Преодолев волнение, Алла набрала номер смартфона женщины, которую когда-то мечтала назвать второй мамой.

– Кто это? – прозвучал из трубки старческий мужской голос.

– Это Алла Блюм, если вы меня помните, – немного смутившись, произнесла женщина, убирая за ухо косую чёлку густых каштановых волос. – Хочу выразить вам свои соболезнования в связи со смертью Кирилла…

«Значит, она ещё живёт с этим евреем», – подумала она, слыша, как к Иосифу Марковичу, пошаркивая ногами, приближается супруга.

На мгновение воцарилась пауза, вобравшая в себя, как пружина, часть девичьей жизни Аллы, средних лет невысокой женщины со смуглой кожей и мечтательными светло-зелёными глазами.

Кирилл влюбился в неё в десятом классе, когда за лето Аллочка оформилась в девушку с округлыми формами и постриглась под Белинду Карлайл, его любимую певицу. В девяностые годы парни постсоветского пространства сохли по этой эталонной красотке зарубежной эстрады.

– Алла? Да, припоминаю: бывшая одноклассница Кирилла, – послышался из трубки сдавленный, суховатый голос.

Официоз в словах собеседницы резанул слух Аллы. Ведь мама Кирилла знала её как первую любовь своего сына. Правда, сама же её и разрушила.

Подросткам было тогда по шестнадцать лет. Кирилл был хорош собой, с копной тёмно-русых волос, с приятным голосом и отличным чувством стиля в одежде. Его отчим руководил текстильным комбинатом в их небольшом городке и одевал пасынка по последнему писку моды. Парень приглашал её в дорогие кафе, дарил французские духи, что по тем временам было в диковинку. И всё же она долго не решалась на серьёзные отношения. Киря вёл себя довольно раскованно и с другими девушками, что настораживало Аллу. Но когда в морозный декабрьский день он подарил ей коралловую розу, завёрнутую в ткань из воздушной органзы, её сердце растаяло.

– Последние годы Кирюша жил на Урале, – всхлипнула в трубку убитая горем пожилая женщина, пребывавшая теперь в чужой для Аллы стране. – У него осталась семилетняя дочь от второго брака.

– Простите, я ничего не знала о Кирилле с тех пор, как мы расстались.

Алла действительно не интересовалась его судьбой, поскольку уже многие годы была счастлива замужем.

– А ты осталась в моей памяти в том голубом халатике в белый горошек. Помнишь? – будто улыбнулась сквозь слёзы Лариса Львовна, вводя Аллу в краску.

Симпатичная женщина вспомнила со стыдом, как после выпускного вечера Киря настойчиво потянул её к себе домой, будучи уже изрядно навеселе. Взявшись за руки, они шли по бульвару после прогулки на ночном лайнере, целовались и вдыхали пьянящий аромат белых пионов. Девушка тоже чувствовала себя опьяневшей: то ли от радости окончания школы, то ли от любви к Кириллу.

Осыпая стройную девушку комплиментами, коренастый парень клятвенно обещал на ней жениться. Он сказал, что родители купили ему собственное жильё, где в данное время идёт ремонт.

Бабушка-немка учила Аллу, что главное – найти состоятельного, перспективного жениха, потому что с милым рай в шалаше, только если милый – attache. Она казалась внучке очень доброй женщиной, потому что всё время называла её – mein kleines Mädchen. Её наставления возымели свой эффект. Мечты об уютном семейном гнёздышке с перспективным мужем вскружили девушке голову.

– Не беспокойся, родители приедут только к обеду, – почувствовав её смущение, сказал Кирилл, увлекая её в подъезд старинного дома.

Расположившись на мягком велюровом диване, парень налил девушке бокал шампанского и будто невзначай задёрнул в комнате шторы. После этого он поставил на модной кассетной приставке демонстрацию порнофильма, которые только начали появляться на просторах бывшего СССР. Аллочке стало неприятно смотреть это по телевизору, но алкоголь уже успел подействовать. Пытаясь высвободиться из энергичных объятий юного ловеласа, она уронила бокал с шампанским. Будучи не в силах совладать с плотской страстью, Кирилл практически взял её силой под «соусом» жарких слов о любви. Так у них случилась первая близость, которая запомнилась девушке лишь болью от неумелого секса и чувством стыда.

– Ну что ты так робеешь? – сделав своё дело, Кирилл надел спортивные штаны и бросил Алле мамин халатик в белый горошек. – Мы ведь уже не дети. Это только в первый раз стыдно, потом привыкнешь. Приготовив кофе латте, он позвал её на кухню.

