции в конвульсиях бился аскер, заливая песок кровью.

– Фак ю! – выругался Блад, после чего встал и направился к месту происшествия.

Голова солдата представляла сплошной бифштекс – её поджарило реактивной струей.

– Я же учил вас безопасности при стрельбе! – заорал инструктор на лейтенанта. Тот только бессмысленно пучил глаза да что-то бормотал посеревшими губами.

– Убрать! – рявкнул переводчику Джек. – Тренировка закончена!

Когда взвод ехал назад, американец был зол и мрачен. Пуштуна ему было не жаль. А вот доллары, которые непременно вычтут из зарплаты, – очень.

Когда белесый шар солнца завершал свой дневной путь, а с гор на пустыню повеяло прохладой, освежившиеся в душе и отужинавшие в части наемники возвращались в Кабул с чувством выполненного долга.

– Давай! – махнул рукой из-за каштана на другой стороне улицы старший группы.

Сашка, прижимаясь к стене дома, чиркнул запалом по коробке, метнул в брызнувшее стеклом окно второго этажа дымовую шашку и затаился. На третьей секунде изнутри повалил густой дым, оттуда хлопнули два выстрела, а потом, кашляя и чихая, вниз спрыгнул бритоголовый амбал, тут же получивший удар прикладом автомата по затылку.

– Сдаемся! – заорал из окна второй, выкинув на тротуар обрез, и группа захвата вломилась в квартиру.

Чуть позже троих скованных наручниками братков на глазах собравшихся у дома зевак погрузили в микроавтобус, и тот покатил в областное УВД, к ждавшим там начальнику ОБОП[38] с прокурором.

– Молодец, лейтенант, – дружески толкнул Шубина в плечо сидевший рядом на переднем сиденье, руководивший операцией майор. – Качественно работаешь.

– Все как учили, – пробубнил Сашка сквозь балаклаву, поправляя на голове шлем с пластиковым забралом.

После его возвращения в родной Стаханов в родительском доме, как водится, собралась близкая родня – поглядеть на бравого морпеха и поднять за него чарку. Затем Сашка покуролесил с друзьями детства, вернувшимися из армии чуть раньше, а через неделю вернулся на шахту «Ильича», старейшую в Донбассе, откуда призывался на службу. До нее, после окончания техникума, он работал здесь горным мастером, теперь продолжил в том же качестве.

Была у парня и зазноба по имени Оксана, к которой он питал чувства ещё до службы. Оксана училась в мединституте в Луганске, приезжала на выходные домой, они вместе ходили в кино на танцы и катались на мотоцикле. Но дальше этого дело не шло, как ухажер ни старался.

Между тем в стране творилось что-то непонятное. В политику бывший сержант особо не вникал, но факт был налицо, что он наблюдал собственными глазами. Полки магазинов пустели, а цены росли, на предприятиях «Стахановугля» начали задерживать зарплату. То же творилось в области и по всему краю.

– Гребаный «пятнистый»[39]! – возмущались в нарядных шахтеры и выдвигали требования дирекции.

А поскольку «гвардия труда» была всегда решительной в действиях и поступках, на стахановских шахтах учинили стачком[40], и пошло-поехало. На пространствах Союза грянули первые шахтерские забастовки. Затем на политическом горизонте возник бывший сподвижник Горбачева Ельцин, ставший громить своего патрона с высоких трибун, призывая того к отставке и обещая светлое будущее.

– Так его, суку! – возбуждался у телевизоров рабочий класс, а интеллигенция в Москве выходила на митинги в поддержку небывалого революционера.

Бардак меж тем нарастал: случился ГКЧП, на окраинах ширились националистические движения, и пролилась первая кровь, что привело к плачевным результатам.

В декабре 1991-го усилиями Горбачева с Ельциным и при участии их западных друзей Союз Советских Социалистических Республик канул в Лету, а новые «свободные республики» с подачи Ельцина принялись созидать светлое будущее.

Украина получила самое большое наследство, включавшее индустриальный Донбасс, высокоразвитое сельское хозяйство и всесоюзную здравницу Крым – жемчужину Черноморья. Ее первый президент Кравчук, один из подписантов Беловежского соглашения[41], тут же озвучил народу программу великих преобразований: реформа политической системы, приватизация и возрождение страны. Последнее – с душком национализма. В результате гербом «незалежной» стал бандеровский трезуб[42], а гимном – песня сичевых стрельцов гетмана Симона Петлюры.

У старшего поколения жителей Востока страны и в первую очередь фронтовиков, многие из которых были ещё живы, это вызвало волну протеста.

– Немецкие холуи с такими «вилами» на конфедератках стреляли нам в спины при освобождении Львова! – возмутился отец Сашки, увидев атрибут новой власти.

«Как же так? – думал Сашка, продолжая спускаться в забой дышащей на ладан шахты имени вождя мирового пролетариата. – Была страна и нету».

В один из таких дней мрачный Сашка шел через парк «Горняк» к ближайшей автобусной остановке. Зарплату не выдавали третий месяц, и прошел слух о закрытии последних двух угольных предприятий объединения. Под ногами шуршали осенние листья, на душе было муторно и тоскливо.

Внезапно за поворотом аллеи он услышал собачий лай, когда же повернул, увидел потасовку. Трое молодых парней напали на средних лет мужчину, тот отбивался как мог, а к ним, рыча, полз рыжий пекинес.

– Сволочи! – ускорился Сашка и через пару секунд оказался рядом.

Первый, оглянувшийся, получил удар в челюсть и рухнул на асфальт, второго, кинувшегося навстречу с занесенным кастетом, Сашка перебросил через себя, а последний ломанул в кусты – только затрещало.

Пока приводил в чувство едва стоявшего на ногах мужчину, остальные тоже испарились.

– Вовремя ты, – прохрипела, хлюпая разбитым носом, жертва нападения. – Дай мне Леву, пожалуйста.

Сунув потерпевшему в руки тут же ставшую облизывать тому лицо собачонку, Шубин дотащил их до ближайшей телефонной будки и набрал 03. Вызов приняли.

Через неделю, после утреннего наряда, попросив задержаться, начальник участка сообщил, что его вызывают в прокуратуру.

– Ты там ничего не натворил? – покосился на мастера.

– Да вроде нет.

Когда же после смены он приехал на улицу Коцюбинского, 13, в канцелярии сообщили, что его ждет прокурор, сопроводив в приемную на второй этаж. Прокурор оказался тем самым мужиком с Левой, которых выручил Сашка. На нем была форма полковника юстиции, а на лбу – нашлепка из лейкопластыря.

Для начала, пригласив гостя сесть, хозяин кабинета высказал ему слова благодарности, а затем спросил, где тот научился так мастерски драться.

– Служил в морской пехоте и немного занимаюсь боксом, – скромно ответил Сашка.

– Звание?

– Сержант запаса.

– А разряд?

– Кандидат в мастера спорта.

– Однако! – высоко вскинул брови прокурор. – И с такими данными в шахте! Слушай, Александр, – пристально взглянул на Шубина. – У меня предложение. Как насчет того, чтобы пойти на службу в органы?

– В смысле?

– В прямом. Я могу составить тебе протекцию в «Беркут».

– А что это за птица? Не слышал о таком.

– Особое подразделение МВД, вроде армейского спецназа. Создано на Украине год назад, с учетом ухудшения криминальной обстановки. Главные задачи – задержание особо опасных преступников и освобождение заложников, обеспечение общественного порядка при возникновении чрезвычайных ситуаций, силовое сопровождение оперативных мероприятий, ну и ряд других, не менее важных, – закончил правоохранитель.

– Понял, – оживился приглашенный. – Круто.

– Служба, Александр, – продолжил прокурор, – сам понимаешь, ответственная и опасная, так что берут туда далеко не всех. Только после армии и по строгому отбору. Но и оплачивается соответственно, плюс возможность учебы в высших профильных учебных заведениях и дальнейший карьерный рост, что немаловажно.

После этих слов в кабинете возникла тишина, и стало слышно, как за окном стучит дождь, мелко и назойливо. Затем на столе затрещал один из телефонов, прокурор снял трубку.

– Ну вот, – послушав, опустил. – В Ирмине разбойное нападение на сберкассу. Надо выезжать на место. Так что подумай над моим предложением. До встречи.

Вернувшись домой, Сашка рассказал о предложении отцу, которого глубоко уважал, и тот посоветовал его принять.

– Угольной промышленности конец, – сказал он. – Так что иди в спецназ, это то, что ты умеешь.

Спустя три дня, навестив прокурора и дав согласие, бывший морпех был на приеме в областном УВД, у начальника подразделения «Беркут».

– По документам военкомата ты, Шубин, нам подходишь, – сказал майор, просмотрев лежавшую на столе тонкую папку. – Кстати, по запасу ты теперь младший лейтенант. И прыжков у тебя будь здоров. Опять же боксер-разрядник. Короче, пиши заявление на имя генерала, – извлек из стола и сунул ему лист бумаги с ручкой.

Так Александр Шубин стал бойцом спецподразделения «Беркут».

Жизнь покатилась дальше, и вскоре он потерял счет выездам на операции, силовую поддержку действий угро и разного рода охранные мероприятия.

– Ну что, бойцы? – пробасил старший группы, когда бандитов доставили в управление и парни освобождались от снаряжения. – Отметим это дело?

– А то! – раздалось в ответ. – За этими отморозками опера гонялись с прошлой зимы.

Сдав дежурство и переодевшись в штатское, группа вышла за КПП, где поймала двух бомбил, отвезших их на рынок. Там в складчину купили водки, а к ней закуски, после чего отправились в пригород, где у старшего имелась дача на шести сотках.

– Вы пока накрывайте поляну, – сказал майор, когда приехали на место, кивнув на дощатый стол с двумя лавками под грушей. – А я щас принесу грибки и стаканы.

Пока он чем-то гремел в жилище, парни занялись поляной. Одни стали мыть лук и огурцы с помидорами во дворе у колонки, другие, сорвав по бергамоту, с удовольствием зачавкали, а прапор по фамилии Мороз, достав финку, начал пластать сало с колбасой и хлеб.

– А хотите стих? – довольно ухмыльнулся он, когда хозяин принес из дома граненые стаканы и банку маринованных лисичек собственного приготовления.

– Валяй, – сказал кто-то из парней, водружая на стол первую пару «Луга-Новой»[43].

прочувствованно начал Мороз, притягивая к себе внимание.

– Пушкин ты наш, – умилился майор. – А ну, давай дальше.

взмахнув ножом, закончил пиит, и все дружно заржали.

– Сам придумал? Здорово!

– Не, – помотал прапор головой. – Автор неизвестен.

– Ну, тогда к столу, – сделал радушный знак хозяин.

Сидели до первых звезд, а потом разъехались. Женатые по квартирам, у кого были, остальные в общежитие.

На следующее утро у Сашки был выходной, что радовало. Их давали не так часто. Он встал пораньше, когда соседи по комнате ещё дрыхли, принял холодный душ и спустя полчаса вышел во двор общежития в мотоциклетном шлеме, джинсовом костюме и с туго набитой спортивной сумкой. Там были продукты для родителей, купленные накануне, а также подарок Оксане. После окончания института она вернулась в Стаханов и работала врачом в больнице.

У гаражного блока, отсвечивая рубином, стояла его «Ява». Шубин завел мотор, тронулся к будке КПП. Сонный дежурный поднял изнутри шлагбаум, Сашка приветственно махнул рукой и вырулил на ещё пустынные, мигающие светофорами улицы. Через десять минут он достиг квартала Гаевого, выехал на трассу, и в лицо ударил ветер.

Трасса, по которой неслась «Ява», пролегала средь бескрайних полей, окаймленных посадками, за ними, справа, тянулась череда меловых гор, у которых в утренней дымке темнели высокие осокори над белеющими в долинах селениями. Потом ландшафт чуть сменился, у горизонта, там и сям засинели терриконы, и мотоцикл стал приближаться к металлургическому Алчевску. Несколько уходящих в небо труб когда-то одного из крупнейших в Европе комбината ещё дымили, в воздухе чувствовался запах доменного шлака.

Вскоре он сменился свежестью рощ и лугов – мотоцикл вымахнул на возвышенность Брянки, за которой на широком просторе раскинулся Стаханов. Миновав окраину, а потом центр с малолюдным базаром, городской с прудом парк и квартал Стройгородок, байкер оказался на другом конце, в Чутине. Когда-то это было основанное ещё запорожцами село, а теперь несколько утопающих в зелени улиц, окаймленных сонной речушкой Камышевахой. Со стороны древнего Свято-Николаевского собора звонили к заутрене.

Подъехав к дому родителей, Сашка заглушил мотоцикл, и, прихватив с багажника сумку, направился к воротам, на басовитый лай своего любимца Дозора.

– Ну, будет, будет, – потрепал он его по загривку, войдя во двор, а навстречу уже спешила мать, вытирая о фартук руки.

– А где батя? – расцеловавшись с ней, поинтересовался гость, когда зашли в летнюю кухню.

– В саду. Зови его, будем завтракать.

– Понял, – ответил тот, поставив сумку на табурет, и вместе с Дозором прошел к внутренней калитке.

За ней белели известкой стволы десятка яблонь, слив и груш, а в конце усадьбы, на низкой лавочке рядом с плакучей ивой, у тихо струящейся воды, сутулился отец.

– Здорово, батя! – пожав старику руку, уселся рядом.

– А мы уж тебя заждались, – оживился тот. – Вот, собираю урожай, – кивнул на стоящую рядом корзину с золотистым анисом.

Сашка взял один и смачно захрустел, констатировав «в самый раз», после чего оба закурили.

– Ну, как дела на службе, сынок? – затянулся сигаретой отец.

– Вчера взяли очередную банду. Полные отморозки.

– Да, развелось этой погани кругом. Прям настоящая война, – вздохнул Иван Петрович.

– Ничего, батя, прорвемся. Там мама зовет завтракать.

– И то дело, – кряхтя, поднялся старый шахтер. – Бери корзину.

На завтрак была жареная картошка с салатом из помидоров с родительского огорода, а к ним банка тушенки «Великая стена» и копченый сыр из гостинцев, доставленных Сашкой.

– Зря потратился, сынок, – сказал Иван Петрович. – У нас с матерью все есть, урожай в этом году неплохой.

– То так, – поддержала его мать, налив сыну чая.

– По хозяйству надо чего помочь? – прихлебывая его, спросил у отца Сашка.

– Да нет. Все в порядке.

– Ну, тогда я проскочу к Оксане.

– Хорошая дивчина, – посветлела лицом мать. – Сколько лет встречаетесь, пора бы и жениться.

– Точно, пора, – взглянул на сына отец. – А то гляди, бобылем останешься.

– Не останусь, – рассмеялся сын и вышел.

Оксаны, живущей на соседней улице, дома не оказалось, её бабка сообщила, что внучка на работе, и Сашка на мотоцикле пострекотал туда, захватив подарок. Им было янтарное ожерелье, на которое лейтенант копил несколько месяцев со своего жалованья.

Проскочив утопавший в зелени Стройгородок, мотоцикл свернул к ЦГБ, расположенной в старом парке, и встал у одного из корпусов. Взбежав по ступенькам на крыльцо, Шубин потянул на себя стеклянную дверь и оказался в вестибюле с больничными запахами.

– Здравствуйте, теть Маш, – сказал сидящей за перегородкой пожилой женщине. Та, мелькая спицами, что-то вязала.

– И тебе, Шурик, не хворать, – качнула та сидящими на кончике носа очками. – Ты никак к Оксане Юрьевне? Она на втором этаже, в процедурной.

– Спасибо, – улыбнулся Сашка и шагнул к лестничному маршу.

Найдя на втором этаже нужный кабинет, постучал. Оксана, в белой шапочке и халате, сидя за столом, что-то писала.

