SARAH HARRISON

FLOWERS OF THE FIELD

© Sarah Harrison 1980

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

– Боже милостивый, она просто чудо!

Такими обычными для любого отца словами Ральф Теннант приветствовал появление на свет своего второго ребенка. Это произошло 30 сентября 1892 года в Лондоне, на первом этаже дома номер 20 по Рейнлаф-Роуд.

Ребенок и в самом деле был замечательным – около шестидесяти сантиметров ростом и весом почти пять килограммов, с густыми черными волосами. Девочка внимательно смотрела ясными, широко раскрытыми глазами, ее руки с длинными пальчиками изо всех сил хватали воздух, она оглушительно кричала, словно выставляя напоказ свое красное горлышко.

Ральф взял малышку у сиделки и поднял перед собой, обхватив ее огромными ладонями под мышками. Новорожденная умолкла. Ее крупная головка, похожая из-за курчавого хохолка на спелую репку, упала ей на грудь. Но даже несмотря на это, она взглянула на отца смело и непокорно, после чего энергично заколотила ножками, обернутыми кружевным покрывалом.

– Чудо, – объявил Ральф, счастливо улыбаясь сиделке, – она просто чудо. Как по-вашему?

– Красивая девочка, сэр, – ответила сиделка, как и положено в подобных случаях.

– Ты красивая? – осведомился Ральф у дочери, укладывая ее поудобнее у себя на руках и рассматривая ее красное личико. – Пока еще нет, но скоро можешь стать настоящей красавицей.

Он аккуратно пальцем повернул голову девочки. На ней еще можно было увидеть следы борьбы за жизнь: кровь и слизь за ушами, слипшиеся волосы.

– Папа, можно мне посмотреть?

Рядом с ним стоял пятилетний Обри Теннант в ночной рубашке. Было уже девять часов вечера. Он потирал одну босую ногу о другую, стараясь таким образом хоть немного согреться. Мальчик два часа прислушивался к происходящему у двери своей спальни, томясь от нетерпения. Даже его богатого воображения, а воображение у Обри было действительно богатым, не хватало, чтобы представить картину появления на свет ребенка. Но судя по тому, сколько для этого требовалось помощников, он понимал, что это должно быть непросто.

Простояв два часа, дрожа от холода и волнения, он наконец услышал крик, сначала сдавленный, потом пронзительный. Дверь спальни матери распахнулась, и новорожденную передали на руки отцу.

Теперь Обри, дрожа как осиновый лист, в полумраке готовился к тому, что ему предстоит увидеть.

Отец и сиделка повернулись к нему. Оба они улыбались. Ральф Теннант протянул ему свободную руку.

– Конечно, можно, старина. Теперь у тебя есть симпатичная сестренка. Вот она. – Он обнял сына за плечи и слегка наклонился, чтобы мальчик мог рассмотреть личико малышки.

Обри посмотрел, перевел взгляд на отца и вздохнул. Он сразу все понял. Обри уже не впервые за свою недолгую жизнь почувствовал себя старым. Старым не по сравнению с младенцем, а даже старше Ральфа. Обри всегда казалось, что предназначавшиеся ему так называемые радости жизни – веселье, энергия, беззаботность – достались не ему, а отцу. И сейчас, глядя на лежавшую у Ральфа на руках новорожденную девочку, он испытал разочарование, к которому был готов. Он давно боялся этого. На свет появился еще один из них.

Ральф нежно сжал плечи сына.

– Что скажешь, старина?

– Не очень-то она симпатичная.

– Какие глупости! – Сиделка закатила глаза и поджала губы. – Прекрасная малышка.

Ральф даже не взглянул в ее сторону. Вместо этого он сказал Обри:

– Ты прав. Сейчас она словно мятый обрывок красной бумаги. Все младенцы такие. Но потом она расцветет, расправится, и вот увидишь, у нее скоро пропадут эти смешные морщинки.

– Понятно.

– А теперь ты должен вернуться в постель, здесь холодно, и тебе пора спать. А завтра утром ты снова увидишь свою сестру.

– Хорошо.

Обри повернулся и побрел по коридору. И вдруг вспомнил, что забыл кое о чем спросить.

– Как мама себя чувствует?

– С твоей мамой все в порядке, но она очень, очень устала. Сейчас я как раз хочу к ней сходить. Передать ей, что ты ее любишь?

Обри кивнул. Ему хотелось бы увидеть маму самому, но все вокруг было словно опутано секретами взрослого мира. Глубоко вздохнув, он отправился к себе в комнату.

Ральф снова обратился к дочери:

– Пойдем посмотрим, как наша мама.

Он направился к двери спальни, но сиделка, сильная рослая женщина, вежливо, но твердо преградила ему дорогу:

– Миссис Теннант пришлось нелегко, сэр.

– Я знаю, поэтому и хочу ее увидеть.

– Я все же думаю, сэр, что лучше ее сейчас не беспокоить.

