Мы познакомились в эксклюзивном приложении – скучном до ужаса, как и все они. Белый текст на черном фоне. Там положено работать в определенной области, иметь определенное образование и родословную, чтобы отделить себя от сброда.

Странно (а может, вовсе не странно), однако я хорошо помню тот миг, когда у нас случился мэтч[1]. Я сидела на диване под вязаным пледом, закинув ноги на ноги своего лучшего друга и соседа по квартире. Мы включили «Настоящих домохозяек» (уже не помню, какой выпуск), но не замечали друг друга и происходящего на экране. Типичные миллениалы, сидящие в телефоне, погруженные в плохие новости.

От всей души мечтаю туда вернуться. Сидеть рядом с Куином на оливково-зеленом диване, который мы откопали в благотворительном магазине в Вест-Виллидж, не обращать друг на друга внимания – и чтобы никакие призраки нас не разделяли, не лежали тяжестью у меня на сердце. Не портили мне жизнь. Не портили мои отношения с людьми.

– Эй, не подвинешься? Уже ноги затекли, – пожаловался Куин, сбросил с себя плед, едва не попав мне по лицу, и начал разминаться. Затем поплелся на кухню за пивом и наблюдал за моим лицом в свете телеэкрана – я по-прежнему сидела в телефоне.

Я подняла голову.

– Хочешь помочь? Опять в приложениях для знакомств сижу.

Куин сходился и расходился с Сэмом вот уже семь лет, еще с тех пор, как мы учились на втором курсе университета. На то время они полгода как расстались. Наверняка скоро опять помирятся: они редко встречались с другими людьми.

Но Куин любил косвенно участвовать в моей жизни. Любил внимательно изучать парней, которых я приводила домой, расспрашивать о них, оценивать их одежду, волосы, парфюм, лица, выпытывать мельчайшие подробности о нашем сексе, их поведении наутро, вызнавать: прижимали ли они меня к себе ночью? слушали ли мои указания в постели, интересовались, чего я хочу, что мне нужно?..

Поэтому я ничуть не удивилась, когда Куин плюхнулся обратно на диван, выхватил у меня телефон и начал листать профили.

– И все эти люди тебя лайкнули? – спросил он, скользя взглядом по экрану. Я кивнула. – Обалдеть, Вера, да ты сто лет сюда не заходила! Под пятьдесят лайков набралось.

Снова кивнула. Я на несколько месяцев забыла о свиданиях – в основном из-за новых обязанностей по работе. Мне они были вполне по силам, просто не хотелось распыляться. А когда с кем-то встречаешься, этого не избежать – если честно, сами походы на свидания меня выматывали.

Впрочем, к тому времени я уже разобралась, что и как. Хотела начать заново, вернуться к свиданиям, как и любая женщина наивно полагая, будто следующий мужчина окажется совсем не таким, как предыдущий. А еще мне было скучно. Вот это бесит больше всего. Скучно, видите ли! Вся жизнь насмарку лишь потому, что не купила нормальный вибратор.

– Значит, надо лайкать их в ответ? И тогда вы пара?

– Ага. Я бы показала, но телефон у тебя.

Бесполезно, он уже взялся за свое.

– Слушай, у нас ведь разные вкусы, – продолжила я. – Ты отсеиваешь симпатичных парней!

Однако Куин телефон не отдал.

– Детка, у меня вкус получше твоего. Уж поверь.

Вот я и поверила.

Через несколько минут Куин вернул мобильник. Пролайкал в ответ всего троих: высокого качка, без меры увлеченного селфи; занудного с виду интеллектуала с блестящим образованием и почти полным отсутствием шеи…

…и Его. Тома Ньюберна. Он был старше меня, старше всех мужчин, с которыми я встречалась. Тридцать семь лет – на десять больше, чем тогда мне. Волевой квадратный подбородок. Блестящие темные волосы. Изящной формы рот. Один ребенок. Либерал.

Он написал почти сразу. Телефон завибрировал, и вдруг мелькнула мысль: а ведь нельзя узнать, когда он меня лайкнул – может, он ждал несколько месяцев, со дня моей регистрации.