Накинув на голое тело голубой халатик «будущей свекрови», Алла приняла из рук Кирилла чашку с горячим напитком. Она ждала, что он её обнимет и поцелует, но вместо этого Киря ушёл в другую комнату, чтобы позвонить другу.

Оставшись одна на кухне, девушка едва не поперхнулась кофе, увидев на пороге квартиры будто возникшего из ниоткуда низкорослого бородатого мужчину с крупным носом и следующую за ним женщину-блондинку с вьющимися волосами. Бросив им короткое «здрасьте», Аллочка юркнула в ванную комнату, чтобы переодеться. Кирилл, выйдя в фойе, ухмыльнулся, дав отчиму понять, что оказался «парнем не промах». Видимо, по-мужски они поняли друг друга, а мать лишь снисходительно покачала головой в сторону сына.

– Последние годы у Кири очень болел желудок, – продолжала речь постаревшая Лариса Львовна.

Со слов их соседки Алла знала ещё в период свиданий с Кириллом, что он постоянно питался пиццей, фастфудом и пил много колы, видимо, отчего и мучился гастритом.

– Лара не любит готовить, – сказала однажды соседка Кирилла. – Привыкла к роскоши. Киря в детстве жил у бабушки за городом: барахтался в грязных лужах, пока она замуж не выскочила за богатого еврея. Родной его отец был гулящим, постоянно ей изменял, много пил.

Лысоватый еврей с двойным подбородком был старше жены на пятнадцать лет. Лара называла его уменьшительно-ласкательно – Иося. Он считал, что мужчина может быть чуть красивее обезьяны, если у него есть деньги. Лариса Львовна родила ему дочку, которую он обожал. А пасынок Кирилл был ему в тягость. Иосиф Маркович заботился о нём только материально, и то лишь в угоду жене.

– Он решил поехать на обследование в Санкт-Петербург, – продолжала Лариса Львовна. – Там после длительного пребывания в стационаре ему поставили страшный диагноз: рак печени.

Алла ужаснулась.

– Иося потратил много денег, чтобы сделать Кире дорогостоящую операцию по пересадке печени.

Слушая плачущую в трубку женщину, Алла распахнула окно их с мужем небольшой квартиры в Вюрцбурге, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Это был родной город её отца в Германии, куда он вернулся с семьёй в период начавшейся в Советском Союзе перестройки. Вдали виднелся собор святого Килиана, башни которого были видны практически из любой части города. Когда-то девушка мечтала обвенчаться с Кириллом в каком-то старинном соборе, но её мечтам не суждено было осуществиться.

– Но было поздно, – вернувшись из мыслей о прошлом, Алла снова услышала голос в трубке. – Его собственная печень уже дала метастазы в другие органы.

Алла не испытывала ни вражды, ни жалости к этой женщине, просто сочла своим долгом выразить ей соболезнования.

– Кроме того, – продолжался плач в трубке, – Кирюша страдал сахарным диабетом, поэтому новая печень так и не прижилась.

Алла хорошо помнила, как после их первой близости с Кириллом она ещё больше привязалась к нему и мечтала о скорой свадьбе. Но он не спешил с предложением о замужестве. Несмотря на повторяющиеся случаи их физической близости, Кирилл со временем начал отдаляться. Алла чувствовала себя приобретённым трофеем, за который он уже не хотел бороться. Девушка готовилась поступать в университет в другом городе, время поджимало, и она решила выяснить отношения с женихом.

– Мама запретила мне жениться на тебе, – ответил Кирилл кратко, но уверенно. – Вначале мне надо встать на ноги. Наверное, ты поезжай, поступай в университет, а там видно будет.

Алла интуитивно ощутила фальшь в его словах, но он был неприступен – сказал как отрезал.

Продолжая смотреть в окно, чувственная женщина вспомнила на мгновение, как бежала тогда, задыхаясь от слёз после разговора с возлюбленным, и, упав дома в руки матери, во всём ей призналась.

– Дурочка! Ты ещё с десяток себе таких найдёшь! – ответила та, искренне удивляясь нервному срыву дочери. – Ты у нас красивая, умная, не останешься без мужа.

Слова самого близкого человека не уврачевали рану Аллочки, а сделали её ещё глубже. «Как она может? Она совсем не понимает моих чувств!» – думала она о матери.

