Представьте себе девочку с заплаканным лицом, которая в одиночестве сидит у края тротуара. Ей пятнадцать лет, но она такая худенькая, что выглядит младше. Голубоглазая блондинка, она могла бы быть хорошенькой, но ее веснушчатое лицо распухло, на шее кровоподтеки, а во рту привкус оружейного металла, который она никогда не забудет. Кровь идет в таких местах, о которых она и не подозревала, что там может кровить. Прежде девочке уже делали больно, но не так. От порыва ветра пальмы склоняются над ее дрожащим телом. Она вытирает разбитые губы. Интересно, думает она, каково это – иметь для кого-то значение?

Вдруг она видит длинный лимузин. Когда он, черный, блестящий, приближается к ней, девочка мельком видит водителя. В голове мелькает лимузин из диснеевского мультика «101 далматинец», в котором по Лондону рассекает Круэлла Де Виль в поисках щенков, с которых можно содрать шкуры. Сколько раз она смотрела тот мультик? Но сейчас перед ней не сцена из мультфильма. Мультфильмы для детей, а себя она уже давно ребенком не ощущает. Такова реальная жизнь в Майами (Флорида). А девочка – это я.

Сбежав двое суток назад из исправительного центра для несовершеннолетних в округе Палм-Бич, я была полна надежд. По опыту знала, что первым делом нужно выкинуть форму, которую я носила в центре, – темно-синюю рубашку поло и брюки цвета хаки, иначе копы сразу же вычислят меня. Поэтому я сразу зашла в магазин «Маршалле», где быстро переоделась в новую футболку и джинсы, а тюремную одежду подчеркнуто аккуратно повесила на плечики. Потом я вышла из магазина, не заплатив, и направилась прямо в городок Делрей-Бич.

Я всегда умела налаживать контакты с незнакомцами. На пляже я познакомилась с одним парнем – он был гораздо старше, но держался расслабленно. Мы курили, глядя на Атлантический океан.

Когда я призналась, что сегодня мне придется спать на улице, он предложил переночевать у него. Я беспокоилась, что ему нужен секс, но ошибалась. Когда пришли к нему, он дал мне чистое полотенце, чтобы я смогла принять душ.

– Только к утру чтобы тебя не было, – сказал он перед тем, как лечь спать. – Мне рано ехать на работу. И пожалуйста, не пачкай мой дом. Имей совесть.

Не все мужчины – чудовища.

На следующее утро еще до рассвета я поимела совесть и тихо закрыла за собой входную дверь. Оттуда я отправилась на железнодорожный вокзал, где достала из-под резинки, которой заматывала свой «конский хвост», почти все деньги, что у меня были, – двадцатидолларовую купюру, которую выпросила на заправке, и купила билет в один конец до Майами. Полтора часа спустя я прибыла на вокзал Майами-Дейд, в пятидесяти милях южнее Палм-Бич. Я сбегала много раз и до этого, но никогда не забиралась так далеко.

С вокзала я пошла пешком на восток, решив, что через час попаду к океану. Я сразу увидела впереди розовооранжевую вывеску закусочной «Данкин Донате». Еще дома, в Локсахатчи, я часто просила мелочь рядом с местным «Данкин Донате», поэтому при виде вывески – весело дымящейся кофейной чашки – я решила, что мне повезет. Я вошла внутрь и купила два моих любимых шоколадных пончика. После того как впервые за несколько дней мой желудок наполнился, я вышла из закусочной, чувствуя уверенность. Пусть мне некуда идти, я обязательно что-нибудь придумаю.

Должно быть, я шагала минут двадцать, когда впереди остановился белый фургон.

– Тебя подвезти? – спросил водитель. Голос его звучал дружелюбно. – Нам вроде по пути.

Может, дело было в избытке сахара в организме, но я забыла об осторожности. Кроме того, было жарко и влажно, а темноволосый водитель напоминал тощую креветку – крупнее меня, но ненамного. Я села и пристегнулась. Водитель покосился на меня и перевел взгляд на дорогу. На вид ему можно было дать лет сорок, а одет он был как рабочий-строитель.