– Ой, Сашка! – обрадовалась она. – Каким ветром?

– Степным, – белозубо рассмеялся гость. – А это тебе, – извлек из кармана и протянул девушке узкий пенал. – Подарок.

Та взяла, отодвинула крышку и прошептала:

– Красивое какое, будто солнце…

– Балтийский янтарь, – улыбнулся гость. – По поверью делает владельца красивее. Хотя этого у тебя и так с избытком.

Оксана действительно была такой. Среднего роста, с точеной фигуркой и черными очами, как её тезка из гоголевских «Вечеров близ Диканьки».

– Кстати, – наклонился к столу Сашка, – ты когда заканчиваешь? Есть предложение смотаться на Донец, искупаться.

– В три, – чмокнула его в щеку доктор, после чего встала и примерила украшение у висящего на стене зеркала.

– Саня, ты у меня такой! – обернулась, сияя глазами.

– Ну, ладно, ладно, – поднялся со стула ухажер. – Значит, в четыре я у тебя.

Когда полуденная жара спала и со стороны степи повеял ветерок, они с Оксаной неслись в сторону Северского Донца по уходящей среди полей вдаль серой ленте асфальта. Потом вдали заблестела река, и мотоцикл свернул на грунтовку.

– Ну, вот тут и станем, – подрулив к роще верб, тянущихся вдоль песчаного пляжа, заглушил мотор Сашка.

В уши ударила тишина, нарушаемая пением дрожащего в небе жаворонка.

Расстелив в тени деревьев плед и сняв одежду, пара с хохотом вбежала в воду. Парень замелькал саженками вперед, а девушка стала плескаться на мелководье.

Потом с хохотом гонялись друг за другом по песку, Сашка ходил на руках и дурачился, а затем лежали в тени дрожащих листьев и слушали, как в бору считает года кукушка.

Осенью они поженились. Свадьба была скромной, в одном из кафе, на ней сослуживцы жениха, приехавшие из Луганска, подарили молодым «Самсунг» и розового живого поросенка. Вскоре после свадьбы молодая чета сняла комнату в Каменнобродском районе областного центра, в доме дальней родственницы Оксаны.

Жизнь продолжалась.

Вольготно раскинувшись в шезлонге на овеваемой легким ветерком террасе, майор Линник потягивал из бокала ледяной «Миллер» и наблюдал закат солнца над Северским Донцом.

Утром он приехал с кураторским визитом из Луганска в Попаснянский отдел СБУ, расположенный в Первомайске, озадачил подконтрольных указаниями и полистал дела оперативного учета, после чего отобедал с начальником по фамилии Пасюк в коммерческом ресторане. По высшему разряду и с бокалом «Хеннесси», которому отдавал предпочтение перед другими напитками.

– Командировка, Олег, у меня трое суток, – сказал радушному подполковнику, ковыряясь зубочисткой во рту. – У тебя, в принципе, порядок. Я же, знаешь, немного устал. Организуй мне номер на одной из загородных баз отдыха, а вечером, часов в восемь, навестим нашего клиента.

– Слушаюсь, – изогнул спину Пасюк. А потом тихо спросил: – Номер с хорями?[44]

– Естественно, – сыто икнул Линник. – Для начала пришли одну. Помоложе и чтобы хорошо строчила[45].

И вот теперь, накувыркавшись в прохладном, пахнущем соснами номере с девицей (ту специально выделенный опер увез обратно), майор предавался размышлениям о жизни. Она была у Владимира Алексеевича двойная. До развала Союза и после.

Родившись, как и Шубин, в шахтерской семье, в одном с ним городе и на одной улице, с малых лет в семье Володя получал совсем иное воспитание.

Его отец – Алексей Линник, родом с Западной Украины, происходил из заможной[46] семьи, мужчины которой, в годы войны добровольно вступив в ряды подполья, активно боролись с оружием в руках против Советов и в результате бесславно кончили кто в густых буковинских лесах, а кто в лагерях ГУЛАГа.

Тогда ещё юному Алексею повезло. В начале июня 1941-го он приехал погостить к своей родной тетке Полине, вышедшей замуж за москаля и проживавшей в Чутине, а с началом войны и оккупации немцами Донбасса вынужден был там остаться.

С местными пацанами собирал уголь на терриконах, стрелял из рогатки и ел галок, а ещё мечтал вступить в полицию, но опасался появившихся в этих краях партизан.

Когда же Красная армия освободила Луганщину и на службу стали призывать не угнанных в Германию ребят 1925 года рождения, тетка выправила восемнадцатилетнему племяннику метрику, по которой тому было всего шестнадцать.

Новые друзья ушли на фронт и в большинстве погибли, а Алексей был определен в трудармию и стал работать подземным слесарем в шахте.

Сразу после войны его тоже призвали (служил в оккупированной Германии), а после демобилизации вернувшись в Донбасс, тайно навестил Буковину. Там от дальней родни узнал, что случилось с его семьей, и быстро уехал назад, от греха подальше.

Советскую власть Алексей никогда не считал своей. Так его учили родители и ксендз. Теперь стал ненавидеть. Но надо было строить свою жизнь при ней, что и стал делать.

Для начала выбился в стахановцы и попал на шахтную Доску почета, будучи неплохим баянистом, принимал участие в художественной самодеятельности, на людях всегда был добр и приветлив. Затем женился на одной из местных девушек и построил напротив хаты тетки свой дом с обширной усадьбой, на которой вскоре запищали сыновья – старший Александр и младший Володя.

Пока были малы, не неволил, а когда пошли в школу, исподволь занялся воспитанием потомков. Рекомендовал поменьше общаться со сверстниками – они, мол, быдло, научат плохому; стал прививать любовь к книгам Ивана Франко и Леси Украинки, а также старой истории Украины, без москалей и коммунистов. Ещё учил поменьше говорить, но больше слушать.

В результате под разными предлогами в школе те отказались вступать в комсомол. Ими стали перед поступлением в институт – отец желал дать молодым Линникам высшее образование. А перед этим сначала одному, а затем другому рассказал о своих буковинских корнях, героях-бандеровцах и дал напутствие: всегда помнить, кто они и откуда.

Потом Александр окончил Харьковский авиационный институт и уехал строить самолеты в Ташкент, а Владимир, на четвертом курсе Донецкого политеха попав на практику в Москву, отыскал там своего школьного друга. Как оказалось, отслужив срочную в погранвойсках, тот работал в КГБ, что вызвало при встрече живой интерес друга детства.

Когда же приятели выпили и обстановка стала непринужденной, Володя между делом спросил: а нельзя ли и ему устроиться в контору? Мол, сам идейный, готовлюсь вступить в КПСС и не прочь стать бойцом невидимого фронта.

– Почему нет? – оценивающе оглядел его Виктор. – Трудно. Но можно попытаться.

И рассказал, как это сделать.

Спустя год «технарь» учился в Киевской средней школе КГБ, готовящей офицеров контрразведки. Окончив ее, получил звание «лейтенант» и должность оперуполномоченного в Управлении по Луганской области.

– Молодец, сынок! – сказал по этому поводу старый Линник. – Чую, далеко пойдешь. Но не забывай свои корни.

– Не забуду, отец. Коммунистам, думаю, недолго осталось.

Вскоре Союз рухнул, Владимир продолжил службу в «незалежной» Украине и теперь не скрывал своих взглядов.

Кроме того, стал зарабатывать капитал, как все силовики в новом государстве. А проще – крышевать. Тем более что обслуживал в Луганске крупное промышленное предприятие и курировал несколько райотделов отделов СБУ на периферии. На первом за покровительство майор ежемесячно получал от новых хозяев заранее оговоренные суммы; начальники вторых отстегивали куратору за лояльность, из своей доли.

Теперь у Линника в Старобельске, куда переехала их семья, был свой, оформленный на жену бизнес, состоящий из нескольких магазинов, и Владимир планировал обзавестись небольшой фабрикой. Она была в том же городе, принадлежала бывшему директору, а метод был довольно простой – рейдерский захват.

С месяц назад он обратился за содействием в этом вопросе к своёму другу детства Шубину, служившему в «Беркуте», обещая в случае успеха долю, но тот послал его на хер и едва не набил морду.

– Я тебе это ещё попомню, сучий потрох! – вернувшись от размышлений в реальность, поставил майор бокал на стоявший рядом столик и взглянул на свою «Омегу»[47]. Стрелки показывали без одной минуты двадцать, а потом услышал тихий шум подъехавшего внизу автомобиля.

Далее хлопнули дверцы, под тяжелыми шагами заскрипела лестница, и на террасу взошел Пасюк в бейсболке, темных очках и спортивном костюме «адидас», чем-то похожий на итальянского мафиози.

– Мы готовы, Владимир Алексеевич, можем выдвигаться.

– Хорошо, через пять минут выезжаем.

В номере, сбросив купальный халат, Линник облачился в аналогичный прикид, сунув в карман куртки «глок»[48], который всегда брал с собой в командировки.

Помимо служебных заданий генерала и его замов там нередко приходилось выполнять их личные. Ибо начальство имело свои коммерческие интересы, но в отличие от подчиненных на всей территории области. В этот раз предстояло разобраться с владельцем Мирнодолинского завода, находившегося в поселке Тошковка. Дело заключалось в том, что треть акций завода, выпускающего промышленное оборудование, оформленных на подставное лицо, принадлежали одному из руководителей областной СБУ (непосредственному начальнику майора), и тот желал получать более высокие дивиденды.

Линнику поручалось решить этот вопрос, используя оперативные возможности. Часть его, до выезда, майор решил, и теперь похищенный «неизвестными» из своего коттеджа в Первомайске главный акционер предприятия четвертые сутки томился в подвале на заброшенном хуторе в лесной балке.

Первомайская милиция вместе с райотделом СБУ вела розыск коммерсанта, но безрезультатно.

Между тем черный «рейндж-ровер» с тонированными стеклами, в котором кроме Пасюка с Линником находились два оперативника, вырулил с территории пансионата и, оставив позади сосновый бор, запылил по степному шляху меж полей, в сторону села Нижнее.

В паре километров от него свернул на едва приметную дорогу, а потом, юля из стороны в сторону, спустился в поросшую вербами прохладную долину. Там, в зарослях лещины, виднелись остатки каменного дома.

– Приехали, – остановил машину сидевший за рулем подполковник.

Все вышли из неё и по густой траве направились к жилищу.

– Давайте его сюда, – остановившись рядом, приказал начальник операм.

Те скрылись внутри, а затем появились, ведя похищенного в наручниках и с завязанными глазами.

– Слушай меня внимательно, – сказал Линник, когда тройка остановилась в двух шагах, а человек, втянув голову в плечи, испуганно всхлипнул. – Пан Коцюба (так звали подставного) желает иметь на тридцать процентов больше прибыли по своим акциям. Ты меня понял?

– П-понял…

– Завтра тебя найдут менты с эсбэушниками, – продолжил майор и подмигнул коллеге. – Но им о нашем разговоре ни гугу. Ясно?

– Да-да, – часто закивал головой пленник.

– Скажешь, что тебя похитили какие-то отморозки и требовали выкуп. Ну а если сболтнешь лишнее, тебя убьют.

– Не надо!.. – зарыдал толстяк, обвиснув в сильных руках, а на его штанах затемнело пятно. – Я все, все сделаю!

– Давайте его назад, – брезгливо поморщился Линник, а когда вихляющаяся тройка удалилась, бросил Пасюку: – Пошли к машине.

Когда в мерцании первых звезд пыльный «рейндж-ровер» въехал на территорию дома отдыха, их встретил хозяин, представленный областному гостю.

– Для вас завтра выходной, – сказал операм начальник, и те потопали к стоявшему на стоянке «форду».

Хозяин же, по имени Вилорий, средних лет ражий детина, провел офицеров в свой личный блок, где те приняли душ Шарко, после чего все отправились в зал для почетных персон работавшего до утра ресторана. Оттуда слышалась разухабистая музыка и смех отдыхавших, с открытой веранды в небо то и дело взмывали, с треском лопаясь, фейерверки.

– М-да, прямо праздник жизни, – поцокал языком майор. – Красиво отдыхают.

– Сегодня день торгового работника, – расплылся в улыбке хозяин. – Это наши и из соседних районов бизнесмены.

Чуть позже, удобно расположившись в кожаных креслах гостевого зала, передняя стена которого, выполненная из прозрачного стекла, отражала звездный купол неба и сонную реку, полковник с майором с удовольствием оглядывали горячительное и холодные закуски, а Вилорий отдавал распоряжение нарисовавшейся рядом смазливой, с ногами от плеч, официантке.

– Ну что, приступим? – потянулся он волосатой лапой за бутылкой шотландского виски «Лох-Несс», когда девица упорхнула.

– Можно, – накладывая на тарелку Линника черную икру, кивнул подполковник.

Далее бокалы наполнили, и куратор произнес тост:

– За коммерцию и хозяина!

Утолив первый голод, выпили по второй – за процветание Украины, а вдогонку по третьей – чтоб муха не пролетела.

Затем появилась официантка в сопровождении второй девицы с судком стерляжьей ухи и нанизанными на шампуры шашлыками.

– Под них лучше водку, – потянул из ведерка со льдом запотевший «Абсолют» Вилорий и наполнил припасенные для него стаканы. – Ну, будьмо! – поочередно чокнулся с гостями.

Те неспешно высосали их до дна, побурев мордами, крякнули и навалились на уху, мыча от удовольствия.

Что было после, Линник помнил смутно.

Урывками в сознании всплывала длинноногая официантка, с которой целовался на брудершафт, а затем трахался в смежной комнате, затем они с Вилорием тащили в туалет блюющего Пасюка, а потом он таскал хозяина за ворот и орал: «Убью, Линник!..»

Спустя ещё сутки, отметив командировку, майор возвращался назад. Под колесами его «тойоты» ровно гудел Бахмутский шлях, магнитола томно пела голосом Челентано.

По Крещатику, залитому морем огня, шло факельное шествие. В первых рядах, вкупе со священниками-иезуитами и девчатами, несущими портрет «гэроя нации», двигались ветераны УПА в каскетах с трезубцами, молодые, с горящими глазами активисты из «Свободы»[49], а также многочисленная киевская интеллигенция со студентами и люмпенами, над головами которых реяли черно-красные знамена.

«Незалежна» с размахом отмечала столетие со дня рождения Степана Бандеры.

Время от времени активисты с мегафонами и повязками на рукавах металлически гавкали: «Слава Украiнi!», а толпа ревела в ответ: «Гэроям слава!!!»

Увенчанный в бронзе Богдан Хмельницкий на коне апокалиптически отсвечивал в языках пламени, в окнах домов, за которыми угадывались обыватели, испуганно дрожали стекла.

– Гарно маршэруем! – сказал, припадая на одну ногу, изрядно постаревший Деркач, в пошитой по такому случаю бандеровской форме, шагающему рядом с ним с факелом в руке заматеревшему внуку. – Щэ б комуняк з жидамы на фонарях и було б зовсим файно![50]

– Будуть и комуняки, дидусь, – водил по сторонам налитыми кровью глазами Васыль. – Мы теперь сила!

Затем на майдане[51], в старину именовавшемся Козьим болотом, начался шабаш. С высокой трибуны, скаля по-волчьи зубы, к присутствующим обратился теперь уже лидер фракции неонацистов в Раде Олег Тягнибок, которого встретили овациями.

– Они, – кивнул он на портрет Бандеры, а потом ткнул пальцем в стоящих внизу в первых рядах старых бандеровцев, – не боялись, как и мы сейчас не должны бояться! Они взяли автомат на шею и пошли в те леса! Они готовились и боролись с москалями, боролись с немцами, боролись с жидвой и с другой нечистью, которая хотела забрать у нас наше украинское государство! Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди и вы, седоголовые (обвел рукою возбужденную толпу), это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит в Украине!..