За спиной Аллы подружки шептались, что Лариса Львовна присмотрела для сына другую невесту, из состоятельного круга, и это углубляло кровоточащую душевную рану. Девушка чувствовала себя преданной не только парнем и будущей свекровью, но и собственной матерью. Ей хотелось ринуться в объятия первого встречного мужчины, чтобы заглушить душевную боль и как-то поднять чувство собственного достоинства. Но что-то её остановило на пути в бездну. По дороге из университета Алла однажды зашла в храм и, постояв немного на службе, впервые почувствовала некое облегчение. С тех пор, время от времени общаясь с местным священником, она начала исцеляться душою.

– На фоне этой картины он ещё и травмировался, – не унималась Лариса Львовна. – Упал с лестницы, получил перелом шейки бедра и окончательно слёг.

Наблюдая из окна за выходящими из собора людьми, Алла неожиданно вспомнила, как пару лет назад настойчиво звонил её смартфон, когда она кормила их с мужем десятилетних двойняшек. Тогда она не взяла трубку. Вскоре ей написала сообщение одноклассница, которая была на встрече выпускников: «Приезжал Кирилл в надежде тебя увидеть. Он уже во втором браке, но, по-моему, несчастен. Много расспрашивал о тебе: замужем ли ты, как живёшь. Попросил меня набрать номер твоего смартфона, чтобы пообщаться, но ты не взяла трубку».

«Слава Богу, – подумала тогда Алла. – Дважды в одну реку не войдёшь».

– Через пару дней Кирюшу будут забирать из Питера в Челябинск, чтобы похоронить, – снова расплакалась Лариса Львовна. – Здесь, в его родном городе, мы хотим поставить ему памятник рядом с могилой бабушки… У Кирюши остались взрослый сын от первого брака и маленькая дочь от второго.

«За всё приходится платить», – подумала в этот момент Алла.

Подруга также рассказала ей, что Кирилл нагулял на стороне дочь, будучи ещё в первом браке, и лишь потом повторно женился.

«Грех не уложишь в орех», – вздохнула женщина, размышляя о том, что ей тоже пришлось пожать посеянное.

Муж любил её, пышногрудую и зеленоглазую красавицу, но иногда в порывах эмоций выговаривал, что женился не на девочке: пусть ценит. Она плакала, но прощала ему эту горячность, ведь ещё до свадьбы сама призналась будущему мужу о своей прошлой жизни. Считала, что так будет честнее. Женщина уже много раз пожалела о том, что легкомысленно повела себя в юности, и учила старшую дочь беречь себя от сексуальных отношений до брака.

«Смерть грешников люта», – пришли ей на память мудрые слова из Великой Книги.

Впервые Алла ощутила сострадание к Ларисе Львовне. Кто знает, постигла ли бы её такая судьба, если бы она не вмешалась в их отношения с Кириллом?

– Ты можешь зайти на его страницу в группе «Одноклассники», посмотреть, каким Кирюша стал перед уходом в мир иной, – горько промолвила пожилая женщина.

– Лариса Львовна, я не подписана на «Одноклассники», – прервала её Алла, завершая разговор. – Ещё раз выражаю вам своё соболезнование и на этом с вами прощаюсь.

Чтобы развеяться после печального разговора, она вышла на прогулку в летний парк. Вдыхая запах цветущей липы, женщина ещё раз вспомнила выпускной вечер и их с Кириллом прогулку по благоухающему пионами бульвару.

«Мне кажется, Лариса Львовна так и не поняла, какую боль причинила мне в юности, – подумала она с грустью. – А может, просто не захотела понять? Впрочем, её можно только пожалеть: она дорого заплатила за свою ошибку. Но может, это и была судьба её сына?.. С ним бы я стала несчастна, ведь он блудил, будучи женат. Не хотела бы я оказаться на месте его жены».

Стараясь стереть из памяти образ несостоявшейся свекрови и усопшего Кирилла, она зашла в собор полюбоваться фресками.

Вечерело. На небе появились лёгкие тучки, а словно вместе с ними улетучилась и боль от нахлынувших из прошлого воспоминаний.

А всё произошло во всем известной Тиртумдии, в провинции Звыбла, которую омывает река Твоздри.

– Твоздри – береги ноздри, – шутят местные жители.

Всё дело в том, что это единственная река на Земле, которая никуда не впадает, а падает со склона Фовизи в пропасть, и никто не знает, что находится на дне этой пропасти. А исток этой реки находится где-то вверху, в небе. Да-да, вода обрушивается с неба, миллиардами брызг бьётся о большие гладкие камни и начинает свой ток, образуя реку. Эта вода насыщена веществом, которое, испаряясь, раздражает слизистую оболочку человека, вызывая беспрестанный чих. От него даже умереть можно. Когда местных преступников за серьёзные правонарушения приговаривают к смертной казни, палачи в специальных защитных костюмах приводят беднягу на берег Твоздри, и тот начинает чихать до тех пор, пока не захлёбывается собственной кровью. Да, дорогой читатель, согласен, это несмешно, ну так и я не шучу, разве что самую малость.