– Мне нужно быстро кое-куда заехать, – сказал он, объяснив, что должен кому-то деньги и сейчас их вернет.

– Круто, – ответила я, надеясь, что голос не выдает страха.

Фургон повернул на запад, прочь от океана, и остановился перед обшарпанным мотелем.

– Пойдем со мной, – предложил водитель. – Там дела-то всего на секунду.

Я поднялась с ним наверх и вошла в грязный, обшарпанный номер.

Он сразу же набросился на меня, и я поняла, что недооценила его силу. Он повалил меня на кровать и сдавил мне горло. Потом достал пистолет и сунул дуло мне в рот. Он изнасиловал меня сначала спереди, потом сзади.

Единственной смазкой была слюна, которой он смочил свою ладонь. Он душил меня, пока я не теряла сознание, потом позволял мне дышать, потом снова душил. Мне казалось, что я умерла и меня выкинули в сточную канаву. А потом произошло чудо: у него зазвонил мобильник, и он выпустил меня, чтобы ответить.

– Оставайся на месте, – приказал насильник. – Если попробуешь сбежать, я найду тебя и убью.

Потом он взял телефон и вышел. Я подозревала, что он так или иначе собирался меня убить. Поэтому выждала, пока его голос стих вдали, и побежала.

Вот как я стала той заплаканной девчонкой, которая сидела на краю тротуара на пустой пляжной парковке. Уже наступили сумерки, когда я увидела, как передо мной останавливается лимузин. Зажужжало и опустилось стекло у заднего пассажирского сиденья; я увидела одутловатое лицо незнакомца. Явно за шестьдесят, крупный, лысеющий. Я наблюдаю за его глазами; он оглядывает мое распухшее, в кровоподтеках лицо и избитое тело.

– Ах, бедная малышка! – говорит старик. Его сочувствие кажется неподдельным.

Приглядевшись, я замечаю в салоне рядом со стариком хорошенькую девочку в коротком красном платье. Она улыбается мне. На старике черные мягкие брюки и рубашка. Мужчины в моей семье предпочитали джинсы или комбинезоны. Надеюсь, что незнакомец отличается от них и в других отношениях…

– Садись, и мы о тебе позаботимся, – предлагает старик, а девочка одобрительно кивает.

Я вспоминаю, что где-то неподалеку рыщет мой насильник в белом фургоне с пистолетом на коленях; он ищет сбежавшую девчонку. С трудом встаю.

Дверца лимузина открывается, и старик двигается, освобождая мне место.

Он говорит водителю, куда ехать, и представляется. Его зовут Рон Эппингер; по его словам, он возглавляет модельное агентство «Перфект 10». Он жестом указывает на Яну, девушку, сидящую рядом с ним. Она из Чешской Республики. Хочу ли я стать моделью, как она? Он спрашивает, сколько мне лет, и вначале я отвечаю, что мне шестнадцать, полагая, что так лучше. Так я кажусь менее уязвимой. Эппингер качает головой; он мне не верит. Поэтому я говорю правду: мне пятнадцать. Похоже, мой ответ его устраивает.

– Я приму тебя, если ты больше не будешь мне врать, – говорит он.

«Что это значит?» – думаю я, но вслух не спрашиваю. Потом мясистое лицо Эппингера грустнеет. Когда-то, говорит он, у него была дочь, Сьюзен-Мэри. Она умерла, когда ей было пятнадцать; водитель грузовика, в котором она ехала, заснул за рулем и врезался в электрический столб в Помпано-Бич. Он так и не пережил трагедию, говорит Эппингер, и мне становится его жалко.

Тогда он тянется ко мне и гладит меня по голове.

– Если хочешь, – предлагает он, – я стану твоим новым папочкой.