– А-а-а!.. Смэрть им! Усих на ножи!.. – задрожал от дикого рева воздух на майдане.

После него в аналогичном контексте выступили дряхлый, увешанный оловянными медалями ветеран УПА, специально приехавший из Канады сын Бандеры, молодые нацисты, а также представители киевской элиты и интеллигенции.

– Что же это такое, Марек? – спросила мужа, стоящего рядом с ней у окна ближайшего к майдану дома, взволнованная старушка.

– Это новый фашизм, Циля, – вздохнул ветеран войны, полковник.

– И снова будет Бабий Яр[52]?

– Для нас нет, – сжал он губы. – Первых, кто придет, застрелю как собак из наградного пистолета.

Когда мероприятие завершилось, лучшие представители нации стали расходиться.

Одни – политики и киевская власть, – усевшись в черные блестящие лимузины, отправились на праздничный банкет в мэрию, заказанный по такому случаю, другие сели в ждущие их, привезшие в столицу автобусы, а студенты с люмпенами стали пить у колонны Берегини[53] и в подворотнях «за здравие» специально доставленную паленую водку.

Погрузившись в арендованный «мерседес», ровенская делегация во главе с губернатором и его свитой к утру с комфортом добралась до областного центра. Там до обеда отдохнули, а потом отправились в местный костел помолиться за юбиляра.

Дело в том, что западные области решили обратиться к папе римскому в Ватикан, дабы тот причислил Степана Бандеру к лику святых. И в этом была нужна Божья помощь. Помолились, вслед за тем тоже отправились на банкет, по примеру киевского. Там старые «гэрои» быстро набрались, после чего были развезены по домам, а молодые продолжили, с пламенными речами и изрядными возлияниями. Столы ломились от крымского коньяка, «Немирова» с перцем, артемовского шампанского и всяческих кулинарных «вытребенек», которыми была ещё богата «незалэжна».

Расположившийся справа от губернатора Васыль (он теперь занимал при нем должность помощника по идеологии) сально улыбался одной из симпатичных пани – жене спонсировавшего «Правый сектор» ровенского капиталиста.

Тот был уже изрядно пьян и канючил у городского головы престижный участок под застройку элитными коттеджами.

– Нэ дам, – стукался тот лбом в лоб просителя. И все начиналось сначала.

В очередной раз послав скучающей даме ослепительную улыбку, «идеолог» едва заметно кивнул на примыкавший к банкетному залу коридор, на что та смежила ресницы.

После этого Деркач встал и неверными шагами направился туда, в одну из комнат отдыха.

Через несколько минут там же была жена капиталиста, он провернул дверную задвижку, а пани, прошептав: «Скориш», задрала на пышных бедрах мини-юбку.

– Моя ты цыпа, – расстегнув штаны, пристроился Васыль сзади.

Когда изрядно вспотевший он вернулся в зал, там ничего не изменилось, разве что голова с просителем договорились и теперь, обнявшись, сипло тянули: «Ридно нэнька моя!», а прокурор с начальником УВД тягали друг друга за галстуки, выясняя, кто главнее.

– Панэ провiдник![54] – привлек его внимание сидящий напротив один из побуревших молодых соратников.

– Ну? – тяжело уставился на него идеолог.

– Дозвольтэ у ночi розбыты дэкiлька памятныкiв жiдам на кладовище? У чэсть батька Бандэры?[55]

– Дозволяю, – чуть подумал Деркач, покосившись на прокурора.

Тот спал, уронив в тарелку голову, а его недавний оппонент тужился поблевать. Но не успел, официанты потащили генерала в туалет, почтительно глядя на лампасы.

Наутро город зашумел. На одном из его кладбищ был разбит десяток еврейских памятников, а остальные помечены свастикой. Одни возмущались святотатством, другие, таких было большинство, помалкивали, а молодежь заговорщицки переглядывалась.

Теперь в Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской и других областях националисты действовали практически открыто. Как грибы-поганки, на центральных площадях и в городских скверах росли памятники Бандере и Коновальцу, организовывались шествия и демонстрации, разжигалась ненависть к России.

Не ограничиваясь этим, «Свобода» и производные от неё «Тризубы», «Оболони» и «Братства» принялись формировать и готовить свои боевые отряды. Во многих западных областях Украины, в бывших пионерских лагерях с турбазами, которые любезно предоставляла местная власть, они организовали «культурный отдых», на который потоками отправляли молодежь, воспитанную в духе национализма. Там исходный материал уже ждали инструкторы, прошедшие Чечню, Северную Осетию или Приднестровье, передающие свой опыт.

Солнечным июньским утром Васыль Деркач как куратор УНА-УНСО[56] по Ровенской области отправился навестить очередной поток курсантов-земляков, обучавшихся в одном таком лагере под Костополем. Впереди на служебном джипе следовал сам куратор с шофером, позади жужжал двигателем грузовой «Богдан», с данью от местных спонсоров.

Настроение у пана Деркача было приподнятое, и он с удовольствием слушал гремящие из колонок магнитолы бравурные марши Третьего рейха. Они весьма почитались в УНА-УНСО. Там чтили и помнили своих хозяев.

«Да, – думал керiвник[57], в такт притопывая ногой, – ещё чуть-чуть и, возможно, меня переведут в Киев, на более ответственную работу».

К тому были причины. Его львовские знакомцы по институтам, Тягнибок с Парубием, давно обретались в столице при должностях и помнили заслуги Васыля, которых у того было немало.

К передаче оружия со взрывчаткой организации (дед исполнил свое обещание) и созданию первой боевой ячейки в Ровно добавились ещё две «акции». Пару лет назад, в канун Дня Победы, он вместе с двумя подручными, по наущению старого Деркача, до смерти забил в квартире ветерана Великой Отечественной войны (преступников местная милиция не нашла), затем организовал поджог еврейской синагоги в Остроге.

Как только свернули на ответвление, впереди возник шлагбаум, а за ним два хлопца в камуфляже. Один быстро его поднял, а второй, с рацией на груди, вскинул вверх руку в нацистском приветствии. Деркач начальственно кивнул, и машины двинулись в сторону бора.

Через несколько минут они въехали в его пахнущую хвоей прохладу и свернули на грунтовку, за которой синело озеро. На дальнем берегу виднелись строения лагеря. Там, на площадке со спортивными снарядами, группа раздетых до пояса парней отрабатывала приемы рукопашного боя, за чем бдительно следил расхаживающий рядом инструктор в темных очках, шортах и пятнистой майке.

Гостей в лагере уже ждали.

Когда, въехав в ворота с растянутым вверху транспарантом «Наша влада повинна бути страшною!», автомобили подкатили к главному корпусу, с его ступеней навстречу вальяжно спустился один из руководителей курсов – здоровенный мордоворот, известный в Ровно по кличке Сашко Билый.

Его родной дядя в годы войны являлся бойцом УПА, и племянник достойно продолжал «святое дело». В начале 1990-х он воевал в Чечне против комуняк, исполняя обязанности палача при Дудаеве и отрезая русским солдатам головы, а вернувшись на родину, занялся бандитизмом. Отсидев за это тройку лет, Сашко ещё больше проникся идеями борьбы, вступил в УНА-УНСО и в свободное от криминала время передавал свой геройский опыт молодым.

Оба «провiдника» – идейный и «боевой» – почеломкались[58], выдав при этом обязательную «Слава!», приехавшие с Деркачом активисты стали его разгружать, таская коробки с мешками в склад, а начальники поднялись в кабинет Музычки.

– Як йдэ навчання, Сашко?[59] – поинтересовался идейный вождь, удобно разместившись у приставного стола в кресле.

– Усэ гаразд[60], – уселся тот в свое кресло, над которым на стене красовался портрет гауптштурмфюрера СС Романа Шухевича.

Несколько позже Музычко с одним из инструкторов демонстрировал гостю учебную подготовку. Одни курсанты, сидя в специально оборудованном классе, осваивали взрывное дело; вторые – в тени под навесом – занимались сборкой и разборкой автоматов и карабинов; из дальнего карьера, за лагерем, доносилась едва слышная пальба – там шла стрелковая подготовка.

После обеда, состоявшего из наваристого борща с пампушками, котлет и абрикосового компота, Музычко пригласил Деркача в сауну, расположенную за главным корпусом. Изрядно напарившись березовыми вениками и освежившись в бассейне с холодной водой, они перешли в гостевую комнату, с висящей на стене кабаньей головой и стильной мебелью, где их уже ждала запотевшая четверть горилки с закусью и холодная «Оболонь» в бутылках.

Первые тосты, как водится, были подняты «за нэньку Украiну и вона героiв», затем пили за все прочее.

– Дати, розповiвши, як я воював у Чечнi з комуняками?[61] – изрядно набравшись, заявил Музычко собутыльнику.

– Эгэ ж, – пьяно икнул тот. – Хочу.

И дальше началось повествование о том, как храбрый «вояк» десятками жег на Кавказе русские танки с бэтээрами, лично разгонял батальоны москалей и сбивал из «стингеров» их самолеты.

– За цэ мэнэ сам Джохар, – поднял Сашко вверх палец, – нагородыв ордэном «Чэсть нацii», та назвав моим имъям вулыцю у Грозном![62]

– Дай я тэбэ розцiлую, дружэ![63] – расчувствовался Деркач, потянувшись к нему сальными губами.

– А ще я там показав, хто таки бандэривцi, – утер щеку Музычко. – Ламати полонэним москалям пальцi плоскогубцями, виколювати очi штыком та вiдрiзавши голови[64].

– А головы навищо?[65] – мутно уставился на него идеолог.

– Щоб граты у футбол[66], – подмигнул ему Музычко и хрипло рассмеялся.

– Ото гэрой! – восхищенно поцокал языком Деркач, после чего набулькал в стаканы горилки. – Будьмо!

– Хрясь! – кулак врезался Сереге в челюсть и смел его со стула, привинченного к полу «допросного» кабинета.

– Вставай, братан, – цапнула за ворот рубашки крепкая рука, снова водружая на место.

– Ну, так что, Ионаш, так и будем играть в молчанку? – последовал вопрос из-за слепящей в глаза, стоявшей на столе лампы.

– Мне нечего сказать, – просипел Серега.

– Хэк! – рубанул его сбоку ребром ладони по шее сопящий сзади опер, в глазах поплыли радужные круги, и парень отключился.

Сидевший за столом следователь даванул кнопку под его крышкой, через секунду железная дверь с лязгом отворилась, и в её проеме возник хмурый сержант в камуфляже.

– В пятую его, – ткнул пальцем на валяющегося на полу Серегу следователь. – Пусть на досуге подумает.

– Слухаюсь, – пробубнил сержант, и они вместе с опером выволокли бесчувственное тело из допросной.

Очнулся Серега на холодном бетоне камеры и со стоном вполз на деревянный настил-шконку. Пощупал пальцами зубы (те ныли, но были целы), высморкнул из ноздрей на пол студенистую кровь, после чего осмотрелся.

Судя по виду, это была одиночка. Размером примерно два на три, с бетонным очком параши в углу, жестяной раковиной с медным краном рядом, с забранным сеткой, тускло горящим плафоном на низком потолке и небольшим, с решеткой, окошком.

Кряхтя, Серега встал, прошаркал кроссовками без шнурков к раковине и, отвернув кран, долго пил холодную, воняющую хлоркой воду. Потом ополоснул распухшее лицо, утерев его рукавом, вернулся назад, улегся на бок и забылся тяжелым сном, подтянув ноги к подбородку.

Где-то загремел гром, и Серега проснулся.

– Завтрак! – гавкнули из окошка откинутой внутрь из двери кормушки, и на неё брякнула алюминиевая кружка с пайкой черняшки.

Сиделец, морщась, встал, взял завтрак – кормушка закрылась. Хлеб он есть не стал (тупо ныла челюсть), а пахнущий соломой горячий чай выхлебал с удовольствием.

Где-то за дверью, в коридоре СИЗО, чуть слышалась музыка, за пыльным окошком камеры просматривался пятачок неба.

Сереге стало тоскливо, и его взгляд заблуждал по стенам, а потом остановился. Они все были в надписях и довольно интересных. «Федорков – козел», – выцарапал кто-то твердой рукой. «Здесь сидел Пистон», – сообщала другая, выполненная крупными каракулями, «Смерть активу и ментам!» – гласила очередная.

Начальника Стахановского угрозыска майора Федоркова Серега видел пару раз, и у братвы он носил кличку Гнус, поскольку брал взятки, крышевал и беспредельничал. Пистон был известный в округе вор и наркоман, не так давно убитый донецкой бригадой в Алчевске. Далее шел неприличный стишок и искусно выполненный рисунок голой девки, а справа от окошка полоснула по сердцу надпись «Прости, мама», выполненная затейливой вязью.

В этой жизни Серега Ионаш мало кого любил. Разве что мать и дядю.

Через пару лет после его рождения великая страна канула в Лету, а когда мальчишке исполнилось семь, при обвале в шахте погиб отец, и их семья, в которой была младшая сестренка, стала бедствовать. Зарплаты, которую получала работающая бухгалтером гороно мать, не хватало. Родня помогала как могла, но у самих тоже было негусто.

Выручал дядя. В один из своих приездов, спустя несколько месяцев после гибели отца, он устроил мать экономистом на фабрику, а крестника определил в городскую ДЮСШ – в секцию бокса. А ещё подарил пневматическую винтовку и преподал первый урок стрельбы, сказав при этом:

– Хорошо учись и занимайся спортом, Сергей. В этой жизни надо быть мужчиной и бойцом.

Что мальчишка хорошо запомнил.

В боксе он особых успехов не достиг, хотя к окончанию школы имел первый разряд, а вот стрелять из винтовки научился отменно, и это впоследствии здорово пригодилось.

Тогда дядя уже служил в Киеве и обещал племяннику помочь поступить в высшую школу милиции.

– А меня возьмут? – с надеждой спросил Серега.

– Все в твоих руках. Но нужно пройти армию.

Далее был год службы в бригаде ВДВ под Днепропетровском, где сержант Ионаш стал классным снайпером и утвердился в желании поступить в спецназ, как дядя, но после демобилизации крупно влип, что в корне изменило жизнь парня.

Тем майским вечером, спустя сутки после возвращения домой, навестившие друзья уговорили десантника отметить это событие в одном из городских ресторанов с традиционным названием «Донбасс», куда все и отправились. Заняв столик в главном зале и сделав заказ, для начала выпили за Серегино возвращение, потом за дружбу, вслед за тем потек душевный разговор – парни все были серьезные.

Тем временем посетителей в заведении становилось все больше, они приходили парами и компаниями, над столами потек сигаретный дым, бодрее забегали официанты. Затем в углу зала на таблетке эстрады возникла тройка лабухов с электроинструментами, выдав для поднятия тонуса гостей пару заводных песен. Они были встречены на ура, и далее последовала ламбада, притянувшая к эстраде несколько молодых пар, заколыхавшихся в бодром танце.

– Хорошо сидим! – проорал сквозь гром эстрады самый старший из Серегиных друзей, Юрка Шабельник, в очередной раз наполняя бокалы.

А примерно через час, когда музыканты сделали перерыв, в зале появилась ещё одна компания из трех вальяжных парней с девицами, броско одетых и самоуверенных. Встреченные самим директором, они продефилировали к одному из пустующих столов, рядом с сидевшими ребятами.

– Золотая молодежь, – ответил Юрка на вопросительный взгляд Сереги. – У всех предки не хилые бизнесмены.

– Ясно, – кивнул Ионаш.

Между тем прибывшие шумно расположились за столом, быстро накрытым официантами, и стали весело отмечать какое-то событие.

То и дело кто-нибудь из парней громко оглашал тост, а девицы весело хохотали.

Когда же музыканты снова вернулись к орудиям труда, один из компании – рыжий – помахал старшему рукой, и тот быстро возник рядом.