И вот однажды, придя с работы после трудного, непомерного рабочего дня, Жинер Лавир Ри Курак рухнул в своё обшарпанное кресло и развалился в нём, принимая «ванну релаксации». Он давно хотел проникнуть себе в голову в буквальном смысле, чтобы понять, как выглядит собственный мозг. «Действительно ли он (мозг) испещрён извилинами, как сказал великий Гургий, или же это вымысел?» – размышлял Жинер и загадочно улыбался наедине с собой.

«Но ведь Гургий брал специальное разрешение у правительства, чтобы вскрыть черепную коробку, ведь сие действо категорически запрещено международной конвенцией, так как считается кощунством. Но Гургий вскрыл череп самому себе, и то сколько усилий потребовалось ему затратить, чтобы получить данное разрешение. А как же поступить мне?» – продолжал размышлять Жинер Лавир Ри Курак.

И тут его осенило: «Я просто закачу глаза “до не хочу” и увижу у себя свой собственный мозг в голове! Вот я гений!» Сказано – сделано! И Жинер начал плавно закатывать глаза, но связки не давали ему довершить задуманное до конца. Однако он не сдавался и напряжённо, через боль, продолжал, уже помогая пальцами рук. И вот, когда глазные яблоки были направлены внутрь головы, их замкнуло – и наш герой не смог их выкатить назад. Впрочем, своего мозга он тоже не увидел и догадался почему:

«Дурак я, дурак, там же темно, и фонариком не подсветишь».

Но теперь возникла проблема куда посерьёзнее: как же вернуть глаза в исходное положение и при этом не лишиться зрения?!

– Папа, что с тобой? – встревоженно спросил десятилетний мальчик, входя в комнату. Это был сын Жинера – Кунсий.

– Сынок, мне нужна помощь, я закатил глаза и не могу их выкатить!

– Пап, а зачем ты это сделал?

– Я позже объясню, сейчас не время, помоги мне!

– Кого мне вызвать?

– Позови соседа-лекаря из дома напротив.

Мальчик молнией выбежал из дома. Вскоре он вернулся с долговязым мужчиной, одетым в жёлтую зёку. Зёкой в Тиртумдии называли некое подобие комбинезона, который никогда не снимался с тела человека. Зёку носили люди специальных, почётных профессий, в том числе лекари и жандармы, до самой смерти. Эти зёки обшивали прямо на теле у человека, когда тот получал необходимый статус. Сей вид одежды самоочищался и был стабилен в температуре, необходимой телу для комфорта. И вот этот долговязый мужчина, подойдя к Жинеру и поставив свой чемоданчик, наполненный снадобьями на пол подле кресла, в котором сидел испуганный от происшедшего Жинер, глубоко вздохнул и поинтересовался:

– Дорогой сосед, что произошло?

И тот обо всём ему поведал, заикаясь на полуслове. Нет-нет, Жинер Лавир Ри Курак не был заикой. Просто от страха, который он испытывал, его речь стала крайне сбивчивой.

– Так… – многозначительно произнёс Себзий (так звали лекаря) и достал из своего чемоданчика какой-то бутылёк и инструмент.

Жидкостью из флакона он смочил белый кусочек ткани, вынутый из кармана и протёр глаза пострадавшему. Затем инструментом залез Жинеру сначала под одно, затем под другое веко и велел закрыть глаза. Прошло приблизительно минут пять, и Себзий протёр закрытые веки Жинеру жидкостью из другого бутылька, после чего велел открыть их. Тот повиновался.

– У меня чёрно-белое зрение! – возмутился Жинер.

– Я знаю, скажи спасибо, что я вообще тебе его вернул. Но о твоём эксперименте я должен буду доложить властям, так как ты, дорогой сосед, при всём моём к тебе уважении, поступил противозаконно. На суде я скажу в твою защиту, что ты человек добрый и порядочный. В общем, тебя не казнят на берегу Твоздри, но сына своего ты долго не увидишь. Не обижайся, дорогой сосед, но если я не донесу на тебя, я сам попаду в список преступников за укрывательство. Да, и не сделай это я, то это сделает собственный сын, ведь, по закону, никто не вправе скрывать чьё-либо преступление, – Себзий закончил, собрал свой чемоданчик и удалился.