Как быстро он это делает – превращает отношения отца и дочери в нечто тошнотворное! Но я уже знаю этот фокус, и мне хочется верить, что на меня он больше не действует. Я не доверяю родителям, особенно отцам. Мне не нужен папочка, ни старый, ни новый, мне нужно лишь отдохнуть после того, как я кое-как перебивалась и заботилась о себе сама. Сколько себя помню, я знаю: если ты девочка, опасность окружает тебя повсюду. Всего несколько часов назад работяга в белом фургоне познакомил меня с более темным оттенком зла. Я знаю, что домой мне возвращаться нельзя. Там нет безопасности. У меня болит все тело, снаружи и внутри. Выбирать мне не из чего.

Старик, модель и я заказываем еду навынос в киоске на берегу океана.

За едой – я заглатываю свою порцию как зверь – мы слушаем шум прибоя. Потом Эппингер говорит, что хочет поводить меня по магазинам. Мы идем в расположенный рядом магазин GapKids. Он выбирает короткие шортики, которые не закрывают моих ягодиц, и топики, которые мне явно малы. Судя по лицу продавщицы, нетрудно угадать, о чем она думает: не такую одежду дедушки покупают внучкам. Дальше мы идем в магазин нижнего белья, где Эппингер, похоже, постоянный клиент. Он покупает стринги и другие кружевные предметы, которые я видела только в кино на взрослых женщинах. Он подносит их к моему недавно сформировавшемуся телу и ухмыляется. Наконец, он приказывает шоферу везти нас домой.

В его огромной квартире на Ки-Бискейн с потрясающими видами на Майами на противоположной стороне Рикенбакер-Козуэй Эппингер взмахом руки представляет меня еще пяти девочкам; на большинстве из них только нижнее белье или вообще ничего нет. Лишь немногие из них говорят по-английски. Потом он ведет меня в заднюю комнату – его комнату. Там круглая кровать и зеркальный потолок. Я спрашиваю, где я буду спать.

– Со мной, – отвечает он.

В глубине души я ощущаю знакомый страх. Не поздно ли сбежать? Но другая, большая часть сознания напоминает мне о жизни в исправительном центре и в приемных семьях – и, хуже всего, о жизни в бегах. Может быть, так ведут себя все мужчины? Я устала, я хочу ничего не чувствовать. Старик называет меня Малышка. Я там самая младшая, поэтому прозвище мне подходит. Я так отчаянно хочу стать кем-то новым, что соглашаюсь. Отныне я – Малышка.

«Расти вместе» позиционировал себя как исправительный центр, исполненный «жесткой» любви, но, по правде говоря, ни о какой любви там речь не шла. К тому времени, как села в лимузин Эппингера, я уже несколько раз пыталась сбежать из исправительного центра. Я не по собственной воле стала их «клиенткой». Меня обманом заманила туда моя мать Линн, сказав, что мы едем к офтальмологу. На самом деле, когда мы вошли в высокое синее приемное отделение милях в двадцати от фермы моей семьи в Локсахатчи (Флорида), меня сразу окружили люди в форме с планшетами и несколько мускулистых охранников. Мать поспешила прочь – по-прежнему помню, как она выглядела, когда уходила. Даже со спины я видела ее густые рыжие волосы.

Мать объявила, что я «совсем отбилась от рук», и, по сути, это было верно. Раньше я была прилежной ученицей и любила читать; позже стала злостной прогульщицей, воинственной и склонной к эмоциональным срывам.

Всякий раз, когда только выдавалась такая возможность, я гуляла со старшими детьми, пила, развлекалась на вечеринках. Так что да, мама, ты была права: в младшем подростковом возрасте я стала мятежной и неуправляемой. Жаль только, что ты не пожелала узнать, почему так вышло.