– Давай «Владимирский централ»! – последовал заказ, сопроводившийся вручением лабуху радужной бумажки.

Через пару минут с эстрады выдали блатной романс, а приятель рыжего – здоровенный амбал – стал фальшиво подтягивать.

– Слышь, малый, сбавь обороты! – обернулся к нему Коля Лесик. – Тут тебе не зона. Люди культурно отдыхают.

– Ты чего сказал, быдло? – пьяно выпучил глаза рыжий, вслед за тем, отпихнув стул, встал и цапнул Лесика за ворот.

– Быдло?! – прошипел Серега и, вскочив, саданул рыжему кулаком в челюсть. Тот рухнул на завизжавших позади девиц, Юрка вырубил второго, ринувшегося на помощь, после чего завязалась драка.

Далее прибыл вызванный на место наряд милиции, пускавшего сопли рыжего отправили в травмпункт, остальных участников доставили в милицию.

Там, после короткого разбирательства, золотую молодежь отпустили, а на Серегу с его друзьями составили протокол за мелкое хулиганство.

– Но они же начали первыми! – возмутились парни. – Это несправедливо!

– Справедливости захотели? – хмыкнул толстый капитан, дав им подписать бумагу. – Можете быть свободны. Пока. – И многозначительно поднял палец.

А спустя ещё три дня Ионаша опять вызвали в горотдел, теперь к следователю, который сообщил, что в отношении него возбуждено уголовное дело.

– За что? Я преступлений не совершал. Тут какая-то ошибка.

– В ресторане накануне кто учинил дебош? – вперил в него взгляд правоохранитель.

– Сынки местных барыг, – набычился Серега. – Хотя протокол составили на нас, в административном порядке.

– Ты причинил одному из них, Будьку, средней тяжести телесные повреждения, – никак не прореагировал на это следователь. – На вот, ознакомься. – И, вынув из лежащей на столе папки бумагу, протянул ее Ионашу.

То было заключение судебно-медицинской экспертизы, подтверждающее его слова. У Будько был сложный перелом челюсти.

– Это, не считая выбитых зубов, – отобрал бумагу старший лейтенант. – Неплохо вас там, в десантуре, учат.

– Учат как надо, – нахмурился Серега. – И что мне за это светит?

– Статья 122, часть 1 УКУ[67]. До трех лет лишения свободы.

После этого колеса Фемиды завертелись.

Родитель Будько, владевший тремя шахтами в округе, напряг все свои правоохранительные связи, но в места столь отдаленные Серега не попал, помог дядя. И поскольку путь в спецназ племяннику теперь был заказан, предложил устроить того в одну из охранных структур в Киеве. Серега отказался.

Новых «хозяев жизни» он не жаловал никогда. Сказались воспитание, окружающая жизнь и армия. Теперь это чувство усилилось. А заодно к правоохранителям, исключая крестного. В родном городе у Сереги оставались два пути: ехать на заработки в Россию или оставаться здесь, становясь люмпеном и спиваясь.

Он выбрал третий – пошел в братки по протекции Юрки Шабельника. Друг детства, в прошлом двоечник и хулиган, подвизался в этом качестве второй год и нарисовал весьма заманчивую картину.

– Мы крышуем бизнес, – сказал он на одной из встреч, пригласив Серегу в пивной бар. – У нас в Стаханове, в Алчевске и Первомайске.

– Это что, как в «Бригаде»? – имея в виду известный фильм, спросил Серега.

– Вроде того, – отхлебнул из кружки друг. – Только без романтики и понтов, по-деловому.

– Это как?

– Каждый «рубит капусту», а потом сам по себе. Я, к примеру, хочу после свалить в Крым и заняться гостиничным бизнесом. Ну и другие примерно так. Заработать первичный капитал, а после раскрутиться. Если тебе это подходит, – он наклонился к приятелю, – могу сделать протекцию нашему бригадиру.

Засиделись они тогда допоздна, многое обсудили, и Серега согласился.

Потом все закрутилось как в том самом кино, только без романтики, как и предупреждал Юрка. Бригада из полутора десятка «бойцов», замыкавшаяся на Донецк, обеспечивала безопасность плативших им коммерсантов и вступала в стычки с другими – залетными, желавшими поживиться; выполняла заказы по отъему бизнеса у конкурентов или прессовала их, за что неплохо платили. Таких бригад в Донбассе был не один десяток, и они успешно окучивали капитал. В розницу и оптом.

Осложняли работу правоохранители, в первую очередь менты, занимавшиеся примерно тем же. Когда интересы тех и других пересекались, начинались разборки, в которых всегда выигрывали люди в погонах, ибо за ними стояло государство.

Часть братков отстреливали, другие шли по этапу, а потом все налаживалось до новых.

В одну такую спустя пару лет и попал Ионаш. К тому времени его приятель Юрка покоился на кладбище с простреленной головой, а состав бригады наполовину сменился.

Отрабатывая очередной заказ высокопоставленных клиентов из Донецка по захвату двух шахт-копанок[68] в пригороде соседней Брянки, её бойцы нарвались на конкурентов из местной милиции, получавших от хозяев копанок свою долю.

Те, выехав на место, попытались задержать рейдеров, и завязалась перестрелка. Один из оперативников получил пулю в живот, а налетчики, прыгнув в машины, скрылись.

Спустя несколько дней Серегу с ещё одним бойцом повязали, и теперь велось следствие.

На очередной допрос закованного в наручники Ионаша представили через неделю.

– Хреново выглядишь, парень, – кивнув на стул, щелкнул зажигалкой следователь.

– Ничего, как-нибудь, – исподлобья взглянул на него Серега.

– Так и не вспомнил, кто шмальнул в нашего опера? Он, кстати, слава богу, выздоравливает.

– Не помню.

– Ну-ну, – выдул дым вверх следователь. – А нам теперь и не надо. Твой подельник написал явку с повинной. Опера подстрелил ты. – И зачитал бумагу.

– Брехня! Это не я! – вскинулся подследственный и тут же получил дубинкой по печени от стоявшего рядом охранника.

На следующий день состоялась очная ставка (бывший коллега все подтвердил), а через месяц заседание Стахановского горнарсуда, где Сергею Викторовичу Ионашу, 1989 года рождения, ранее не судимому, со средним образованием, холостому, определили шесть лет колонии строгого режима. Чтобы, как говорят в армии, «служба раем не казалась».

Далее были Артемовский СИЗО и ИТК-11 в городе Брянке. В новой Украине преступники, в целях гуманности, отбывали наказание, как правило, по месту жительства, что было одним из завоеваний демократии.

бодро выводил мягкий баритон на языке горцев, перемежаясь со звуками барабана.

– Кто этот артист и о чем поет? – угнездив ноги на стол и оглядывая открывающуюся внизу панораму, поинтересовался Джек Блад у подполковника Куртадзе.

Тот был командиром грузинского мотострелкового батальона, неплохо говорящим по-английски.

– Это наша гордость – Вахтанг Кикабидзе, батоно[69], – гортанно ответил подполковник, откупоривая очередную бутылку «Хванчкары». – И поет он о маленькой птичке.

– А я думал, о девках! – подставил бокал под рубиновую струю Залесски, блестя темными очками.

– И я, – щелкнул пузырем жвачки Родригес.

Все четверо сидели в полупустом летнем ресторане на верхней площадке горы Мтацминда[70], озирая сверху вечерний Тбилиси. Озаряемый лучами заходящего солнца он был непередаваемо красив и живописен.

После выполнения своей миссии в Кабуле, где во время перестрелки с талибами погиб Пирсон, уже известные читателю солдаты удачи поочередно служили в Ираке и Пакистане, а теперь работали на режим Саакашвили.

Учебный центр Минобороны Грузии в Крцаниси, где представители «дяди Сэма» ковали для Саакашвили новую армию, находился в пригороде столицы, и практически каждый вечер, после службы, инструкторы, жившие в номерах гостиницы «Ваке», отрывались по полной.

Блад с Родригесом любили посещать знаменитые серные бани, куда гостеприимные хозяева доставляли им девиц для развлечения, а Залесски крепко сдружился с местными гомосексуалистами. В отличие от прочего народа права секс-меньшинств (по образцу Европы) существующая власть блюла свято, и майор завел себе сразу несколько молодых «приятелей».

– Ну что, господа! Выпьем за боевое содружество! – поднялся со своего места Куртадзе.

– Выпьем, – не вставая, кивнули американцы, после чего военные в очередной раз сдвинули бокалы.

– Кофе, бичо![71] – щелкнул пальцами подполковник, застывшему неподалеку официанту.

Спустя несколько минут на столе исходил ароматом серебряный кофейник в окружении миниатюрных чашек, что, по местному обычаю означало «пора сворачиваться». Под него компания прикончила бутылку марочного коньяка с фисташками, после чего радушный грузин рассчитался.

Наемники обучали его солдат, и полковник по выходным организовывал для них застолья. На что выделялись деньги из специального фонда.

Когда вся группа, чуть покачиваясь и весело балагуря, спустилась вниз к его «лендроверу», Куртадзе предложил доставить «друзей» в гостиницу, но те отказались.

– Ты езжай, сынок, – покровительственно похлопал комбата по плечу Залесски. – А мы ещё погуляем, подышим свежим воздухом.

– Слушаюсь, – качнул тот головой, после чего пожал всем руки, и внедорожник испарился.

– Я бы этой обезьяне не доверил ротой командовать, не то, что батальоном. – Блад презрительно проводил взглядом автомобиль.

– Зато у него дядя – министр в правительстве, да и угощает он нас регулярно, – рассмеялся Родригес.

– Ладно, пошли, парни, нам стоит размяться, – сказал Залесски.

Спустя полчаса они были на одной из центральных улиц Тбилиси, именуемой проспектом Руставели. Обрамленный столетними платанами, в лучах заходящего солнца, он весь был покрыт «кружевами» теней от их листьев. Миновав площадь Свободы, наемники оказались в небольшом, с цветниками сквере с бьющим в центре фонтаном, рядом с которым высился бюст неизвестного им человека.

– «Пуш-кин», – прочел табличку на постаменте самый продвинутый из троих – Родригес.

– И кто он? – пыхнул Залесски сигарой.

– Какой-то революционер. Типа кубинского Че Гевары.

– Что-то в нем есть от ниггера, – прищурил глаза Блад. – В этой стране можно встретить кого угодно.

Впрочем, архитектура и памятники им скоро прискучили, и американцы перешли на другую сторону проспекта. Там тянулись магазины, сувенирные лавки и рестораны. За столиками летних кафе, вынесенных на улицу, сидели местные аборигены (в основном мужчины), прихлебывая кофе и дымя сигаретами.

– Чем-то похоже на Монмартр, – заявил майор. – Давно не был в Париже.

– А не промочить ли нам горло еще? – кивнул Родригес на мигающий неоновой рекламой ресторан.

– Можно, – согласился Блад, а Залесски буркнул «йес» и выплюнул окурок на брусчатку.

Судя по виду, заведение было из престижных, а у входа тусовалась группа парней с девицами из тех, кого именуют золотой молодежью.

Когда американцы направились сквозь них ко входу, Родригес ущипнул одну из красоток за попку, та взвизнгула, а её спутник, возмутившись, хлестко залепил латиносу пощечину.

Сержант тут же ввинтил кулак парню в лоб, грузин опрокинулся на спину, и завязалась драка. Горцев было больше, но солдаты удачи показали, на что способны. Вскоре трое грузин валялись на брусчатке, и подходившее к финалу побоище остановил примчавшийся на воющем автомобиле наряд полиции.

Местных тут же отправили в больницу, а американцев, установив их личности, любезно доставили в гостиницу, пожелав доброй ночи.

– Послушай, сынок, – проворчал Залесски, обращаясь к Родригесу, когда они поднимались наверх в лифте. – Я не так молод, чтобы бесплатно драться. Ещё раз позволишь себе такое – измордую лично.

– Виноват, сэр, – блудливо заюлил глазами сержант (он побаивался майора).

Наутро бодрые, как всегда, инструкторы рулили на пятнистом «хаммере» в Крцаниси.

Учебный центр уже проснулся.

По его периметру сопровождаемые сержантами размеренно бежали голые по пояс строи, впечатляя синхронностью движений. Рысящие сбоку от них сержанты хрипло орали речевку, и им бодро вторили сотни голосов.

– М-да, – хмыкнул сидящий за рулем Блад, когда подъехали к воротам. – Постепенно эти папуасы превращаются в настоящую армию.

Спустя час, после завтрака и подъема флагов США и Грузии на построении, инструкторский состав был собран в штабе на совещание. Помимо главы американской военной миссии там присутствовали посол США в Грузии, её министр обороны и помощник президента.

– Господа! – встав со своего места на возвышении, обвел глазами помещение глава миссии. – С этого момента я и все вы переходим на военное положение. Покидать территорию центра запрещено до особого распоряжения.

Далее поднялся министр обороны и сообщил, что ночью на заседании Совета безопасности при президенте принято решение нанести удар по сепаратистам-осетинам.

Этой же ночью, 8 августа, после массированного артобстрела и бомбежки столицы Южной Осетии – Цхинвала, по каменистым ущельям и дорогам загрохотали гусеницы «абрамсов» и украинских Т-72. Грузинская армада двинулась на территорию сепаратистов. Позади нее, в двух командных машинах, следовали американские смотрящие, в числе которых находились Блад, Залесски и Родригес. Первые двое как спецы, обладавшие опытом вторжения, а сержанту-снайперу желалось пострелять по живым мишеням.

– Сейчас наши парни всыпят этим обезьянам, – потягивая коньяк из фляжки, сказал Залесски, сидящий рядом с водителем-аварцем.

Военный городок с русскими миротворцами, уже изрядно разрушенный артиллерией, был сметен с лица земли, воинствующие грузины заорали свой боевой клич: «Мишвелетт!» (что означало «спасайтесь»), и победоносное наступление на Цхинвал, а также на весь приграничный район продолжилось.

– Ну, я же говорил! – обернулся в грохоте взрывов и треске пулеметов впереди, покачивающийся на сиденье с рацией на груди, Залесски.

Блад молча кивнул, делая пометки на карте и засекая время, а Родригес, высунувшись из верхнего люка бронеавтомобиля, бил из снайперской М-24 по метавшимся в пламени горящих зданий, вопящим жителям.

Потом что-то изменилось.

Из штаба управления операцией американцам последовал приказ вернуться в учебный центр, а в голове наступающий колонны стали гореть танки.

– Русские наносят авиаудары по Гори и другим городам! – оторвавшись от рации, выпучил глаза Залесски.

В следующую секунду блеснула вспышка, с ведущего огонь в сотне метрах впереди «абрамса» снесло башню, и по крыше «хаммера» забарабанили осколки.

– Поворачивай назад! – рявкнул майор на шофера, а на Блада сверху сполз Родригес с дыркой во лбу, хрипя и булькая.

– Настрелялся латинос! – отпихнул его в сторону Джек. После чего двинул водителя в ухо и завопил: – Живее!

Откуда-то с ребенком в руках перед машиной выскочила женщина, шофер было притормозил, но Залесски, ткнув ему в бок стволом «беретты», прошипел: «Вперед!», и под колесами броневика захрустели кости.

Вырвавшись из-под огня, машина зарыскала по дороге, на которой дымно чадила самоходка, а рядом на земле, вопя, катались двое в горящих комбинезонах.

Операция, что называется, провалилась.

Спустя сутки, прибыв на место, русские подразделения, в числе которых находились десантники и морпехи, при участии чеченского батальона «Восток» разделали захватчиков под орех, и те замелькали пятками назад, бросая раненых, технику и снаряжение.

Далее были ещё несколько дней «победоносной войны» – остатки войск вторжения рассеялись по горам, хотя часть и добежала до Тбилиси, а русские «агрессоры» нанесли авиаудары по их базам.