Любишь «С широко закрытыми глазами»?[2]

Я улыбнулась: это он отметил, как я заполнила графу «О чем вы готовы говорить без умолку?» Написала: «О ядовито-зеленом платье из коллекции Гальяно для “Диор”, которое Николь Кидман надела на вручение “Оскара” в 1997». Хитроумный ход: так можно с легкостью отсеять мужчин, которые способны без раздумий отправить меня в категорию «любительниц тряпок» и свайпнуть влево.

Я напечатала ответ. Потом стерла. Напечатала снова. Куин обо мне уже позабыл – сам засел в телефоне. Впрочем, я не нуждалась в его мнении.

Да, но если хочешь увидеть по-настоящему винтажную Кидман, подойдет «Умереть во имя»[3].

Наверное, это и стало началом конца.

В маминой спальне для гостей я только и делаю, что сижу в раздумьях.

Мама никогда не обладала хорошим вкусом. Даже с таким чудесным пейзажем за окном ее дом выглядит пресным и холодным. Кричаще-яркие обои с вишенками почему-то кажутся тусклыми, хотя она прожила тут всего несколько лет. Шторы тонкие, из пеньки, и уродливые. На прикроватной тумбочке – лампа в виде целующихся лебедей, мама откопала ее на блошином рынке; у лебеди-девочки сколота эмаль на глазу.

Я привыкла подолгу смотреть на эту одноглазую лебедь. Мне случается целыми днями не выходить из комнаты, и она не осуждает. В отличие от ближайших моих друзей.

После всего случившегося мне пришлось покинуть город. Я выросла в Уэстчестере, оттуда до Манхэттена рукой подать, но родители развелись, когда мне было чуть за двадцать, отец переехал в Сиэтл, а мать продала дом в Уэстчестере и купила этот, поменьше и поближе к северу, в округе Хадсон-Вэлли.

Мама слишком радовалась моему приезду. Братья давно жили отдельно – Оливер за границей, а Тео на Среднем Западе. Я угодила ей в руки, едва ступив на порог, задыхаясь от дыма шалфея, которым она «очищала» дом.

Мать обняла меня, сказала, что все будет хорошо, потрепала по щеке, побрызгала мою подушку лавандой, чтобы лучше спалось. Кстати, сработало.

Лишь несколько дней спустя, когда мы поздним вечером пили дорогой листовой чай, я вдруг вспомнила, почему редко приезжала в гости. Потому что моя мать, несмотря на благие с виду намерения и любовь к новомодным духовным практикам, могла быть отменной стервой.

Она накрыла мою руку своей.

– Понимаю тебя, милая. Меня все до единого осуждали после того случая с твоим отцом. Я стала врагом номер один. Помнишь, как твои братья три месяца со мной не разговаривали?

Она щелкнула языком, и я сердито выдернула руку; в висках стучало от злости.

– Ты понятия не имеешь, каково мне! Ты знала, что делаешь, когда изменяла папе с Майком. Вы с отцом всего лишь развелись, у тебя на руках нет крови.

Я с шумом задвинула стул, чай пролился на уродливый кафельный пол, а я ушла в свою нелепую комнату с вишенками на обоях и заплакала. Плакала и плакала, пока голова не начала раскалываться.

Вообще я редко плачу. Сами попытки выдавить из себя слезы слишком утомительны. Когда я впервые услышала новости, от которых рухнула моя прежняя жизнь, я тоже не плакала – поначалу. Не сразу в глазах заблестела влага. Даже на допросе в полицейском участке я сохраняла невозмутимость. Отказывалась показать слабость, пусть и в такую минуту.

Кто-то (скорее всего, в «Твиттере») назвал меня хладнокровной сукой, социопаткой. Это неправда, у меня есть чувства. Просто я их подавляю, заталкиваю в самый темный уголок души, куда редко заглядываю: там же таятся печаль, сомнения в собственных силах – любое чувство, способное предательски застигнуть врасплох. Возможно, это такой метод выживания. Кто его разберет, я у психотерапевта никогда не бывала.