Бананово-желтое здание центра «Расти вместе» находилось южнее западного пригорода Палм-Бич, городка под названием Лейк-Уорт. Странно – казалось, учреждение как будто ставило своей целью вызвать у тридцати с лишним содержавшихся там подростков комплекс неполноценности. В исправительных целях персонал «Расти вместе» заставлял детей в возрасте от тринадцати до семнадцати лет стоять перед зеркалом и ругать себя как можно громче. «Я шлюха, неряха, раздолбайка», – кричали мы, девочки, глядя на свое отражение. Мы вынуждены были подчиняться; у нас не оставалось другого выхода. Учреждение напоминало крепость, с пропускными пунктами и решетками на окнах, а также особой камерой – «белой комнатой», куда отправляли тех, кто сопротивлялся. Позже я стала проводить в «белой комнате» много времени. Там не было ни туалета, ни матраса, только холодный бетонный пол, покрытый отходами предыдущих обитателей. Самый долгий срок, какой я провела в одиночном заключении, составлял три недели. Правда, это началось позже.

В начале моего пребывания в «Расти вместе» я пыталась найти там что-то хорошее. В течение дня на сеансах групповой терапии я кое-что рассказывала о себе консультантам. Я говорила, что мать, когда пила, становилась другим человеком. Только что она смеялась, а в следующую секунду начинала орать. Она швыряла в меня и моего младшего брата Скайди, который был на пять лет младше и которого я обожала, кофейные чашки, холодные макароны с сыром. Но Скайди просто попадал под перекрестный огонь. Чаще всего мать злилась именно на меня. В ее голубых глазах появлялось знакомое выражение – мы со Скайди называли его «дурной глаз». Казалось, она своим взглядом пронзала кожу. Когда злилась по-настоящему, она посылала меня во двор срезать шипастую ветку с одного из своих прекрасных розовых кустов. «Возьми прут», – велела она. Потом заставляла меня спустить штаны при соседях и всех, кто мог видеть, и хлестала меня.

В «Расти вместе» я начала рассказывать о своей боли, вынув несколько кирпичей из защитной стены, которую возвела вокруг себя. Я рассказала, как всего несколько месяцев назад два парня, одному было семнадцать, другому восемнадцать, набросились на меня на заднем сиденье машины, пока я была в отключке, – перед тем мы пили, а очнувшись, обнаружила, что они по очереди насилуют меня. Никогда не забуду их сиплых голосов и жаркого, несвежего дыхания на своем лице. По-моему, тяжелое испытание продолжалось от пяти до семи часов. Рассказывать обо всем этом советникам в «Расти вместе» было трудно, однако у меня появилось то, чего я не ожидала: первые намеки на облегчение.

Правда, передышка оказалась недолгой. Не зря позже в разоблачительной статье в «Нью таймс», еженедельной газете из концерна «Виллидж войс», центр «Расти вместе» прозвали «Страдать вместе». Статья вышла в декабре 2004 года, через семь лет после того, как я поступила в «Расти вместе». Там сообщалось, что воспитанников «избивали, связывали, сажали в одиночные камеры и систематически унижали». В статье называли семьи, которые подали в суд на «Расти вместе» за то, что центр вместо помощи причинял их детям страдания. Рассказали о девочке, которой советник сломал руки, о мальчике, который пытался покончить с собой, – его так и не направили к психологу. Одна мать назвала программу «концентрационным лагерем для воспитанников и родителей». В статье также писали, что некоммерческое учреждение «Расти вместе» собирало примерно по миллиону долларов в год за счет пожертвований и гонораров – обычно за каждого воспитанника платили 14 тысяч долларов в год. Столько платили родители детей, многие из которых попадали в «Расти вместе» по решению суда. Не знаю точно, кто заплатил за то, чтобы туда отправили меня, ведь у моих родителей денег не было. Через полтора года после выхода статьи в «Нью таймс» центр закрылся навсегда. Но в течение двадцати лет он служил адской дырой для таких детей, как я.

Система «лечения» в «Расти вместе» напоминала детский вариант «Анонимных алкоголиков», только шагов там было не двенадцать, а шесть. Но, в отличие от «АА», основу программы составляло натравливание детей друг на друга, пока мы пытались переходить на другой шаг или «уровень». Вновь поступивших называли «новичками», и целью было перейти на уровень «старичков». Тем, кому это удавалось, в награду позволяли командовать другими детьми. Новичкам не разрешалось передвигаться по территории без того, чтобы «старичок» не держал его за пояс или «постоянно не сопровождал». Иначе говоря, в «Расти вместе» не было никакого уединения – ни в туалете, ни в душе, нигде. Система постоянного сопровождения не просто делала насилие возможным, она его активно поощряла.