С Верховным же главнокомандующим Саакашвили приключился конфуз.

В эти дни, желая показать миру агрессивные действия России, он вместе с министром иностранных дел Франции Кушнером и группой европейских журналистов прибыл в пострадавший от авианалета Гори. И там национальному герою привиделся очередной русский бомбардировщик. Хотя небо было чистым.

Сбив с ног французского коллегу и нескольких журналистов, в присутствии многочисленной публики Саакашвили попытался бежать. С криком: «Б…, русские самолеты!..»

– Засранец! – констатировал Блад, когда они с Залесски в гостинице пили за упокой души Родригеса и смотрели по телевизору соответствующий репортаж. – Уверен, он к тому же и обделался.

– Точно, – ухмыльнулся майор, наполняя в очередной раз бокалы. – Зато хорошо платит.

– Неплохо, – согласился Джек, подняв свой. – Чииз!..

– Прозит, малыш! – рассмеялся Залесски, и они выпили.

– Ублюдки все-таки эти русские. – Блад переключил программу на музыкальную. – Все наши усилия насмарку.

– Наоборот, – взяв из коробки на столе «гавану», щелкнув зажигалкой, раскурил её Залесски. – Теперь этот режим потребует новых, и мы славно заработаем.

– А ведь точно! – довольно осклабился Джек. – Давай за это выпьем!

Выпили еще, закусили сулугуни и фисташками.

– Ещё бы мне хотелось повоевать с русскими, – откинувшись в кресле, тоже закурил сигару лейтенант. – Самому проверить, какие они солдаты…

– Не советую, – прищурил выцветшие глаза Залесски.

Над Киевом искрился солнцем месяц май, как всегда благостный и неповторимый.

Могучий Славутич плавно катил свои воды к Черному морю, тянущиеся по берегам леса оделись в изумруд зелени, блестящие в небесной синеве золотые купола Софийского собора радовали сердца колокольным звоном.

Украина праздновала первую неделю Пасхи.

В один из таких дней, ранним утром, по трассе Киев – Тернополь, ровно гудя мотором, несся черный кроссовер марки «SsangYong Rexton» с тонированными, матово отсвечивающими стеклами.

На его переднем сиденье, рядом с бойцом-водителем, в краповом берете на голове и дымящейся сигаретой в зубах, прищурившись, глядел вдаль Сашка. Точнее, майор спецназа «Беркут» и командир одного из его боевых подразделений Александр Иванович Шубин.

Улетевшие назад годы практически не оставили на нем следа, за исключением ранней седины на висках да старого шрама на щеке от осколка гранаты. Майор был таким же жилистым и крепким, как когда-то в дни молодости в родном Донбассе. Из Луганского УВД его перевели в Киев три года назад, отметив недюжинные оперативные способности и хватку.

Теперь семья Александра Ивановича жила в Дарницком районе столицы, в трехкомнатной квартире новой высотки, увеличившись ещё на двух Шубиных: шестиклассника-бузотера Юрку и пятилетнюю, не по годам серьезную Аленку. Жена Оксана работала завотделением в республиканской поликлинике МВД и была надежной подругой мужу в его нелегкой службе. Сам же Александр в службе разочаровался и тянул ставшей рутинной лямку.

И к тому были веские причины.

Третий год Украиной правил очередной президент по фамилии Янукович.

Уроженец Енакиева, в молодости он был мелкий урка и стукач, в бурные девяностые – уже серьезный браток с погонялом Янек, а потом, по воле судьбы, стал тем, кем хотел. Смотрящим «незалежной». С собой на царство в «Мать городов русских», новый президент привел весь свой бандитский донецкий клан (плюс олигархов), отдав тем на кормление Украину вместе с народом. И хотя его предшественники, Кучма с Ющенко, изрядно поднаторели в ограблении когда-то самой богатой в стране Советов республики, Янукович дал тем изрядной форы.

Да и куда против него бывшему «красному директору» и проамериканскому рафинированному интеллигенту.

Виктор Федорович прошел отличную бандитскую школу, стал кавалером орденов «За заслуги» 3, 2 и 1-й степени, знаков «Шахтерская слава» и «Шахтерская доблесть», орденов Святого Преподобного Нестора-летописца Киево-Печерского, Святого князя Владимира и – до кучи – Святого Даниила Московского.

А ещё получил степени академика Калифорнийской международной академии наук, члена-корреспондента Транспортной академии Украины и гордо указал в одной из президентских анкет: «проффэсор».

Но если Кучма с Ющенко, которых в народе любовно называли Чучма и Пчеловод, грабеж хоть как-то скрывали, то Янукович вершил его нагло и открыто. В государстве продавалось всё. Начиная от престижных должностей и депутатских мест в Раде до министерских портфелей в Кабмине и вакансий в президентской администрации.

То же вершилось и в силовых структурах. Генералы областных УВД стали заключать договоры на охрану силами «Беркута» местных олигархов, спецназ привлекался для рейдерских захватов предприятий и активов конкурентов. Во всем этом против воли Шубину со своим подразделением приходилось участвовать, а теперь столичный «Беркут» обеспечивал ещё и политические мероприятия. Он стал основным козырем в руках политической элиты. Началось все с «Оранжевой революции», где спецназ охранял общественный порядок и прессовал несогласных, а потом были разгоны митингов сторонников оппозиции, их шествий и демонстраций.

Нынешним утром, получив приказ от своего начальства, майор с шестью бойцами в полной экипировке и с оружием следовал в западную часть страны, город Тернополь. Там при участии областного УВД ему предстояла операция по захвату содержателей игрового казино.

Спецназ в управлении уже ждали.

После короткого инструктажа у молодого генерала, который был явно из блатных и в оперативной работе ничего не смыслил, группа Шубина с сопровождающим выехала на место, где её уже ждали местные розыскники, наблюдавшие за объектом.

Казино находилось на одной из городских окраин в небольшом двухэтажном особняке прошлого века, рядом со старым парком. У его боковой стены, под липами, стояли несколько иномарок, и внедорожник прибывших составил им компанию. В мигнувший фарами автомобиль тут же нырнул возникший из кустов старший группы – крепыш в джинсовом костюме, толково изложивший обстановку.

Хозяин заведения – чеченец – с братом отдыхали в баре на втором этаже, а на первом, под присмотром двух охранников, шла игра в покер и рулетку.

– У чехов[72] с охраной есть стволы? – чуть повернул голову назад Шубин.

– Есть. У братьев – ТТ, оба «быка» – с травматикой.

– Борзые?

– Старший воевал у Басаева, младший раньше занимался в Москве рэкетом.

– Хороша пара, баран да яра, – хмыкнул Шубин. – Они вам нужны живые?

– Лучше жмуры. От суда откупятся, так уже было.

– Ну что, ребята, все понятно? – спросил у подчиненных Шубин.

– Понятно, Иваныч, – пробасил сидевший всех ближе. – Чехов валим, остальных воспитываем.

– Ну-ну, – сняв берет, натянул на голову балаклаву майор и поставил каждому задачу.

Через пару минут оперативник испарился, спустя ещё три Шубин дал команду «Пошел» и, передернув затвор «коротыша», первым выскользнул из машины.

Местные опера, таившиеся в кустах, тут же оцепили особняк по периметру, а спецназ цепочкой порысил к двери, где изготовился к штурму.

– Работаем, – вдавил Шубин пальцем кнопку звонка, за железной дверью тонко пропело.

Затем она распахнулась, в проеме возник амбал, которого Шубин саданул затыльником автомата в лоб, амбал молча рухнул ему под ноги. Спецназовцы тут же вломились внутрь, двое положили игроков на пол, майор с остальными по-кошачьи скользнули наверх, откуда лилась восточная музыка.

Там, на высоком стуле перед стойкой, восседал чернобородый толстяк, потягивая коньяк и о чем-то беседуя с барменом, а на одном из кожаных диванов вдоль стен развалился с девицей на коленях второй – худой и бритоголовый.

– Всем на пол! – рявкнул майор, стрекотнув короткой очередью в потолок, откуда посыпались осколки люстры.

Толстяк с воплем «Аллах!» сразу же повалилися на ковер, обхватив голову руками, а второй, прикрывшись визжащей девицей, рванул из-за пояса ТТ, дважды выстрелил в бойцов и прыгнул на подоконник. Его срезали сразу из двух «коротышей», и, руша зеркальное стекло, бандит вывалился наружу.

– Это ты у нас рэкетир? – приказав девушке замолчать, проскрипел берцами к дрожащему толстяку Шубин.

– Давно была, камандыр, – чуть поднял тот голову. – Давай дагаварымся.

В ответ щелкнули два выстрела. Потом на лестнице застучали каблуки, и в бар вошел старший из розыскников с двумя парнями.

– «Беркут» свое дело сделал, капитан, – вбросив в рот сигарету, щелкнул зажигалкой майор. – Документируйте все. А мы поехали.

Однако группе пришлось немного задержаться. Отметиться на задержании приехал сам генерал в сопровождении заместителя.

– Профiсiйно зроблэно, – брезгливо косясь на окровавленный труп, подошел начальник к Шубину. – Я вiдправлю позив вашему кэрiвництву[73].

– Как сочтете нужным, – швырнул тот окурок в разбитое окно. – Мы свое дело сделали, счастливо оставаться.

– Хамло! – процедил генерал, переглянувшись с замом, когда спецназ исчез внизу.

– Цэй майор – москаль, – скривил тот губы. – Трэба довэстi пану мiнистру, що вы особисто кэрували опэрацiею[74].

Когда проезжали центр города, Александр Иванович приказал остановиться у супермаркета и обернулся к молча сидевшим на своих местах спецназовцам.

– Вы помните, какая сегодня дата?

– Ещё бы, товарищ майор, – ответили несколько голосов. – День Победы!

– Держи, Петро, – протянул Шубин одному из прапорщиков две радужные бумажки. – Возьми водки и закусить. Отъедем от города, отметим.

– А ведь даже флагов нету, Александр Иванович, – пробасил самый рослый из парней, прапорщик Валера Шалимов.

– Зато тут есть проспект Бандеры, – откликнулся второй. – Вон, на углу дома табличка.

– Не город, а оуновское кубло, – пробубнил кто-то из бойцов. – Пострелять бы их всех на хер.

Вскоре Петро вернулся с двумя объемистыми пакетами, и «Rexton» тронулся с места, взяв курс на Киев.

Минут через пять на дороге показалась немногочисленная колонна демонстрантов с красными флагами и цветами. Шли в основном старики с медалями на груди да пожилые люди. Женщины и мужчины.

– Идут возлагать венки к Вечному огню, – сказал кто-то из спецназовцев.

– Смотрите, а навстречу другие, – тяжело заворочался Шалимов. – Не иначе местные бандерлоги.

– А ну-ка, Костя, тормози, – бросил водителю Шубин.

Внедорожник притерся к обочине и встал как раз посередине.

Между тем колонны сближались, вторая, шедшая от центра, была значительно больше. Впереди здоровенный парубок с оселедцем[75] на голове тащил портрет Бандеры, за ним несколько таких же вели под руки тройку древних стариков в форме ОУН-УПА с многочисленными значками на мундирах, а позади размахивала дрекольем и бесновалась толпа, состоявшая из молодежи. Когда меж колоннами оставалось метров пятьдесят, из переулка выкатил автобус, резко затормозил, и из него стали выскакивать милиционеры с дубинками.

– Взвод ППС, – сказал кто-то из бойцов. – Вовремя.

Жидкая цепь правоохранителей стала живой стеной меж остановившихся друг против друга колонн, и из бандеровской кто-то прогавкал в мегафон: «Бий зрадникiв!»[76]

В колонну с флагами и сотрудников МВД полетели булыжники, в первых рядах завязалась драка.

– Так, – выщелкнул из штатива у ног «демократизатор» майор. – Оружие оставить в машине с Костей. Остальным надеть сферы[77] и на выход!

Спецназ прибежал на место вовремя. Один из сержантов уже валялся на земле, и его пинали ногами несколько молодчиков, остальные с ревом напирали на стражей правопорядка.

– Цепь! – перекрывая шум, рявкнул майор, бойцы протиснулись к коллегам и дружно заработали дубинками.

Первые ряды нападавших смешались, кто-то визгливо заорал: «Бэркут!», после чего обстановка резко изменилась. Увидев спецназ, пэпээсники оживились, усилили напор, и толпа националистов стала разбегаться. На руках самых активных, сваленных наземь шубинскими бойцами, милиционеры защелкивали наручники и препровождали тех в автобус.

– Спасибо тебе, майор, – подошел к Шубину раскрасневшийся подполковник с рацией в руках. – А то я уже собирался вызывать подмогу.

– И вiд нас спасибi, – прихромал со стороны возмущенных ветеранов войны щуплый старичок с тремя орденами «Славы» на потертом пиджаке, в сопровождении ещё двух ветеранов. – Гарно дали цiм фашистам![78]

– С праздником вас, отцы, – тепло пожал руки всем троим Александр Иванович, то же сделал подполковник. – Можете следовать дальше.

– И мы с вами, – добавил милицейский начальник. – Теперь все будет нормально.

Чуть позже, отъехав от Тернополя километров пятьдесят, переваливаясь на колдобинах, внедорожник свернул на грунтовку и встал на опушке леса. Когда бойцы вышли из кабины, в уши полилась тишина, перемежаемая стуком дятла, а груди задышали запахами цветов и разнотравья.

– Хорошо-то как! – восхищенно обозрел ландшафт майор. – Всем накрывать на стол! Будем отмечать День Победы!

Из багажника тут же извлекли пятнистую плащ-палатку, на которой появились четыре бутылки «Немирова» с перцем, брус розоватого, с запахом чеснока сала, три оковалка одесской колбасы, буковинский сыр, шпроты, а также пук зеленого лука и четыре пышных паляницы.

Неподалеку обнаружился кристально чистый ручей, где все, стянув камуфляж, смыли трудовой пот, после чего, весело переговариваясь, вернулись к своёму «Рэкстону». Взявший на себя обязанности хозяйки, Шалимов свинтил пробки сразу с двух «перцовок» и наполнил доверху семь пластиковых стаканчиков.

Бойцы взяли их в руки, майор первым встал, то же проделали остальные, и торжественно произнес:

– С Днем Победы, парни! За всех, кто воевал! За наших отцов и дедов!

Стаканы беззвучно сдвинулись, группа выпила.

– А теперь прошу всех к столу, – чуть улыбнулся Александр Иванович. – Самое время подкрепиться.

Ели молча и неторопливо. Время от времени Валера подрезал финкой сала, колбасы и мягкого, с хрустящей корочкой, удивительно вкусного хлеба.

– Налей по второй, – убедившись, что парни хорошо закусили, кивнул прапорщику Шубин.

Когда тот закружил бутылку над стаканами, кто-то из бойцов удивительно протянул:

– Глядите – беркут!

В синем, с перьями облаков небе гордо и величаво парила птица, зорко оглядывая землю.

– Знаково, – проводил её взглядом майор. – Выпьем за него! – и принял в руку стаканчик.

– И за нас тоже, – обведя взглядом друзей, добавил Петро.

Выпили. Закусили.

Потом, как водится в такой день, парни стали вспоминать своих дедов (бойцы были намного моложе командира), которые сражались в Великую Отечественную войну с фашизмом. Таких оказалось трое. У Валеры Шалимова, Петра Гузяка и Кости Ярового.

– А у вас, Александр Иванович, кто-то воевал? – спросил Гузяк, и все поглядели на майора.

– Дед, отец и три моих дяди, – задумчиво ответил тот. – С фронта вернулись только отец с дедом.

– Давайте помянем всех фронтовиков! – обведя всех глазами, предложил самый молодой из спецназовцев Митя Васнецов.

– Обязательно, – сказал майор.

Налили. Молча выпили.