А сейчас я размякла, прямо-таки расплылась от чувств. Временами никак не удается прогнать ненужные мысли. Что бы я ни делала, в памяти непрерывной чередой вспыхивают заголовки «Нью-Йорк пост», описания в мельчайших издевательских подробностях; мой мозг – бесконечное слайд-шоу.

Странно, воображение не подсовывает мне отрывки случившегося, не переносит на место преступления. Перед глазами мелькают заголовки во всю ширину полосы, жирный шрифт, черный курсив на экране телефона. Я теряюсь в буквах и пустом пространстве между ними. Даже год спустя.

Меня просили ничего из этого не читать.

А я, конечно, прочла. Конечно, прочла.

Наше первое свидание прошло в ресторанчике «Пиккола кучина»[4] в Нижнем Ист-Сайде. Было начало весны. Я надела черное платье с длинными рукавами и нежной цветочной вышивкой, а ногти с квадратными кончиками, эдакие гробики, выкрасила в бордовый, мой коронный. Собрала волосы в высокую прическу, подвела глаза. Надела дорогое белье – розовое, полупрозрачное – и лакированные босоножки на шпильках.

Он опаздывал, а я разбиралась с письмами по работе, раз выдалась минутка, и не заметила, как он подошел к столику. Не сразу ощутила его присутствие, его взгляд. Когда подняла голову, он уже улыбался.

Он пришел в темно-синем пиджаке и голубой рубашке с золотыми запонками. В чинос цвета хаки. Хорошо составил костюм. Волосы зачесал назад. Рубашка неброско подчеркивала синеву глаз. Лицо с виду увлажненное, губы тоже – но в меру. Видно было, что ухаживает за собой без чьей-то подсказки. Он кого-то смутно напоминал – возможно, череду симпатичных мужчин, в чьи глаза я не раз вот так смотрела за столиком манхэттенских ресторанов.

– Долго ждала? – спросил он, опустившись в маленькое деревянное кресло напротив.

Я спрятала телефон в сумочку, переключившись на режим «Не беспокоить», чтобы уведомления не портили ужин.

– Думала, ты забыл. – Я лукаво улыбнулась и отпила воды.

– Тебя? Никогда! – Он жестом подозвал официанта и заказал бутылку каберне.

Он расспрашивал обо мне и внимательно слушал. Заказал тунца. Я заказала пасту с рикоттой и баклажанами. В последний раз ела еще в обед. На втором бокале я слегка захмелела, открылась ему.

– У меня было счастливое детство. Можно сказать, идеальное. Один брат на четыре года старше, другой – на девять лет, поэтому они иногда дразнились, но без злобы. Никаких особых трений между нами не было. Мама занималась домом. Папа каждый день ездил в город на работу и всегда к шести возвращался. В полседьмого семья собиралась за ужином. В нашем районе жила целая куча семей с детьми моего возраста, поэтому тосковать не приходилось. Я скучаю по дому детства. Иногда приезжаю на него посмотреть. Он всего в двадцати минутах от Центрального вокзала. Там сейчас живет молодая семья, вся в тренде. Детей назвали Лист и Оранжина. Написали их имена краской на детской площадке, вот откуда я знаю. Наверное, считаешь меня чокнутой? – хихикнула я.

Он улыбнулся в ответ и отпил вина.

– Отнюдь. Ты наблюдательна, только и всего. И любишь поностальгировать. В ностальгии нет ничего плохого.

Он был сооснователем логистического предприятия «Снапи». Жил в Бруклин-Хайтс, в отличие от большинства коллег, очень любил живописность этого района, богатую историю каждой симпатичной дорожки. Вырос в Коннектикуте. Имел трехлетнюю дочь, Пенелопу. Жил отдельно от жены, они улаживали вопрос с разводом.

– Тебя это не пугает? – спросил он, нанизывая кусочек тунца на вилку.

– Что не пугает?

Мое лицо уже раскраснелось от вина.

– Что у меня есть ребенок. Что я был женат.

Я покачала головой.

– Ничего, лишь бы не было второй тайной семьи, а то и третьей.

– А у тебя мрачный юмор! – засмеялся он.

Я кивнула, подмигнув.