Давать одним детям власть над другими и позволять их ограничивать было противозаконно, однако такой способ, видимо, приносил свои плоды с финансовой точки зрения (если поручаешь воспитанникам управлять друг другом, не нужно нанимать столько платных сотрудников). Результатом стала атмосфера, как в «Повелителе мух», с ужасными ритуалами-испытаниями и почти постоянным психическим и сексуальным насилием. Хотя мальчикам и девочкам теоретически не позволялось общаться друг с другом, я подружилась с худощавым бледным мальчиком по имени Крис. Если в «Расти вместе» попадали мальчики старше и крупнее, они выбирали в жертву именно его, решив, что его можно безнаказанно насиловать. После их издевательств над Крисом я держала его за руку и говорила, как мне жаль. Глядя в его пустые серые глаза, я беспокоилась, что какая-то его часть уже умерла – он и весь вскоре отправится следом. Не менее безжалостно обращались друг с другом девочки. Банда самых злобных мучила одну девочку, которую я знала; ее держали, не давая двигаться, и насиловали с помощью самых разных предметов. Я поклялась себе, что со мной такого не случится; еще задолго до «Расти вместе» я была сверхбдительной и причин меняться не видела.

Опасность была повсюду. Сотрудники либо закрывали глаза на происходящее, либо проявляли жестокость. Был один охранник, белый, с кудрявыми светлыми волосами и густым ярким загаром, которого мы прозвали Мордоворот. Он любил хватать детей и швырять их о пол или о стены. Тем временем Рослин, девица латиноамериканского происхождения, была закомплексована на своей власти. Она творила с нашей психикой то же самое, что Мордоворот творил с нашими телами. Казалось, она получает удовольствие, унижая нас.

Еда была отвратительной, и меню ужинов оставалось неизменным.

В понедельник – тако; во вторник – стейк «Солсбери» (котлета из фарша). По средам нам наливали отвратительный грибной суп. Я терпеть не могла грибы, но заставляла себя есть, потому что знала: тех, кто не доедает до конца, заставляли сидеть за столом, пока они не подчинялись и не съедали все. Как-то в среду я все же не смогла это съесть. От запаха водянистой серой жидкости меня затошнило. «Ешь!» – закричала Рослин, и я попыталась. Но после нескольких ложек я не выдержала, и меня вырвало прямо в миску. Рослин расплылась в садистской улыбке. «Нет проблем, – сказала она. – Ешь все до конца».

Сотрудники часто повторяли: «То, что здесь происходит, здесь и остается». Чем дольше я жила в «Расти вместе», тем больше понимала, почему так происходит. Правила были жесткими. Мальчиков заставляли бриться почти налысо. Зато девочкам не позволяли брить ноги и подмышки. Нас как будто хотели пометить, чтобы мы и внешне выглядели такими ненормальными, какими они представляли нас внутри. Чтобы «держать нас в рамках», применяли обыски с раздеванием и перцовые баллончики. Вместе с тем грязное, запущенное здание центра кишело тараканами и крысами.

Однако каждую пятницу родители воспитанников собирались в большом, хорошо освещенном зале, который все это скрывал. Вечер пятницы назывался «открытым». Хорошо помню, какой цирк устраивала администрация. Представьте себе в одном конце зала пятьдесят взрослых, в другом – их «проблемные дети» в одинаковой форме – темно-синий верх, низ цвета хаки. До начала «открытого вечера» родителей и детей разделяли специальной перегородкой. Но, когда собрание начиналось, перегородку убирали, из динамиков гремела музыка, и нас, детей, заставляли петь. Мы знали: если откажемся, нас отправят в «белую комнату».