А на следующий день Жинера арестовали.

Дело в том, что в этой стране преступлением считалось всё из ряда вон выходящее и законы «пекли» как пирожки. Вот Жинера судили по новой статье уголовного кодекса, которую вписали сразу же после того, как ознакомились с тем, что он сделал. И обвинение предъявили ему следующим образом: «Жинер Лавир Ри Курак обвиняется в том, что посмел опростать[1] достижение великого Гургия тем, что пытался изучить мозг иным способом».

После суда вопреки уверенной речи лекаря Жинера приговорили к казни на берегу Твоздри. А до исполнения наказания поместили в местную тюрьму. Когда Жинера завели в камеру и за ним захлопнулась дверь, он понял, что здесь не один. В углу, подле каменной влажной стены на подстилке сена, сидел исхудалый мужчина в лохмотьях и смотрел на Жинера.

– Кто вы?

– Меня зовут Эстир, я здесь уже полгода сижу.

– А за что вас сюда поместили?

– Я был ассистентом Гургия и знаю его тайну.

– А что за тайна?

– Хочешь знать? Так слушай. Гургий был богат и имел три мануфактуры, на которых не покладая рук трудился простой люд. Но ему было мало денег, он хотел совершить что-то этакое, чтобы его запомнили на века, но он был бездарен. У него был брат-близнец Свемий – прямая противоположность тщеславному и заносчивому Гургию, который ради славы заплатил в городскую казну немалую сумму, чтобы ему разрешили извлечь мозг вопреки запрету предков. Они были против изучения человеческого тела. И ему разрешили. Но он умертвил собственного брата, на которого был похож. А я ассистировал ему во время этой процедуры и обещал хранить молчание, получив от него кругленькую сумму, – Эстир замолчал.

– Что же было дальше? – спросил Жинер.

– Затем он вскрыл брату череп и извлёк мозг, я выдал тело и мозг властям, после чего Гургия посмертно объявили героем, пожертвовавшим собой ради науки. А сам он стал жить под именем брата, унаследовав его имение и деньги. От меня он избавился, сказав, что я его обворовывал на протяжении всей службы, ведь я был у него экономом, – Эстир закончил.

– Но как же ты согласился на то, чтобы совершить это преступление?

– Гургий пригрозил мне наветом на меня властям, если я откажусь, и вот теперь я жду своей горькой участи. Однажды за мною придут и сведут меня на берег Твоздри, и я умру мучительной смертью.

– Меня тоже ждёт казнь, – сказал Жинер и прилёг на постеленную в углу солому, решив обо всём поведать своему собрату по несчастью. Вскоре его покинули силы, и он уснул.

Во сне он увидел, как плавно поднимается вверх по воздуху вдоль ниспадающего водяного потока Твоздри, где с грохотом с неба обрушивался мощный поток воды, разбиваясь в брызги о камни. Достигнув вершины, он увидел, как огромный человек в белой зёке, опрокинув гигантский кувшин, лил из него на Землю воду, которая не кончалась.

– Кто ты? – крикнул Жинер.

– Я Мигмун, и я тот, кто тебе поможет. Поверь мне, я знаю всё.

– А что находится на дне пропасти, куда впадает Твоздри?

– Там на дне сидит мой брат Свирап, и он беспрестанно пьёт эту воду, у него бездонное чрево.

– А зачем всё это?

– Чтобы продолжались казни из года в год, из века в век, ведь благодаря этим смертям мы и живём с братом, а ваше правительство служит нам также из года в год, из века в век, создавая нелепые законы, чтобы оправдать казни. Но ты не бойся, ты совсем другой и ты должен ещё жить, на то наша с братом воля.

Жинера разбудил грохот отворившейся двери. Вошла стража. И обоих заключённых повели к упомянутой реке. Но подведя их к месту казни, все оцепенели. Твоздри больше не было, и вода с неба больше не падала, воцарилась гробовая тишина. Лишь промытая водой колея напоминала о том, что здесь когда-то текла Твоздри.

«Я есть истина», – услышал сквозь сон отец Аваакум. Он проснулся и, поднявшись, присел на кровать и перекрестился.

– Ты проснулся, дорогой! – с улыбкой произнесла вошедшая супруга священника.

– Да, любимая, а сколько я спал?

– Ночь.

– А мне показалось, что прошла целая жизнь, – сказал о. Аввакум и добавил: – Во сне меня звали Жинер Лавир Ри Курак.

– Как-как? – спросила жена священника.

– Жинер Лавир Ри Курак, – повторил он.