Он спросил меня о работе и сразу заслужил балл в свою пользу. Многие мужчины не принимают работу в индустрии моды всерьез, а это, между прочим, сложный интеллектуальный труд, важный для экономики. Без таланта, напористости, острого глаза и деловой жилки в этой среде не пробиться.

Я тогда руководила продажами в маленькой, но растущей компании по производству одежды – называлась она «Магдалина», в честь бабушки основательницы. Мне нравилось там работать. Я дышала своим делом, погружалась в него с головой: до того, как я получила место в «Магдалине», жизнь казалась какой-то неправильной, точно еще не началась как следует. Я любила трудные задачи – искать новые торговые сети и площадки для сбыта; любила прилив восторга, когда удавалось найти нового покупателя. Любила поломать голову над маркетинговыми стратегиями, понаблюдать их в действии. Любила власть и чувствовала себя божеством, способным ваять компанию по своей задумке. Любила гордую мысль, что через несколько лет компания достигнет большой славы. Любила Худу, основательницу «Магдалины», – она помнила каждую обложку «Вог» со дня его создания, пекла самое пряное имбирное печенье и делала самый крепкий джин с цветками бузины. Одежду я тоже любила. Удобство и стиль, универсальный крой и материалы. Изысканные сочетания цветов, чувственные ткани, уместность для всех времен года. Такую я и сама ношу.

Я до того хотела там работать, что разыскала девушку, которая тоже пыталась туда попасть и шла нога в ногу со мной, – мы разок-другой виделись через общих знакомых. Написала ей вечером накануне последнего этапа собеседования и предложила выпить – вроде как заключить перемирие и отпраздновать успех. Как я и задумывала, один коктейльчик перешел в семь, и в девять утра бедняжка на собеседование не явилась.

Разумеется, это я от Тома скрыла.

Я жалела людей, которые не любят своих начальников, а по воскресеньям с ужасом ждут предстоящей недели. Худа частенько говорила, что в профессиональном плане мы выросли вместе: три года назад, когда меня наняли, наша команда состояла всего из трех человек – ее, меня и Лэндена (он занимался интерфейсом сайта). Теперь команда насчитывала уже десятерых. Прошлым летом у меня впервые появилась стажерка. В компании поговаривали об открытии магазина в Сохо – настоящего, не онлайн. Хотя работе я уделяла больше времени, чем знакомые, меня это ничуть не расстраивало. Я любила свое дело.

– Рад, что это так увлекает тебя. Без этого трудно прожить. Деньги, конечно, штука неплохая. Семья – еще лучше. Но страсть – вот что по-настоящему подстегивает человека.

Он помешал коктейль соломинкой. Мы уже закончили с вином.

– А чем увлечен ты?

Я коснулась его ноги кончиком обуви – ребяческий жест, но игривый.

– Наверное, в этом моя беда. Нет у меня увлечения. И не было никогда. Просто хотел трудиться изо всех сил, заработать побольше денег.

Он встретился со мной взглядом и не отводил глаз, пока официант клал на стол чек и забирал пустые бокалы.

Когда мы вышли в прохладную апрельскую ночь, он спросил, можно ли взять меня за руку. Спросил, можно ли поцеловать – а его мягкие губы манили. Спросил, хочу ли я поехать к нему. Он вызвал такси, а когда мы переходили Бруклинский мост, я держала его за руку – тоже мягкую, без выпирающих костяшек. Было приятно. И сам он был приятным.

Нам оставалось всего два свидания.

– Сеструха, у тебя тонна писем, – беззаботно щебечет Куин по «Фейстайму», закрывая веб-камеру подбородком. Замечательно.

– Выбрось, и всех делов, сеструха. Все равно там сплошной мусор. – Я прислоняю телефон к изголовью кровати и ложусь на живот.

– Нет, настоящих писем! Не от интернет-провайдера. Приехала бы, забрала, – надувает губы Куин, и нижняя под этим углом выглядит огромной. У Куина очень привлекательные черты, пухлые губы, выразительные карие глаза, а темные волосы коротко подстрижены, выгодно открывая лицо.

– В основном признания в любви, полагаю. От фанатов, – улыбаюсь я.