«Я обещание, я возможность», – щебетали мы, больше похожие на младшеклассников, чем на проблемных подростков, с которыми жестоко обращались. «Я Обещание с большой буквы О. Я большой узел возможностей. И я учусь слушать глас Божий. Я стараюсь сделать правильный выбор. Я обещаю стать всем, чего хочет от меня Бог».

Затем персонал вручал микрофон кому-то из матерей или отцов и просил описать дурные поступки их детей. Выбранные родители читали по бумажке: пьянство, мелкие кражи, драки, вспышки насилия, что угодно – и ни слова о том, какую роль сыграли они сами в таком поведении их детей. Все равно что смотреть на обвинителей на судебном процессе, только когда микрофон наконец передавали обвиняемым, им не позволялось говорить в свою защиту. Ожидалось, что мы будем в чем-то признаваться. Только признавшись, мы могли продвинуться вверх в иерархии, которая отделяла тех, кто наказывал, от наказуемых.

Вот вкратце что происходило в центре в течение дня. Другие акты насилия случались каждую ночь, когда нас увозили ночевать в приемные семьи, одобренные администрацией «Расти вместе». Как правило, мы ночевали в семьях тех детей, которые были записаны в программу; чаще всего их родители принимали по пять детей одновременно. Все эти дома, включая и мой, потому что мои родители иногда брали детей на ночевку, были отремонтированы, чтобы соответствовать требованиям «Расти вместе». Со стен снимали картины, зеркала и все, что можно было разбить. Убирали кухонные ножи. В ванных оставались только раковина, унитаз и умывальник. Обычно окна и двери тех комнат, где мы спали, оснащали сигнализацией. Отбой объявлялся в 22:00, и мы не могли выйти из комнаты до следующего утра. Нельзя было пойти даже в туалет. Приходилось терпеть или справлять нужду в ведро.

В «Расти вместе» был один ритуал, который я принимала: от нас требовали перед сном делать записи в наших дневниках. Персонал называл эти записи «нравственным учетом». Нам велели записывать все дурные поступки, которые мы совершили, болезненные издевательства, которые мы вытерпели, – и как то и другое на нас повлияло. Чем в большем количестве проступков вы признавались, тем выше в иерархии вам позволяли подниматься, что означало больше свободы – например, право ходить в туалет без присмотра или право посещать школу за пределами исправительного центра. Особенно приветствовали «нравственный учет», который включал сексуальное насилие или подростковый секс. При таких стимулах многие дети просто все выдумывали. Однако мне не нужно было лгать. Мне и без того хватало ужасных переживаний. Вначале я надеялась, что, прочитав мои исповеди о насилии, которому я подвергалась, персонал примет меры и накажет моих обидчиков. Может быть, можно призвать к ответу мальчишек, которые насиловали меня на заднем сиденье машины? Но вскоре я поняла, что цель дневников была другой. Целью было собрать сведения, с помощью которых персонал мог держать нас, заключенных, «в узде».

С тех пор я с перерывами веду дневник. Иногда мне казалось, что запись того, что произошло и как я себя в связи с этим чувствовала, – единственное, что позволяло мне не сойти с ума. Но тогда, в том жутком месте, именно ведение дневника – а не тараканы и грибной суп – в конечном счете меня и сломило. Я вынуждена была записывать синими чернилами на белой бумаге даже некоторые из тех зверств, которым меня подвергали, но не имела возможности ничего с этим сделать. Советники говорили, что заявили в полицию по поводу моего обвинения в изнасиловании, но, очевидно, те мальчишки сказали, что я согласилась заняться сексом «на троих» добровольно, поэтому никаких обвинений им не предъявили. Вот что помогло мне понять правду. В «Расти вместе» моя боль была всего лишь нездоровым видом валюты, ценной лишь в том случае, если с ее помощью покупать подъем по предполагаемой «лестнице достижений» программы. Как только я это поняла, заново возвела вокруг себя кирпичную стену. «Видишь? Все бессмысленно, – ругала я себя. – Всем плевать. К черту этот мир!»