– Так, а теперь всем отдыхать до 18.00, – взглянул на часы Шубин.

Когда солнце зависло над кромкой синих лесов, внедорожник несся по пустынной трассе. Бойцы сонно дремали на своих местах, из магнитолы лилась музыка Поля Мориа, Шубину грезился мост над тихими водами.

Над Старобельском опускался летний вечер.

Полуденный зной уступил место легкой прохладе, наносимой со стороны окаймленного плакучими вербами Айдара, по опустевшим центральным улицам изредка проезжали автомобили, где-то на окраине в садах гукала горлинка. Размеренно и печально.

Во дворе помпезного дома, выстроенного в европейском стиле, под синеющим на штангах виноградом за столом сидела семья Линников и ужинала. Напротив самого хозяина, с благородной сединой на висках и в белой рубашке, сидела его вторая жена (с первой Владимир давно расстался), а по бокам двое юных чад – мальчик и девочка.

Как во всех зажиточных украинских семьях, ужин был обильным: зеленая, на хлебном квасе и с копченостями, густо заправленная сметаной окрошка, вареники с творогом и душистый компот из абрикосов. Здесь же стоял хрустальный графинчик с янтарным коньяком, из которого муж принял пару чарок.

Настроение у главы семьи было неважным, это чувствовали все домашние, и ужин проходил в молчании.

С приходом к власти президента Януковича, выслужив подполковника и не видя дальнейших перспектив в службе, Линник вышел в отставку, как многие его коллеги, вплотную занявшись бизнесом. Поначалу дела шли неплохо – к записанным на жену магазинам прибавились колбасный цех и автозаправка, чему способствовали оставшиеся в областной СБУ связи. Но затем, как всегда бывает при новой власти, произошла ротация руководящих кадров: старые заменились новыми, из донецкой команды, те назначили на кормление своих, и Линник из «неприкасаемого» превратился в обыкновенного предпринимателя. Его стали навещать с проверками налоговики, ОБЭП, санстанция, и пожарники, которым пришлось отстегивать за лояльность.

Затем как-то посетили местные братки, предложив свою крышу, а когда заслуженный чекист отказался, спалили его заправку. Возмущенный Линник обратился с соответствующим заявлением к городскому прокурору (тоже из новых), но тот, пригласив коммерсанта сесть и внимательно выслушав, прозрачно намекнул, что его помощь будет дорого стоить.

– Сколько? – пересиливая клокочущую внутри злость, подался вперед Линник.

Прокурор щелкнул золотым «паркером», что-то намалевал на листе бумаги и подвинул его к посетителю. Там значилась цифра с пятью нулями.

– У меня столько нет, – тяжело заворочав шеей, соврал Владимир Алексеевич. А про себя подумал: «Ну и сука!»

– Ну, на нет и суда нет, – улыбнулся прокурор. – Можете быть свободны.

Как и следовало ожидать, поджигателей искать никто не стал, а в возбуждении уголовного дела отказали. Линник обратился в областную прокуратуру, откуда спустя месяц пришел ответ: «Ваша жалоба рассмотрена. Оснований для её удовлетворения нет. Решение прокуратуры города законно и обоснованно».

– Гребаные коррупционеры! – смяв конверт в руках, скривил губы ветеран органов.

С бандитами он тогда проблему решил, помог знакомый адвокат из бывших ментов, часто выступавший в таких вопросах решалой. Заплатить, естественно, пришлось, но значительно меньше, чем требовал прокурор. Адвокатские расценки оказались скромнее.

Только вот «царевы слуги» не отставали и исправно щипали бизнес Линника, лишая его покоя и значительной части прибыли. В результате пришлось закрыть колбасный цех, а затем продать один из ставших убыточным магазинов.

– Нужно примкнуть к кому-то из сильных, – решил знакомый с политикой бизнесмен. – Одного, вне стаи сомнут.

И примкнул. Да ещё как удачно.

Когда служил в СБУ, у него имелся подающий надежды сексот, подвизавшийся на ниве журналистики. Публикуя под контролем областной службы бэзпэки заказные статьи, он помогал выявлять инакомыслящих при Кучме и Ющенко, впоследствии был продвинут в столицу, но своего первого наставника не забыл, и они периодически встречались. Агасфер, таким был псевдоним журналиста, не без поддержки своих тайных покровителей стал в Киеве известным политологом и ведущим программы на телеканале «Интер». Он-то и порекомендовал Линнику в один из своих наездов в Старобельск вступить в националистическое движение «Спiльна справа»[79]. А по секрету сообщил, что организация курируется по линии СБУ Украины при участии американского госдепа, который недоволен политикой действующего президента, и впереди грядут великие перемены.

– Давно пора! – воодушевился Линник. – Я готов принять участие в этом деле.

В результате Агасфер свел его в Киеве с лидером «Спiльной справы» и своим близким приятелем Александром Данилюком. Тот тоже состоял на связи в столичной СБУ, патриоты быстро нашли общий язык, и лидер ввел потенциального соратника в курс дела.

Движение насчитывало несколько десятков тысяч активистов, представленных малым и средним бизнесом, а также его наемными работниками. Отделения «Спiльной справы» активно работали во многих областях Западной и Восточной Украины, и Данилюк предложил Линнику, вступив в ряды, организовать такое на Луганщине.

– Я уже ваш, – преданно глядя ему в глаза, заявил бывший чекист, после чего был принят в члены, получил программу действий и вернулся в Старобельск для создания соответствующего регионального отделения…

Завершив трапезу, он утер губы салфеткой и исчез в доме, откуда вышел в охотничьем камуфляже, панаме и с зачехленным ружьем в руке.

– Ну, я поехал, – сказал он жене, направляясь к высоким, металлическим воротам, за которыми стоял внедорожник «хонда».

Чуть позже, миновав центр города, Линник вырулил на трассу в сторону областного центра, стрелка спидометра поползла вправо. Спустя полчаса автомобиль повернул налево и запылил по степному шляху меж балок с полями в сторону Новоайдара. Там, в плавнях, на берегу одноименной реки у Линника была назначена встреча с активом созданного и руководимого им областного отделения националистов.

Вскоре шлях пересекся затравеневшей дорогой, опускавшейся в поросшую смешанным лесом долину, где блеснула неширокая лента реки, окаймленная камышом и плакучими ивами. На берегу, меж ними, виднелся охотничий домик, огражденный забором из жердей, за которым в ельнике поднимался легкий дымок костра, а у крыльца стояли ещё четыре автомобиля.

Когда, въехав во двор, Линник припарковался рядом, из дома вышли несколько мужчин в таком же камуфляже – то были прибывшие на встречу активисты.

– Слава Украiнi! – подойдя, сказал лидер.

– Героям слава! – последовал разноголосый ответ, после чего стороны, как говорят на Украине, «поручкались».

В числе прибывшего на встречу актива были коммерсанты из Рубежного, Кременного, Лисичанска и Северодонецка. Они, как и Линник, были недовольны властью, вступили в представляемую им организацию и были готовы к борьбе за свои, нажитые непосильным трудом капиталы.

– Ну что, начнем? – обвел присутствующих взглядом «керiвник», когда все расселись на лавках за деревянным столом, в одной из комнат дома.

После этого сообщил, что их движение ширится, ряды пополняются новыми активистами, а общенациональный лидер Данилюк призывает крепить их и быть готовыми к очередной акции на майдане, с требованиями отставки Януковича и роспуска Верховной Рады.

– Только в этот раз нам следует лучше подготовиться, – заявил Линник. – Чтобы противостоять «Беркуту» и ОМОНу. Как в этом плане дела на местах? – снова обозрел он соратников.

Когда отчитались все и Линник подсчитал в уме число имевшихся в его распоряжении сил «народного гнева», таковых оказался едва ли не батальон, по армейским меркам.

– Неплохо! – констатировал он. – Вы все отлично поработали.

– Ну, дак! – развел руками собственник турбазы в Кременном. – Мы же стараемся для народа.

Далее обсудили вопросы финансирования, конспирации и связи, наметили ряд протестных акций в городах, после чего решили немного подкрепить силы.

Все вышли на свежий воздух под уже звездным небом, из багажников автомобилей были извлечены продукты с горячительным, и местный егерь, он же активный член организации дядько Панас, водрузил на расстеленный на траве брезент парящее ведро ухи, а к нему стопку алюминиевых мисок с ложками. Единомышленники расселись вокруг, наполнив кружки из бутылок по интересам, Панас разлил в подставленные миски варево, после чего взоры обратились к керiвнику, сидевшему поджавши под себя ноги, как когда-то запорожцы.

– За успех нашего дела! – поднял он складной стаканчик с коньяком.

– Будьмо! – откликнулись соратники.

Далее все как один крякнули, занюхав тост ржаным хлебом, после чего стали активно сербать уху, называемую в этих местах юшкой. Затем под сало и другие холодные закуски последовали ещё несколько, и завязался общий разговор, как всегда бывает в таких случаях. Сподвижники говорили о своём бизнесе, тотальной коррупции в стране и всячески хулили власть, обманувшую их надежды.

Улучив удобный момент, Линник пересекся глазами с одним, сидящим напротив и кивнул головой в сторону. Тот кивнул ответно. Чуть позже, дымя сигаретами, они стояли на уходящих в реку мостках и тихо переговаривались.

– Ну что, привез? – шлепнув на щеке зудящего комара, спросил Линник у Кочубея (так звали собеседника).

– Привез, груз лежит в багажнике. Как я и обещал – десять килограммов динамита, три метра бикфордова шнура и двадцать электродетонаторов.

– Можешь организовать еще?

– Вполне. Начальник охраны на заводе, где это производят, мой кум. За деньги вывезет сколько надо.

– Пойдем перегрузим в мою машину, пока все гудят, – швырнул окурок в реку Линник.

Когда первые лучи солнца окрасили пурпуром восток, он распрощался с теми, кто уже встал, и «хонда» покатила по росистому двору к выходу. Настроение у борца с режимом было мажорным – встреча удалась, и полезное он совместил с приятным. А кроме того, выполнил задание «центра», для которого следовало достать взрывчатку, подлежащую отправке по тайному каналу в Киев.

Выехав из раскинувшихся кругом полей на трассу, Линник включил магнитолу и прослушал последние новости. Они были обычными. Курс гривны падал, на заседании в Раде между депутатами случилась очередная драка, политологи предрекали Украине светлое будущее в Европе.

– Европа – это хорошо! – мечтательно протянул Линник и сладко зевнул, предвкушая завтрак, секс с молодой женой и объятия Морфея.

Но всему этому не пришлось сбыться. При въезде в Старобельск, у поста ДАИ, его автомобиль остановил милицейский капитан с жезлом, за которым нарисовались трое гражданских.

– Служба бэзпэки Украины, – сунул в открытое окно малиновую корочку один. – Прошу выйти из машины.

Далее состоялись проверка документов, досмотр автомобиля керiвника и изъятие обнаруженного там груза.

– Ну а теперь проедем к нам, – сделал приглашающий жест в сторону подрулившего микроавтобуса старший из чекистов.

После этого, обыскав, задержанного доставили в городской отдел СБУ, где он был допрошен одним из руководителей областного управления на предмет обнаруженной взрывчатки.

– Купил на айдарском базаре по случаю, глушить рыбу, – пояснил Линник.

– Полноте, Владимир Алексеевич, – усмехнулся начальник. – Ты же руководитель областного отделения националистов, а оно, как нам известно, готовит новый майдан, вместе с «Правым сектором». Так что давай колись, или тобой займутся опера. Как это делается, ты знаешь.

– Так я и говорю, купил по случаю, – вспотел Линник. – У какого-то мужика из местных, по виду браконьера.

– Браконьера говоришь? Ну-ну, – забарабанил по столу пальцами начальник, после чего нажал на электронном пульте кнопку.

Из тамбура двери возникли два крепких парня, сопроводившие задержанного в камеру подвального этажа и занявшиеся с ним «работой». Она сопровождалась возгласами: «Говори, тварь!», сопеньем и звуками глухих ударов, а также животными воплями истязаемого. После завершения сеанса старший из оперов наклонился над Линником, прошипев: «Думай, гад!», после чего оба удалились.

Когда за ними лязгнул запор металлической двери, борец с режимом со стоном пошевелился, затем подполз к одному из углов камеры и привалился спиной к шершавому бетону.

«Ещё один такой сеанс, и я расскажу все, – стучало в голове. – Что делать?»

Потом Линник, кривясь, вытянул ушибленную ногу и почувствовал под коленом инородное тело. Рука пару раз лапнула то место, и задержанного прошиб холодный пот. В ножном кармане бридж пальцы нащупали мобильник.

Это был шанс на спасение. Оглянувшись на дверь, Линник быстро извлек аппарат, открыл крышку – шкала засветилась. Далее последовал автонабор, гудок вызова и далекий голос: «Слушаю». Прикрывая рукою микрофон, абонент назвался и сообщил в Киев Данилюку (то был он) о том, что случилось.

– Твою мать! – выругался лидер. – Не вздумай колоться, выручим.

И отключился.

– М-да, хлопцы, – пряча мобильник в карман, скривил разбитые губы керiвник. – А обыскивать-то вы нынче не умеете.

Вслед за тем улегся на бок и уснул под шуршание бегающих по стенам тараканов.

Следующим утром его снова доставили в кабинет к областному руководителю, где тот, пряча глаза, встал и извинился:

– Досадное недоразумение, Владимир Алексеевич. Можете быть свободны, никакого задержания не было. – А затем подошел вплотную и тихо сказал: – Мы с вами. Слава Украине!..

Над площадью Незалежности, увенчанной полстаметровой колонной Берегини, дрожало зарево. В его багровом свете, перемежающемся вспышками взрывпакетов и всплесками петард, слышался многоголосый рев толпы, усиленные мегафонами звуки команд сотников и грохот железных бочек, в которые размеренно били стоявшие в разных местах довбыши[80].

Прикрываясь пластиковым щитом и упираясь плечами в плечи соседей, упрямо нагнув голову в шлеме с опущенным забралом, Шубин, скрипя зубами и тихо матерясь, сдерживал очередную атаку восставших.

В похожую на древнеримскую «черепаху» конфигурацию бойцов «Беркута», преграждавших прорыв многотысячной толпы к Дому Правительства, летел густой град вынутых из брусчатки булыжников, «коктейли Молотова» и другие подручные средства, которыми были вооружены нападавшие. Периодически, по чьей-то незримой команде, из рядов атакующих выбегали крепкие, в балаклавах парни, пытавшиеся крушить спецназ специально изготовленными цепными кистенями, заточками из железной арматуры и бейсбольными битами. Изредка это удавалось (кто-нибудь в «черепахе» падал), и окровавленного бойца тут же утаскивали назад под улюлюканье толпы и блицы камер, снимающих побоище зарубежных репортеров.

По линии своего министра и от Администрации президента спецназ получил категорическое указание: оружие не применять, обходясь спецсредствами.

Между тем штурмующие все усиливали напор, а с крыш высотных зданий, находящихся в тылу «Беркута», по людскому морю внизу начали бить снайперы, отстреливая на выбор обороняющихся и атакующих. За прошедшие сутки с обеих сторон погибли не менее тридцати человек, а более сотни были ранены.

В одну из коротких передышек, когда сводный отряд, состоящий из подразделений майоров Шубина и Садовника, отвели назад, в занимаемое спецназом здание, где пострадавшим бойцам наскоро оказали медицинскую помощь, его командир – полковник Сергей Костюк вышел по рации на связь с министерством.

– По нам с тыла бьют снайперы! – хрипло доложил он, утирая на щеке кровоточащую ссадину. – У меня два «двухсотых» и семь раненых!

– Какие ещё снайперы?! – заорали в ответ. – Сзади вас все чисто и под контролем! Ты что-то путаешь!

– Это вы путаете! – прорычал Костюк. – Можете приехать и убедиться!