Первое время я частенько их получала. Папарацци выведали мой адрес в Краун-Хайтс, и теперь меня могли достать в любое время. Когда я переехала, предложила Куину найти местечко в Вашингтон-Хайтс или где-то еще, лишь бы на другом конце города. Он отказался: ему нравилась наша квартирка, смежная с его спальней ванная, мансардное окно в гостиной. Подумаешь, заваливаются иногда какие-то чудики и грозятся убить бывшую соседку!

– Я твои письма не читаю, пока сама не попросишь, забыла? – Куин кладет телефон экраном вверх, и я ничего кроме потолка не вижу. – Правда, приходится их хватать поскорее, пока эта пронырливая стерва Хамано не заметила. Покоя не дает, выспрашивает про тебя. А я такой: «Позвони ей сама. Вера еще жива».

Я хихикаю. Теперь я могу смеяться только с Куином – и над этой историей, и вообще. Черный юмор, своеобразный. Но он всегда таким был. А когда кладу трубку, меня затягивает обратно, и я понимаю: нет ни капельки смешного в том, что случилось. В том, кем я стала.

После переезда я сдала свою комнату женщине по имени Хамано, знакомой Куина. У Хамано загорелись глаза, когда он в конце концов рассказал ей, кто я такая и почему сорвалась из города посреди месяца. Она целыми днями расспрашивала Куина обо мне, пока он не велел ей либо заткнуться, либо искать другую квартиру. Очевидно, от его угроз мало толку, раз вопросы не прекратились.

– А теперь что хочет узнать? Мой размер обуви или номер страхового?

Поначалу меня изводили тролли. Мужчины, которых манил образ соблазнительницы, толкнувшей Тома на такой поступок. Женщины, обзывавшие меня алчной потаскушкой. Еще больше мужчин, которые пытались подстеречь меня у дома. И еще больше – тех, которые пытались выяснить «интересные факты» обо мне; бывшие одноклассники, которыми я командовала в школе, выкладывали мои фото из выпускного альбома на «Реддите» и смаковали каждую мелочь. Грозились убить моих братьев. Грозились убить их детей. Прислали на мою прежнюю работу кучку собачьего дерьма. В «Твиттере» мне написывали так называемые современные ведьмы – спрашивали, какое заклинание я наложила на Тома.

Сменив пять номеров, пережив бесконечные письма на свой адрес и граффити на нескольких офисах «Магдалины» (с надписью «убийца паскудная» – по-моему, не оригинально и неточно, никаких паскуд я не убивала…) и удалив все аккаунты в соцсетях, я переехала.

Куин сказал, что письма слать прекратили. Что все кроме Хамано потеряли ко мне интерес. Потому и удивляет белый конверт, которым он размахивает перед камерой – мое имя начертано женским почерком с наклоном и завитушками. Обратного адреса нет.

Зато есть почтовая марка. Из знакомого города. Сглатываю ком и держусь молодцом, только вот скулы сводит от натянутой улыбки.

– Вчера пришло. Честное слово, Хамано уже хотела вскрыть конверт, будто и не заметила твоего имени! Гляди. – Куин стучит по нему ногтем, и у меня мутнеет в глазах. – Еле у нее выхватил. В общем, вскрывать не стану, это подсудное дело. Лучше использую вместо приманки, иначе не приедешь повидать moi[5]. – Куин наигранно хлопает ресницами.

– Выбрось. Я не шучу. – Наверное, мой голос звучит резче обычного: лицо Куина смягчается, и он убирает конверт из кадра.

– Ладно, ладно. Слово дамы – закон. Ты все равно приезжай повидаться. Пожа-а-луйста. Я же твой са-амый лучший друг!

Куин опять надувает губы, а по щеке стекает одинокая слезинка. У него много талантов – заплакать по желанию, например.

Конверта не видно, можно вздохнуть спокойно. Улыбнуться (на сей раз искренне) и в порыве признательности сдаться:

– Ладно уж, так и быть. Только никаких привычных мест! Нью-Йоркский ботанический сад, суббота.

Куин ликует, соглашается, телефон выскальзывает камерой вниз на деревянный пол, и мгновение на другом конце я вижу лишь непроглядную тьму.