Я стала убегать. Снова и снова. Иногда убегала из машин, в которых нас перевозили из «Расти вместе» к месту ночевки. Как только разблокировали дверцы, я выскакивала из машины и бежала. Такой способ был легче всего. В других случаях я дожидалась, пока нас запирали в приемных домах с засовами и сигнализацией. Потом находила какой-нибудь острый предмет, приставляла к своему горлу и угрожала покончить с собой. Чаще родители, у которых я ночевала, уступали. Кому нужно возиться с мертвым подростком у себя на кухне? Они открывали двери и позволяли мне бежать в ночь. Я была относительно свободна, пока меня не ловили и не возвращали в «Расти вместе». Хотя обычно в бегах я скрывала свое имя, представляясь всем, кто спрашивал, Рейчел (моя «кличка в бегах»), найти меня оказывалось нетрудно. Сотрудники центра вычислили, где я чаще всего слонялась и просила милостыню. Обычно я стояла возле «Данкин Донате». Рано или поздно меня находили и водворяли в «белую комнату». Но, как только представлялся удобный случай, я снова убегала.

Вот лишь небольшая доля того, что я пережила до того, как встретила Эппингера.

Может быть, это поможет объяснить, почему я так легко села в лимузин к незнакомому старику. Дело было не только в том, что несколько часов назад меня зверски изнасиловали и я бежала, спасая свою жизнь. Еще раньше я много лет чувствовала себя никудышной, ничего не стоящей. Иногда мне казалось: то, что заставляли меня говорить советники в «Расти вместе», было правдой. Я в самом деле была шлюхой, неряхой, раздолбайкой.

Но даже если я в самом деле стала той, кем меня считали, то не всегда была такой. Когда-то я была дочерью, сестрой, обожаемой маленькой девочкой. Я не любила о том думать. И все же сейчас я понимаю: такие мысли жизненно важны. Возможно, воспоминания о лучшем времени, о времени, когда я обладала ценностью, – то единственное, что не позволяло мне сдаться.

В моих первых воспоминаниях дядя Спид подхватывает меня на руки и сажает на свою любимую неоседланную лошадь. В три года мне кажется, будто земля осталась где-то далеко внизу. Стараясь удержаться, я вцепляюсь в лошадиную гриву. Мне нравится сидеть так высоко, но оставаться там надолго не получается. Мама боится, что я упаду, и ругает старшего брата отца за то, что тот подверг меня опасности. Моя первая короткая верховая прогулка многое во мне изменила. С тех пор я одержима животными, особенно лошадьми.

Слушая родственников, я привыкла гордиться тем, что в нашей семье есть спортсмены, ковбои и герои войны. Отцу всегда нравилось рассказывать, как он и его братья получили имена. Их отец Фред во время Второй мировой войны служил радистом, но больше всего ему нравилось летать в облаках. В Англии, где он служил в 8-м полку ВВС, Фред был стрелком на В–17. В 1945 году, когда ему было двадцать шесть лет, его наградили медалью «За воздушные операции». Для моего дедушки Фреда это все решило. Когда он вернулся домой в Калифорнию и они с бабушкой Дейзи решили обзавестись детьми, он настоял на том, чтобы имена сыновей были связаны с его страстью. Первым родился Спид (Скорость), затем мой отец Скай (Небо) и, наконец, Джет (Реактивный самолет). У бабушки с дедушкой были и дочери, но им дали обычные имена: Сэнди и Кэрол.

Отец и его братья и сестры росли в 1960–1970-х годах в Сакраменто, городе, который сильно отличался от Сан-Франциско, хотя их разделяет всего сто миль. В то время как хиппи в сан-францисском районе Хейт-Эшбери одевались в «варенку», выступали против войны и за свободную любовь, соседи отца носили джинсы «Рэнглер», придерживались консервативных взглядов и верили в пользу тяжелого труда.