– Не забывайся, полковник! – возник в рации напряженный голос курирующего замминистра. – По снайперам я дам команду проверить! А пока ни шагу назад. К вам скоро прибудет подкрепление!

– Прошу добро на применение оружия в отношении боевиков «Правого сектора»! – выслушав сентенцию начальника, заиграл желваками Костюк. – Они в первых рядах восставших и безнаказанно увечат личный состав, делая наших бойцов калеками.

– Запрещаю! – взвился до визга генерал. – Никакой стрельбы! Это приказ Самого! Ты меня понял?

– Понял… – ответил Костюк, выключая связь. И скрипнул зубами: – Мудило!..

– А что за подкрепление? – поинтересовался стоявший рядом, нервно сосущий сигарету Шубин. – Наши вроде все здесь, – кивнул он в сторону вновь начавшегося шума.

– Пришлют каких-нибудь пацанов из внутренних войск, – хмуро бросил командир. И протянул к майору руку: – Дай зобнуть[81].

Замминистра не обманул. Спустя полчаса у здания остановились два «Богдана»[82] с тонированными стеклами и передвижной водомет, а старший – толстый подполковник доложил о прибытии.

– Контрактники? – спросил Костюк, глядя на строящуюся у автобусов со щитами в руках и бронежилетах роту.

– Только командиры взводов и отделений, – испуганно озираясь, сглотнул слюну толстяк. – Остальные последнего призыва.

– Вы бы ещё младенцев привезли, твою мать! – выругался Костюк. – Садовник, Шубин, принимайте пополнение и вперед! Смените бойцов Абисова.

Всю ночь атаки майдановцев на спецназ не прекращались (тот горел, умывался кровью, но стоял), а к утру, потеснив «Беркут», боевики «Правого сектора» захватили автобусы с водометом внутренних войск, тут же превратив машины в пылающие факелы.

Статистика утра была ещё печальнее. Число убитых при столкновениях на майдане выросло до сотни, из них в бюро судмедэкспертизы доставили шестьдесят семь тел гражданских, многие из которых были подстрелены с высоток неизвестными снайперами.

К этому времени ряды киевского «Беркута» значительно поредели. Несколько бойцов были убиты прицельными выстрелами в спины, ещё десяток получили множественные переломы и увечья, а оставшиеся напоминали видом гладиаторов, сражающихся кому-то на потеху.

Их щиты опускались все ниже, руки с дубинками затекли от ударов, защитная «черепаха» едва держалась. В один из таких моментов к бойцам правосеков прибыло свежее подкрепление.

Прямо перед Шубиным, вращая над головой гудящей цепью, с шипованным шаром на конце, из рядов атакующих выскочил здоровенный малый и с криком «москалiв на ножi!» обрушил его на голову стоящего плечо в плечо с майором сержанта Мити Васнецова. Не выдержав удара, шлем спецназовца треснул, а Митя, ойкнув, повалился назад, забрызгав товарищей мозгами с кровью.

– Ах ты ж гад! – взвыл от отчаяния майор и, сделав стремительный выпад, перебил нападавшему горло дубинкой.

– Сотныка, сотныка Олеся вбылы![83] – отхлынула в этом месте толпа назад, а потом Шубина что-то ударило в плечо, и вверху закружилось небо. С летящими вниз черными хлопьями и хвостами дыма.

Очнулся он в просторной, с белым потолком и запахом лекарств комнате. В ней, хрипя и стеная, на кроватях лежал ещё десяток раненых.

– Где я? – прохрипел Шубин подошедшей женщине в белом халате.

– На Оболоне, в больнице, – нагнувшись, она поднесла к губам майора поилку. – Вот, глотните и молчите. Вам нельзя разговаривать.

– А мои ребята где? – утолив жар в груди, прошептал Шубин спекшимися губами.

– Я не знаю…

Застонав и сделав над собой усилие, он попытался поднять голову и снова уплыл во тьму, вязкую и с кошмарами, а когда очнулся, увидел сидящего рядом с костылем подмышкой, Валеру Шалимова в больничном халате.

– Ты? – горячечно блеснул глазами Шубин.

– Я, – с кряхтеньем уселся тот на пластиковый стул у кровати. – Ну, вы нас и напугали. Были без сознания почти неделю!

– Вас – это кого?.. – спросил Шубин.

– Оксану Андреевну и меня. Она ушла час назад, всю ночь сидела рядом.

– Как у неё дела? – забеспокоился майор. – Как дети?

– Все нормально.

– А как обстановка там? – скосил Шубин глаза на ближайшее окно. – Чем все закончилось?

– Полный абзац. Янукович сбежал, тварь! С начальником СБУ и Генеральным прокурором. Власть теперь у майданутых.

– А как «Беркут»?

– Костюк всех увез на базу. Живых и мертвых.

– Наши все целы?

– Все, кроме Васнецова. Светлая ему память!..

Оба надолго замолчали.

– Так кто теперь во главе страны? – спросил чуть позже Шубин.

– Председатель Верховной Рады Турчинов, премьер-министром стал Яценюк, а во главе МВД – Аваков.

– Первый гомосек, второй кролик, третий баптист, – гадливо скривился майор. – Бедная Украина! И кто же их назначил?

– Майдан, – пожал плечами Шалимов.

В это время в палате появился старенький врач в сопровождении медсестры, чем-то похожий на Айболита.

– Так, больной, в койку, – легонько похлопал по плечу Шалимова. – Ну, как вы, батенька? – Уселся на его место.

– Ничего, терпимо, – тихо произнес Шубин. – У меня, насколько понял, огнестрел?

– Огнестрел, батенька, огнестрел, – кивнул седой головой доктор. – С повреждением правой лопатки. Могло быть хуже, если б не бронежилет. А это вам на память, держите. – И он вложил в руку Шубина пулю.

– От натовской снайперской винтовки «Гепард М-4», – внимательно осмотрел её майор. – У нас таких нету.

– Может, и так, – блеснул стеклами очков врач. – А сейчас вас погрузят на каталку, и я осмотрю рану. – Анна Львовна, – обернулся к медсестре, – распорядитесь.

– И долго мне тут лежать?

– Если все пойдет хорошо, недели две-три, может, чуть больше.

Вслед за тем Айболит встал и продолжил обход палаты.

После осмотра, перевязки и других процедур ближе к обеду в палате появилась Оксана в накинутом на плечи халате и с объемистым пакетом.

– Здравствуй, Саша, – присела на стул, сдерживая слезы.

– Привет, – улыбнулся Шубин, чувствуя запах знакомых духов. – Как сама, как дети?

– С нами все хорошо. Ты-то как? Вон, какой бледный…

– Не беспокойся. Со мной все нормально.

– Здесь для тебя соки, и все то, что разрешил Михаил Антонович. Может, ещё чего надо?

– Спасибо, дорогая, – взял её руку в свою Шубин. – Спасибо. Чем занимаются Юра и Аленка?

– Сидят дома. В город выходить опасно.

– Чего так? – широко раскрыл глаза муж. – Ведь теперь власть вроде у народа.

– На улицах полно западенцев Тягнибока и боевиков Яроша из «Правого сектора». Ловят и избивают милиционеров, а по ночам начались грабежи еврейских квартир. Многие срочно уезжают из Киева.

– Вон оно как, – протянул Шубин. – Теперь все ясно. А что слышно за «Беркут»?

– Он в вашем военном городке вместе с семьями. Я звонила подруге. Периметр окружен боевиками, но на штурм пока не идут. Оттуда никого не выпускают. Ведут переговоры о сдаче.

– Это вряд ли, – хмыкнул муж. – Наши теперь при оружии. Жаль, семьи их связывают. А теперь слушай меня внимательно. Больше сюда не приходи.

– Да я же… – начала Оксана.

– Я повторяю: слушай! – жестко сказал Шубин, она испуганно кивнула. – Как только вернешься домой, собери все самое необходимое и погрузи в нашу «Ниву». Детям скажи, что едете в гости к бабушке в Стаханов. То же самое соседям. С собой для охраны захватите Аскольда. Здесь в ближайшее время будет установлен бандеровский режим со всеми вытекающими. По принципу «наша влада повинна бути страшною»[84]. Я тебе рассказывал.

– Ужас! – прижала ладони ко рту Оксана. – Неужели так и будет?

– Все к тому шло… – Шубин уставился в потолок. – За меня не беспокойся, тут, ты знаешь, Валера Шалимов. Мы приедем туда же, как только я встану на ноги. А теперь вытри слезы и иди. Делай все, как сказал. Буду тебе позванивать.

– Иду, родной, – наклонившись, поцеловала его в щеку жена. После чего быстро встала и ушла, оглянувшись на прощание.

Шубин между тем задумался.

От Киева до Стаханова семьсот двадцать километров, и на внедорожнике их можно проскочить часов за десять, с остановкой на ночевку. Трассу жена знала, в прошлом году они ездили по ней в отпуск, и машину Оксана водила прилично. Трехлетний «немец» Аскольд, прошедший выучку в служебном питомнике УВД, в пути будет отличной охраной. По команде «фас» порвет горло любому.

«Так, а где же мой сотовый телефон?» – всплыла в голове мысль, и Шубин посмотрел в сторону дальнего окна, в которое с интересом пялился Шалимов.

– Псс! – издал шипящий звук майор, прапор вздрогнул и обернулся.

Обойдя другие кровати, у двух из которых тоже находились посетители, он, помогая себе костылем, прихромал к начальнику и уселся на стуле.

– Как твоя нога? – поинтересовался Шубин.

– Заживает, как на собаке, Александр Иванович. Врач сказал, через пару дней снимет швы и «адью», можно лечиться амбулаторно.

– Добро. Слушай, а кто меня сюда доставил?

– Мы с Петром. А в чем дело?

– Где мои камуфляж и мобила?

– Шмотьё под замком у кастелянши, там же, где и мое. А мобилу, удостоверение и бумажник я притырил до времени в надежном месте.

– После ужина и обхода принесешь их мне. Кстати, что тут за контингент лечится вместе с нами?

– Всякой твари по паре. На койках у крайнего окна два западенца с майдана. У одного дырка в черепе, у второго сломана ключица. Этот второй час назад звонил какому-то сотнику. Мыслю, сообщил о нас, сука! Остальные – избитые на улице зеваки и один – хачик, упал с лесов на стройке. Вот вам, Александр Иванович, моя финка, – он сунул холодное оружие под одеяло, – а у меня дубовый костыль. Если что, сломаю – сойдет за нунчаки.

– Думаешь, за нами придут?

– Чем черт не шутит? – пожал плечами Шалимов.

И не ошибся.

На следующее утро, во время врачебного обхода, в палату, гремя берцами, вошли двое в пятнистом камуфляже, с тяжелыми кобурами на ремнях, воняющие дымом и перегаром.

– Слава Украiнi! – заорал первый с оселедцем на бритой голове и серебряным шевроном на рукаве куртки.

– Гэроям слава! – вразнобой откликнулись от окна. – Будь ласка, проходьтэ, панэ сотнику[85].

– Вы что себе позволяете?! – возмутился врач поведением пришедших. – Здесь не казарма, а больница.

– Мовчи, москаль, бо дам в пыку! – вылупил на него мутные глаза сотник. – Стэпан, дэ ти бэркуты?[86] – повернул к окну голову.

– Ось цэй и цэй! – встав с койки, ткнул парень с загипсованным плечом пальцем в Шубина, а потом в Шалимова.

– Тэ-экс, – заложив руки за спину, подошел к койке майора сотник и стал его пристально разглядывать.

– Глаза поломаешь, – нахмурился тот. – Чего надо?

– Ты бэркут?

– Беркут. Что дальше?

Сотник развернулся и направился к поднявшемуся навстречу с койки Шалимову.

– А ты?

– И я. А ты кто будешь?

– Я нова влада, – процедил сотник. – И можу вас розстрiляты. Алэ поки нэ буду[87].

– А м-може повбиваемо iх та пiйдэмо?[88] – потянул «ТТ» из кобуры второй, до этого громко икавший.

– Нэ можно, – чуть подумав, изрек сотник. – Ми iх будэмо судить, як зрадникiв украiнского народу. Значить так, – обернулся в сторону окна, и Степан изобразил подобие строевой стойки. – Будэшь наглядать за «бэркутами». Щоб нэ втiкли. Вiдповидаешь головою! [89]

– Ось тобi пiстоль, – прошагал к Степану второй и протянул ему свой «ТТ». – Трiмай, у нас тэпэр цього добра багато[90].

– Ну шо, Васыль, пiшли? – обратился ко второму. – Пошукаемо щэ пташок, з цiма покiнчэно[91].

– Зараз, пане сотник, – пробубнил подручный, обыскав напоследок тумбочки спецназовцев и забрав с собой бритву с одеколоном, принесенные Оксаной для мужа.

После того как «гэрои» покинули палату, приказав доктору следовать за собой, в ней установилась тишина, нарушаемая жужжанием бьющейся в стекло окна мухи.

Шубин разжал пальцы, крепко сжимавшие финку под одеялом, и переглянулся с Шалимовым. Тот невозмутимо поигрывал костылем в волосатой лапе. В том, что они с Валерой при необходимости положили бы «гэроив» на месте, сомнений у майора не было. Но Шубин пока не мог ходить, и с этим приходилось считаться. Но и оставаться в больнице дальше было нельзя. Не сегодня завтра их могли арестовать и поместить в следственный изолятор.

Когда наступило время обеда и санитарка развезла лежачим больным пищу, Валера, хромая больше, чем раньше, проковылял к койке Шубина, взял с его тумбочки тарелку и стал кормить майора из ложечки манной кашей.

– Значит так, – прошептал тот в ходе процесса. – Во время тихого часа выйдешь из палаты в гальюн, заберешь из притырки мою мобилу с документами и позвонишь Юрке. Коротко расскажешь ему, что к чему. Ночью будем уходить, утром будет поздно.

– Понял, командир. Не дурак, дурак бы не понял.

– Да не пихай ты в меня эту кашу, черт! – пробурчал Шубин. – Я её глотать не успеваю.

Коренной киевлянин Юрий Свергун был одним из лучших бойцов группы, которую возглавлял майор, но отличался обостренным чувством справедливости. Примерно год назад, при задержании владельца подпольного казино в центре столицы, он, не сдержавшись, дал в морду депутату Рады, крышевавшему заведение и приехавшему на место разбираться.

Последствия оказались для лейтенанта плачевными. Несмотря на заступничество Шубина и командира полка, Свергуна уволили из органов по служебному несоответствию. Теперь он руководил небольшой охранной фирмой «Легион», но связи с бывшими коллегами не терял, и они нередко встречались в неформальной обстановке.

Когда обед закончился и многие погрузились в сон, а вместе с ними теперь питающийся по усиленному рациону Степан, Валера стал бурчать, что у него заболел живот, и похромал из палаты. Спустя полчаса он вернулся, незаметно подмигнул Шубину, улегся на кровать и захрапел. «Артист», – подумал Александр Иванович.

Вечером санитарка занесла в палату купленные для больных за их деньги газеты, Шалимов взял свою и присел у койки Шубина.

– Все там, – незаметно сунул он под одеяло небольшой пакет. – А теперь поглядим, что пишут.

– Свергун будет ровно в полночь, – тихо прошептал Шалимов, а потом громко: – В Киев прилетела госпожа Нуланд!

Когда дежурная сестра, пожелав всем спокойной ночи, выключила дневной свет и зажгла ночной, оставив палату, Шубин, подождав ещё полчаса, с головой накрылся одеялом, после чего вытащил из пакета мобильник.

Неярко вспыхнула шкала (заряд был на исходе), он нажал вызов.

– Слушаю тебя, родной, – донесся издалека голос Оксаны.

– Вы где? – прошептал в микрофон.

– На половине пути. Все нормально.