Я никогда не относилась к тем женщинам, которые выискивают в соцсетях бывших своего парня. Или кого угодно, честно говоря.

Знаю, многие накануне первого свидания пробивают имя мужчины в «Гугле», «Фейсбуке»[6], «Твиттере», «Линкдине» – любом источнике информации, какой только есть. Я понимаю, женщинам осторожность не повредит. Одна моя подруга отыскала некролог отца того парня, с которым собиралась на свидание, перебрала с алкоголем и спросила, ходит ли он к психологу, чтобы справиться со столь неожиданной утратой. Парень удивился, потом растерянность уступила место отвращению, и тут подруга вспомнила: он-то ей об этом не рассказывал. Стоит ли говорить, что второго свидания не последовало.

Я предпочитала чистый лист. Хотела все важное услышать от самого Тома и сложить о нем собственное мнение. Встречаться без предубеждений куда интереснее. Он решает, с какой стороны себя показать, а я постепенно выстраиваю картину из мелочей. Узнаю его, не портя впечатление сведениями из соцсетей.

В ту первую ночь мы приехали в Бруклин-Хайтс, долго поднимались по крыльцу к черной дубовой двери его краснокирпичного дома. Том завел меня в прихожую с высокими потолками, гладкими стенами и цветными кляксами в рамках – единственными яркими пятнами в минималистичном интерьере. Мы вошли в просторную кухню с огромной плитой и впечатляющих размеров гарнитуром из шлифованного гранита. Том предложил мне хромированный стул с кожаным сиденьем и налил нам скотча в хрустальные бокалы. Безупречные кубики льда тоже отличались хрустальной прозрачностью.

Не сказать, чтобы дом меня впечатлил. Я к тому времени повидала немало до неприличия роскошных домов в Нью-Йорке. Встречалась с мужчинами в отелях, где за ночь отдаешь несколько тысяч, с мужчинами из далеких, загадочных мест – они проводили вечер в городе, а после улетали в Европу, Южную Америку или Калифорнию. Мой парень университетских времен жил на Пятой авеню; его швейцар в ливрее величал меня «мисс Макдоналд».

С Томом все было иначе. Даже у нуворишей есть заученная привычка рассказывать о своем неприличном богатстве как бы невзначай, они гордятся им куда больше потомственных богачей, хотя понимают: хвастаться достатком и выражать свой восторг неуместно. А Том наслаждался этим великолепием. Жаждал его показать. Точно выиграл дом в лотерею вместе с мебелью и теперь гордо демонстрировал добычу. Не боялся проявить чувства, и я это посчитала милым, даже трогательным. Большинство мужчин, особенно наделенных властью, стараются не выдавать волнения.

– Давай покажу комнаты! – предложил он, тряхнув льдом в бокале.

Потом взял меня за руку и провел из кухни в гостиную. На стене висели портреты его дочери и бывшей жены; я не стала смущенно опускать взгляд – напротив, подошла посмотреть по-ближе.

– Прошу прощения. Как-никак половина дома принадлежит ей, – объяснил Том.

Бывшая жена была красива – высокая женщина с волосами пепельного оттенка и ласковой улыбкой. Дочь походила на отца.

– Ничего, – ответила я, и он проводил меня в столовую, а после в свой кабинет без окон, который называл гробницей: старенький газовый камин с мраморной облицовкой, обшитые слегка безвкусными панелями стены, а на них картины девятнадцатого века – их явно слишком часто реставрировали, и каждая была подсвечена латунной лампой. Еще бы лисьи головы на стену, и получилась бы настоящая берлога.

Противоположный конец дома выходил в сад. Том включил свет, и за раздвижной дверью показались качели и перевернутая красная тележка около увядающих, потемневших гортензий, которые следовало подрезать еще зимой. Тут до меня дошло, что дом он показывал в общем-то молча. Ни слова об истории постройки, о происхождении мебели, о картинах на стене. Но я ничего против не имела. Молчание было по-своему приятно.

После мы поднялись в библиотеку, где всюду лежали богато иллюстрированные энциклопедии для гостей, а книги на полках выглядели совсем свежими, нечитанными. Том поставил музыку – что-то модное, вроде «Бич хауз».