Например, мой дядя Джет в восемь лет вел уроки американской кадрили; тем же самым он зарабатывает на жизнь и сейчас. Отец любил все чинить руками. Долговязый, улыбчивый, он редко где-то появлялся без своей стетсоновской ковбойской шляпы.

Моя мама Линн была более свободолюбивой. Она родилась в 1960 году у моей бабушки Шелли и ее второго мужа, которого я никогда не видела. Их брак окончился три года спустя, когда родилась мамина младшая сестра. После того Шелли отправила обеих дочерей жить к Диди, своей матери, в Ричмонд (Вирджиния). Моя бабушка по материнской линии в свое время входила в теннисную команду Колледжа Вассара, стала одной из первых профессиональных теннисисток в стране и бросать спорт не собиралась. В 1960-х годах Шелли держалась рядом с дочерьми, служа главным тренером в клубах Вирджинии-Бич и Ричмонда. Но в 1970 году она переехала на 800 миль западнее, в Чикаго, свой родной город, и стала управляющей теннисным клубом. Не знаю, удалось ли матери справиться с тем, что ее бросили.

Несмотря на то что Шелли жила отдельно, она установила для дочерей много правил. И мама, и ее сестра (которую тоже зовут Вирджиния) должны были коротко стричь волосы, что мама терпеть не могла. Зато бабушка Диди выросла в богатой семье, и для нее внешность много значила. Она хотела вырастить из своих внучек хорошо воспитанных красавиц-южанок.

Потом Шелли вышла замуж в третий раз, за высокопоставленного теннисиста по имени Бакки Уолтерс-младший, и переехала во Флориду, где вступила в теннисный клуб Палм-Бич. Тогда она послала за дочерьми, но моя мать после приезда ясно дала понять, что не хочет расти с отчимом, не говоря уже о старшем сводном брате (у Бакки был сын от предыдущего брака). Мама и Шелли постоянно ссорились. Мама всегда была упрямой и презирала новую семью, тем более что прежде ее мать, судя по всему, не слишком заботилась о детях. Как бы там ни было, мама сбежала и автостопом добралась до Сан-Франциско. Я не очень много знаю о том, как прошло ее путешествие, зато знаю, что она начала называть себя хиппи и отрастила длинные рыжие волосы. В шестнадцать лет она вышла замуж за военного по имени Крег, и у них вскоре родился сын Дэнни. В семнадцать лет мама развелась и снимала квартиру вместе с еще одной матерью-одиночкой. Хотя забот у нее было выше крыши, она каким-то образом окончила среднюю школу.

Как-то после обеда, покупая Дэнни рожок с мягким мороженым в «Дейри Фриз», мама познакомилась со Скаем Робертсом, симпатичным парнем с рыжеватыми волосами в ковбойской шляпе. Они сразу же влюбились друг в друга – во всяком случае, так мне всегда рассказывали. Скаю понравилась огненно-рыжая грива Линн, ее веснушки и широкая зубастая улыбка. Линн понравилось, как Скай расхаживал с важным видом – и как его не оттолкнуло то, что у нее уже есть ребенок. Позже отец отрастил пивной животик и то, что я называю «робертсовским носом», широким у основания и луковицеобразным на конце. Но тогда он был высоким и стройным, с коротко стриженными бородкой и усами. Мама не смогла устоять.

С самого начала отец обращался с Дэнни как со своим родным сыном. Он сказал, что хочет еще детей, чем тронул мамино сердце. Может быть, думала она, их семья будет лучше той раздробленной, из которой она вышла. В декабре 1982 года мои родители обвенчались в лютеранской церкви Святого Петра в Элк-Гроув, южнее Сакраменто. Через восемь месяцев у них родилась я: Вирджиния Ли Робертс. Все называли меня Дженна. Согласно семейной легенде, после моего рождения бабушке Шелли захотелось помириться с мамой, старшей дочерью, с которой они отдалились друг от друга. После ряда междугородних телефонных звонков они с матерью помирились, и вскоре отец, мать, Дэнни и я уже мчались на восток в подержанном автодоме «Уиннибаго», который они купили по дешевке.