– Молодец! Обязательно отдохни в мотеле, а потом езжайте дальше. У меня тоже все нормально. До встречи в Стаханове! – и отключился.

Ровно в полночь в коридоре раздались какие-то голоса, далее послышался звук шагов, и в палате вспыхнул свет. Проснувшиеся недовольно забурчали.

– Цыть! Усим зоставатысь на мисцях! [92] – буркнул один из вошедших. Коренастый и в одетой поверх камуфляжа разгрузке. За ним маячили ещё двое, в касках, с балаклавами на лицах, вооруженные АК-74.

– Хто тут Шубин та Шалимов? На выхид!

– Шалимов, это я, – тяжело поднялся с койки Валера. – А Шубин – вон тот, – указал пальцем на майора. – Только он ходить не может.

– Ничого, мы допоможэмо, – покосился в ту сторону коренастый, после чего к койке раненого шагнули двое.

– А вы пановэ з якой сотни? – пялясь на них, недоуменно вопросил Степан. – Я вас нэ знаю.

– Мы вид Парубия, дурэнь. Щэ пытання?

– Звыняюсь, – пробормотал нацист, потупив голову.

Спустя ещё несколько минут «арестованных», поддерживая под руки, сопроводили вниз, вывели на улицу и усадили в небольшой микроавтобус.

– Здравия желаю, Александр Иванович, – сев напротив, протянул руку командиру Свергун.

– Здорово, Юра, – пожал её Шубин. – Спасибо за помощь. Ты разыграл все как по нотам!

Ведомые идущими в первом ряду Данилюком, Линником и ещё несколькими керiвниками, вооруженные дубинками, арматурой и булыжниками – оружием пролетариата, боевики «Спiльной справы», выкрикивая партийные лозунги и речевки, сплоченно приближались к расположенному на улице Городецкого, 13, зданию Минюста. Незадолго до этого они уже захватили министерства аграрной политики и угольной промышленности, оставив там боевые группы, и теперь наращивали усилия.

Со стороны майдана глухо доносился шум митингующих, вступивших в схватку с «Беркутом», над ним поднимались в небо удушливые клубы дыма от горящих покрышек.

Перед зданием, над подъездом которого развевался «жовто-блакитний прапор», в касках и бронежилетах, прикрывшись щитами, стояло оцепление милиции во главе с полковником, оснащенным мегафоном.

– Граждане! Предлагаю немедленно разойтись! В противном случае в отношении вас будут применены спецсредства! – в очередной раз поднеся его к губам, металлически прогавкал милицейский чин, ворочая по сторонам головою в смушковой шапке.

В ответ заревели: «Долой!», «Ганьба!», и в правоохранителей полетели булыжники. Один угодил полковнику в лоб, и тот опрокинулся на щиты, Данилюк обернулся к соратникам, взмахнув рукой – вперед! И толпа сшиблась с оцеплением.

Пятясь под градом камней, летящих в лицо петард и взрывпакетов, милиция привычно заработала дубинками, а нападающие – своими, плюс железными кистенями и арматурой. Там и сям, с обеих сторон на землю стали рушиться бойцы, ярость все прибывающей толпы нарастала. Спустя ещё десяток минут оцепление было прорвано и, прикрываясь щитами, отступило, а нападавшие стали бить стекла в окнах первого этажа и ломать входные двери.

Когда они подались и створки распахнулись, боевики во главе с лидерами ворвались в вестибюль, разбегаясь по этажам и захватывая помещения. Внутренняя охрана тут же разбежалась (сопротивления никто не оказал), и скоро здание оказалось в революционных руках «Спiльной справы».

Перепуганных чиновников, разрешив захватить личные вещи, вытолкали вон, а Данилюк со своим активом в сопровождении нескольких боевиков проследовал в кабинет министра. Он вместе с приемной оказался пуст: министр, а точнее, министерша по фамилии Елена Лукаш заблаговременно оттуда ретировалась, и Данилюк организовал там свой штаб по дальнейшему захвату правительственных учреждений.

В этой связи следует отметить, что единого плана действий по свержению ненавистного режима у участников революционного Майдана не было. Националистическая «Свобода» бандеровцев Тягнибока, а также примкнувший к ней «Удар» боксера Кличко увечили на площади безоружный спецназ под лозунгами «Перевыборы Президента, отставка Кабмина, парламентские выборы»; «Спiльна справа» шла к власти более коротким путем – как большевики в семнадцатом. А поскольку её действия не укладывались в рамки спланированной американским госдепом США для Киева режиссуры, а также не отвечали принципам «демократии», он потребовал от двух первых призвать третьего играть по правилам.

– Есть! – будучи приглашенными в американское посольство на ковер, взяли те под козырек, и решительный боец Кличко лично отправился в Минюст призвать погромщиков к порядку.

Встречен он там был с известной степенью уважения как чемпион мира, любимец немцев и кандидат наук, но беседа по поводу «действовать в русле» не получилась.

– Скажи своим Тягнибоку с Ярошем, не хрен нас учить! – сказал, сидя за столом министра, Данилюк. – Мы сами знаем, что делать.

В голове чемпиона защелкали временные связи: а не дать ли наглецу в лоб? Но сбоку лязгнул затвор одного из боевиков-охранников.

«Против лома нет приема», – промелькнула мысль, и Кличко, распрощавшись, ретировался.

«Так-то лучше», – проводил его глазами Данилюк. После чего устроил совещание с активом.

Части керiвникив, приехавших со своими бойцами в Киев из глубинки, в том числе Линнику, была поставлена задача вернуться и учинить захват областных администраций. Остальным – завершить в столице то, что начали.

Совещание завершилось грандиозной пьянкой (из разгромленного неподалеку супермаркета бойцы доставили изрядное количество продуктов и горячительного), а на следующее утро региональные отряды спiльносправцiв, получив удостоверяющие мандаты, отправились устанавливать власть на местах. От имени и по поручению.

Линник со своими, в числе трех десятков (остальные где-то затерялись), погрузился на вокзале в фирменный поезд «Лугань», оккупировав спальный вагон рядом с вагоном-рестораном. На вопрос бригадира насчет оплаты проезда тому был предъявлен мандат:

«Настоящим удостоверяется. Предъявитель сего – полковник Линник Владимир Алексеевич. Кэрiвник отделения “Спiльной справы” по Луганской области. Герой Майдана. Пользуется правом ношения оружия и беспрепятственного движения по территории Украины. Всем государственным структурам и должностным лицам оказывать пану Линнику всяческое содействие.

Лидер партии “Спiльна справа” Данилюк.

Комендант Майдана Парубий».

Ниже – две печати с трезубцами.

– Вопросы? – «полковник» свернул бумагу и спрятал её в карман.

– Это, гражданин, мандат, – заявил, нахмурившись, поездной начальник. – А я спрашиваю про оплату.

– Хлопцы, разберитесь с ним, – кивнул Линник своим бойцам. – Чтоб служба раем не казалась.

Бригадиру тут же набили морду, приговаривая: «Будешь, гад, знать героев Майдана!», досталось и нескольким проводникам, прибежавшим на вопли начальника.

Ровно в назначенное время поезд дал длинный гудок и отправился в путь-дорогу. За окнами проплыл немноголюдный перрон (обыватели внимали революцию дома, сидя у экранов), затем улица Симона Петлюры, после чего состав бодро загремел стрелками в направлении Дарницы.

Для начала, стащив в персональном купе экипировку в виде советских времен каски и бронежилета с портативной рацией, Линник проследовал в умывальник, где смыл с рук и лица копоть Майдана, после чего вернулся назад и потребовал к себе директора вагона-ресторана.

Через десять минут, подталкиваемый двумя активистами в спину, тот появился в проеме отодвинутой двери и выслушал приказ о кормлении всех, следующих в вагоне активистов.

– За это получишь расписку, – глядя на перепуганного толстяка, заявил «полковник». – По ней расплатится власть, которую я представляю. Вопросы?

– Вопросив нэма, – проблеял директор, поскольку знал, что случилось с бригадиром.

Спустя час, оставив в вагоне дневального для охраны кое-какого, прихваченного из Минюста имущества, вся группа подкреплялась в ресторане. Помимо закусок, наваристого борща и свиных отбивных с картофелем на столах искрились бутылки с «Хортицей», обед то и дело перемежался тостами.

После него чувства патриотизма потребовали выхода, и на остановке в Лубнах, где на перроне было изрядно зевак, изрядно охмелевший Линник, забравшись на багажную тележку, толкнул перед ними речь, сообщив о победе революции в столице. А ещё призвал вступать в ряды борцов, захватывать учреждения прежней власти и назначать свою, из предпринимателей.

Его посылы вызвали живой интерес, и публика начала было задавать вопросы, но время остановки кончилось, и жестяной голос из вокзальных репродукторов объявил отправление.

– Не дают с народом пообщаться сатрапы! – покачнулся на тележке керiвник, после чего был бережно взят сподвижниками под руки, сведен вниз и препровожден в вагон, колеса которого начали медленно вращаться.

Ночью Линнику снилось, что он назначен губернатором и принимает поздравления от восхищенного электората.

– М-м!.. – чмокал слюнявыми губами «полковник», ворочаясь на жестком матраце.

На следующий день, ровно в 13.00, заиндевелый поезд вкатил на главный путь Луганского железнодорожного вокзала. Выгрузившихся из вагона похмельных «гэроив» встретили соратники по движению, остававшиеся крепить ряды, и сообщили принеприятнейшую весть: Луганщина не восприняла Майдана. Более того, вся она была охвачена митингами «против» и не желала новой власти. Областная администрация выступила заодно с народом, призвав к организации отрядов самообороны для борьбы с киевскими экстремистами, вслед за тем в городах и районах началось их формирование.

Возбудившись, Линник с соратниками погрузился в принадлежащий организации автобус и направился в администрацию, надеясь призвать её к благоразумию и покорности.

На площади, у бывшего здания обкома, увенчанного российским флагом, проходил очередной митинг, и здесь же, рядом, активисты «Луганской гвардии», записывали желающих в отряды самообороны.

– Мы не должны этого допустить, – бросил «полковник» соратникам, когда все вышли из автобуса. – За мной! – И стал проталкиваться к трибуне.

Оттуда как раз вещал очередной оратор, призывая к неповиновению киевским властям и требуя запрета всех радикальных организаций в области.

– А от хрена уши не хочешь?! – заорали пробившиеся наконец-то в первые ряды герои Майдана. Их поддержала стоящая неподалеку группа молодежи с флагом «Правого сектора», и под возникший шум, с улюлюканьем и свистом, соратники Линника водрузили керiвника на трибуну.

– Земляки! – отпихнув в сторону выступавшего, вскинул тот вверх руку, призывая к вниманию. – Я представляю в области всеукраинское движение «Спiльна справа» и только что прибыл с соратниками с Майдана!

– Долой!.. Пусть говорит!.. Пошел на х… – стала возбуждаться толпа, а оратор меж тем продолжил:

– В Киеве революционный народ сверг ненавистный режим и взял власть в свои руки!

– Какой народ?! – завопили в рядах. – Там были одни бандеровцы и фашисты!

– А я говорю – народ! – побурел лицом керiвник. – В том числе я и мои однопартийцы!

– Так это вы захватывали здания и убивали спецназ?! – угрожающе загудел электорат, ближе придвигаясь к трибуне.

– Это бывший комитетчик! – рявкнул голос в толпе. – А теперь коммерсант! Я его знаю!

– Бей сатрапа! – подхватили ещё несколько, и у трибуны образовалась свалка.

Линника сдернули с помоста, саданув чем-то тяжелым по голове, его соратники взвыли и, сопя, заработали дубинками.

Очнулся керiвник от вони нашатырного спирта.

– Где я? – оттолкнув руку с ваткой, болезненно поморщился он.

– В СБУ, Владимир Алексеевич, – последовал ответ. – В родных, так сказать, пенатах.

Потом с глаз сошла муть, и перед сидящим на стуле Линником материализовался обширный кабинет с Железным Феликсом на стене, а ещё стоящий рядом знакомый начальник. Тот самый, который задерживал с взрывчаткой, а потом обещал «мы с вами».

– Можете быть свободны, – бросил начальник человеку в белом халате, и тот, прихватив чемоданчик, неслышно вышел из кабинета.

– Вы что, снова меня задержали? – уставился Линник на полковника.

– Отнюдь, – уселся тот за приставной стол напротив. – Мы вас, можно сказать, спасли от рук разъяренной толпы. Все могло кончиться печально.

– И на чьей же стороне СБУ? – криво ухмыльнулся «полковник». – Если не секрет, конечно.

– Для вас – нет, – сказал начальник. – Мы с МВД и армией на стороне новой власти.

– Так почему не разгоните всю эту шваль? – кивнул Линник на окно, за которым что-то орали в мегафон и слышался неясный шум электората.

– Пока не было указаний, – пожал плечами полковник. – Да и сложно: митингует весь Донбасс под флагами России. Быдло вышло из-под контроля. Наш генерал с начальником УВД и прокурором области сейчас в Киеве. С часу на час ждем их возвращения.

– Гребаная шахтерня! – скрипнул зубами керiвник. – Мы ей это припомним! А теперь вот, – он извлек из кармана мандат, развернул и положил перед начальником.

– Нет вопросов, – внимательно прочитав текст и изучив печати, вернул бумагу тот. – Какое вам нужно содействие?

– Оружие для моих людей, – наклонился Линник к полковнику. – Плюс оперативная информация о лидерах митингующих, не признающих нашу власть. Для их последующей нейтрализации.

– Решение по первому вопросу, как вы сами понимаете, я принять не могу до возвращения генерала, – наклонился к нему в свою очередь хозяин кабинета. – А по второму можете нами располагать. Вся нужная информация у вас будет в ближайшее время. Я дам необходимые указания.

– И чтобы ваши сотрудники на местах и милиция нам не мешали, – заговорщицки продолжил керiвник.

– Можете быть уверены, – кивнул полковник. – Не будут.

Далее он вызвал из приемной адъютанта, приказав тому сопроводить гостя, оба начальника пожали друг другу руки и расстались. Вполне удовлетворенные друг другом.

Внизу, во дворе управления Линника ждал автобус с соратниками, которые весьма обрадовались его появлению.

– А мы уж думали, нас всех хотят посадить, – сказал заместитель Линника по фамилии Нетудыхата. – Привезли и сказали: всем сидеть тихо. Да ещё вон, приставили охрану.

Впереди и сзади автобуса, в полной экипировке и с автоматами в руках стояли несколько альфовцев в шлемах, угрюмо взирающих на задержанных. По знаку адъютанта они тут же испарились, керiвник поднялся в автобус и занял свое место, а капитан махнул рукой в сторону будки у высоких ворот, которые тут же стали отъезжать в сторону.

– Давай, – усевшись сбоку от водителя, бросил Линник, и «Богдан» плавно тронулся к растущему проему.

На следующее утро в Старобельске тоже состоялся митинг. Но отличный от тех, что проходили в Луганске. За ночь спiльносправцы связались с местными радикалами, представленными в городе отделениями «Свободы» и «Удара», которые быстро сорганизовались.

На площади перед зданием горадминистрации закипели страсти. Для начала на подогнанный грузовик, превращенный в импровизированную трибуну, взошли лидеры радикалов во главе с Линником, который выступил перед горожанами с пламенной речью. В ней он поздравил всех со свержением ненавистного режима в Киеве, что вызвало бурные овации, красочно рассказал об участии в нем себя и своих «гэроив», плотно окружавших грузовик, после чего призвал электорат изгнать из кабинетов администрации и Совета народных депутатов ставленников Януковича, назначив внеочередные выборы.

– Ура-а! Даешь!! Гэть банду!!! – дружно завопили спiльносправцi с примкнувшими к ним радикалами.

– Не позволим! Позор Майдану!! Сами гэть!!! – возмутились им в противовес присутствующие здесь же регионалы и коммунисты.