– Что скажешь? – наконец поинтересовался он, отпив скотча.

– Маловат домишко, – ухмыльнулась я.

Его брови удивленно вскинулись, а я улыбнулась уже по-настоящему.

– А-а… Неплохо! – прыснул он.

– Вижу, ты гордишься домом.

Он снял пиджак и провел рукой по волосам.

– Верно. По правде сказать, о мебели и прочем я мало знаю. Мы – с бывшей женой – наняли дизайнера как раз для таких вопросов. Но дом замечательный, согласись? И музыкальный центр прекрасный. Люблю иногда прилечь здесь, на диване, включить музыку на полную и закрыть глаза. Такой кайф, звук словно бы проходит через все тело. Звукоизоляция здесь отличная, так что соседи не жалуются.

Я уже перестала слушать. Он был такой милый, такой беззащитный – даже в собственном доме. Темные волосы совсем растрепались, рубашка помялась. Я остановила его поцелуем на полуслове, прикусила нижнюю губу, услышала тихий стон, и мы помогли друг другу раздеться.

Мы так и не осмотрели дом до конца. Он так и не показал второй этаж. А я и не думала просить. Может, когда он уснул на диване в обнимку со мной, шумно посапывая и щекоча мне лицо щетиной, мне следовало тихонько встать, на цыпочках пройти к выходу из библиотеки и на ощупь подняться на третий этаж, – и тогда все сложилось бы иначе.

А может, и нет, кто знает. Может, я видела лишь то, что хотела видеть. В каком-то смысле эта истина мне дается тяжелее всего.

Я каждый день просыпаюсь в шесть утра под жужжание маминого блендера. Она готовит нечто с капустой кейл, коллагеном и пыльцой. В общем, смесь, за которую в городе готовы отдать долларов пятьдесят, не меньше. Раньше я ворчала, накрывала голову подушкой и пыталась снова уснуть. Сон тогда играл очень важную роль. Только во сне я могла спастись от мыслей, которые лихорадочно носились в голове, как ни пытайся от них отвлечься.

Теперь же мне нравится этот звук. Хороший будильник, да и мама так поглощена собой, что и не подумает бросить свою затею со смузи в такую рань. Обычно я иду на кухню, варю кофе и сижу с матерью, и пусть себе ворчит, что от сливок в кофе я заработаю рак, что она намерена уединиться в горах на недельку, и что медитация поможет мне избавиться от боли, стыда и жить счастливо, как прежде.

– Ничто не длится вечно, – частенько щебечет она.

Сегодня на ней вышитый восточный халат до колен, седеющие каштановые волосы собраны в пучок, очки сдвинуты на нос.

– Как спалось? Лавандовый спрей еще помогает?

Кивнув, включаю кофемашину – пришлось купить, ведь мама отказалась от кофеина три года назад.

– Помогает, мам, помогает. – Добавляю канцерогенных сливок в напиток и сажусь рядом. Светает; изумительная желто-оранжевая акварель неба окрашивает пейзаж в золотистые тона.

– Какие планы на день?

Мама отпивает зеленый смузи через металлическую трубочку. Она спрашивает это каждое утро, хотя ответ всегда один: пялиться в стену, взяться за книгу и бросить, посмотреть целый сезон «Офиса». Еще немного поспать. В прежней жизни я и не мечтала о свободном времени, не наслаждалась одиночеством и бездельем. Все время чем-нибудь занимала голову, трудилась над каким-нибудь проектом, разбиралась с какой-нибудь задачей. Постоянно отменяла встречи с друзьями и оставалась в офисе допоздна – предпочитала большинству людей уединение безлюдных коридоров, тусклый свет и гудение вентиляционной системы. Всегда находилось больше дел, больше оптовых компаний, с которыми нужно связаться, больше просьб об интервью, отчетов по расходам, товаров для публикации в интернет-магазине с описаниями от рекламного агентства, которые доводить до ума приходится мне.

«Магдалина» – не мое детище, но иногда мне приходилось играть роль матери. Компания была для меня вроде крестной дочери, а в уединенные минуты я с досадой думала: крестницу-то пришлось удочерить. Даже Худа не так часто засиживалась допоздна.

А в новой жизни, где заняться нечем, я гнию заживо, понемногу становлюсь овощем и, похоже, навсегда такой останусь. Увлеченная сторона моей натуры ушла в спячку, и боюсь, ее уже не пробудить. Порой я даю мыслям волю и воображаю, что телефон гудит от сообщений, что знакомые – не все, но хотя бы кто-то! – хотят увидеться, приглашают меня в разные места, нуждаются в моем присутствии, совете.

Однако сегодня все иначе.

– Собираюсь в город.

Мать удивленно распахивает глаза и всплескивает руками; бессчетные кольца звякают друг об друга.

– Умница! Сбегаешь кое за чем? Я тебе дам список.

Едва держусь, чтобы не закатить глаза.

– Я не в Манхэттен, мам. Так, съездить ненадолго.

Она с досадой поджимает губы и заглатывает остатки смузи.

– Возвращайся обратно, – напрямик заявляет она, избегая моего взгляда и крутя на пальцах кольца. – Я месяцами пыталась до тебя достучаться, никак не выходит. Аура у тебя совсем разладилась. Надо сменить обстановку.

Стискиваю зубы.

– Ну вот, сменила.

– Ты здесь не один месяц живешь, а еще никуда с мной не сходила. Ни на йогу, ни пообедать. Даже в кино! Обещаю, тебя здесь никто не узнает. – Мать включает воду. Грязной посуде не место в доме.

Устало протираю глаза – ее фокусы давно известны.

– Ладно, так и быть. Схожу в магазин. Составь список, а я постараюсь все найти.

Мать с улыбкой отворачивается от раковины ко мне.

– Во сколько уезжаешь?

Отвечаю. Она предлагает подбросить до вокзала. Маленькая победа. Сначала поеду в Манхэттен, а попозже загляну в Ботанический сад.

Примерно в семь мать устраивает второй сеанс медитации. Я обычно в это время по несколько часов пялюсь в стену, но сегодня утром, приободренная будущей поездкой, делаю кое-что другое, кое-что жалкое и с оттенком мазохизма – пишу Худе, своей прежней начальнице.

Я вернулась с первого свидания рано утром; небо восхищало чистой синевой, а вагон метро оказался пустым. Через четыре часа меня ждали в офисе, я не выспалась, а спина ныла от ночи на диване, на котором мы оба вырубились.

Однако усталости не было.

Я раскинулась на пуховом одеяле, мягко поигрывая пучком густых волосков, которые оставила на лобке, и глядела на скользящие по потолку тени.

Ночь была приятная. Размеренная и мягкая, когда нужно – грубовато-страстная. Можно сказать, игривая. Пожалуй, в ней крылось что-то личное, в отличие от других свиданий на одну ночь. На столе – фото его дочери в серебряной рамке. Подушки выбирал декоратор его бывшей жены.

А еще он был такой беззащитный – перед тем, как крепко уснул без всякого храпа или слюны на подушке. Доверительным шепотом признался, как одинок, а после обвил меня руками, прижал к себе, точно мы – влюбленные студенты, и поцеловал в спину, отчего у меня мурашки по коже побежали.

Я ускользнула, не попрощавшись; его точеное лицо дышало спокойствием в мерцающем свете луны, а брюки и рубашка от «Брукс Бразерс» валялись в углу комнаты. Он прижимал руки к груди, точно хранил тайну.

В конце концов зашуршал проснувшийся Куин и громко ругнулся, уронив что-то на кухне. Он аж подскочил, когда я незаметно подошла к нему.

– Ты только вернулась, да?

Я кивнула, закручивая волосы в пучок, пока Куин добавлял сахар себе в кофе.

– И не попрощалась.

Снова кивнула, и Куин досадливо щелкнул языком.

– Между прочим, мужчины не такие уж черствые. Не помешало бы хоть иногда предупреждать о своем уходе. – Он передал мне чашку кофе с капелькой сливок.

– К чему с ними нежничать? – Я отпила глоток, обжигая язык. – И потом, в последнее время я не так уж часто ухожу по-английски. Я и на свиданиях-то давно не была.