– Мадам, – сказал Ральф с широкой, холодной улыбкой на губах. Если бы сиделка состояла на постоянной службе в его доме, она бы знала, что означает эта улыбка. – Я собираюсь увидеть свою жену.

– Она очень слаба, сэр. – Сиделка совсем не знала этого человека, поэтому говорила то, что считала нужным.

– Я это прекрасно понимаю. И полагаю, что супружество подразумевает помощь друг другу «в болезни и здравии». Так что я сейчас пойду к ней, даже если мне придется для этого убрать вас с дороги силой.

Никогда в жизни ни один джентльмен, занимающий в обществе такое высокое положение, как Ральф Теннант, не разговаривал с ней подобным образом. У сиделки отвисла челюсть, она потеряла бдительность, и Ральф без лишних разговоров прошел мимо нее в спальню жены.

Первое, о чем подумала Венеция через несколько секунд после того, как ее дочь появилась на свет: «Больше детей у меня не будет».

– Больше детей у меня не будет, – произнесла она так выразительно, что и акушерка, и доктор с удивлением отвлеклись от нижней части тела пациентки и посмотрели на ее верхнюю часть, о которой успели совершенно забыть за последние часы.

– Вы не должны так говорить, моя дорогая, – попытался возразить ей доктор Эггертон, хотя, по правде говоря, ему не хотелось бы столкнуться еще раз с подобным случаем тяжелых родов.

Когда наконец, несмотря на все протесты, Ральфа все же удалось выставить из комнаты, Венеция закрыла глаза, стиснула зубы, стараясь думать только о муже. Она вспомнила, как кто-то взволнованно сказал: «Крепко застряли плечи». В тот момент ей чудилось, что ее тело должно разорваться на части, но даже тогда ей показалось нелепым, что вся эта боль, все старания свелись только к тому, что застряли плечи. И еще было странно, что эти люди обсуждают то, чего она не могла видеть. После невероятных усилий упрямые плечи были наконец освобождены.

– У меня никогда больше не будет детей, – повторила она, не желая слушать доктора Эггертона.

Атмосфера в комнате немного изменилась. Непродолжительные тревога и волнение сменились хлопотами и радостной суетой. Под ней поменяли простыню, акушерка нажимала ей на живот, чтобы скорее отделился послед, а сиделка и доктор Эггертон осматривали и пеленали ребенка, чьи неодобрительные крики оглашали комнату.

Венеция изможденно наблюдала за доктором. Ей казалось, что одна половина ее кровати превратилась в поле битвы, в то время как вторая осталась неестественно чистой и аккуратной. Сиделка взбила подушки и привычными движениями быстро разгладила чистые простыни. «Они все рады, – подумала Венеция. – Рады, что работа закончилась. И я тоже рада». Вдруг ее обожгла мысль.

– Кто у меня? Скажите скорее, кто у меня родился?

Сиделка подошла к кровати.

– У вас прекрасная девочка, мадам.

– Девочка? Не может быть.

– Девочка, моя дорогая. – Это уже сказал доктор Брюс Эггертон. – Красивая, крупная девочка.

– Крупная?

– Да, почти пять килограммов.

– О боже! – Венеция отвернулась, она почувствовала слабость. Ее разгоряченное тело было покрыто испариной от всего, что ей пришлоось пережить во время родов.

– Вы хотите подержать ребенка, мадам? – Сиделка протянула ей спеленатую малышку.

– Я не могу… У меня нет сил. Просто дайте мне на нее посмотреть, а потом пойдите покажите мужу.

Сиделка отогнула край покрывала, чтобы лучше было видно личико ребенка. Черные глазки, не мигая, словно с осуждением, смотрели на Венецию. Розовый кулачок был прижат к подбородку, будто малышка задумалась о своей судьбе. Венеция слабо улыбнулась:

– Доротея.

– Какое чудесное имя. – Сиделка обвела сияющим взглядом доктора и акушерку. – Я покажу девочку отцу.

Через несколько минут в комнату вошел Ральф с дочкой на руках. Следом за ним появилась покрасневшая сиделка, пытавшаяся слабо протестовать. Доктор Эггертон жестом руки успокоил ее.

Ральф направился прямо к постели Венеции, присел рядом с ней и, одной рукой легко приподняв ее с подушек за плечи, прижал к себе.

– Я люблю тебя, – произнес он. – И люблю ее. Что я еще могу сказать?

– Ты сказал все. Но, Ральф… больше никогда… Мне так больно, и я так устала. Я думала, что умру. – Она тихо заплакала.

– Но ты же не умерла. А теперь нужно отдохнуть, и тебе станет лучше. Обри просил передать, что любит тебя.

– Обри? – Венеция подняла на него глаза. – Бедненький. Как он?

– Как он? Отлично. Вероятно, немного сбит с толку, но не более того. Я отправил его спать.

Эггертон подошел к Ральфу и тронул его за плечо.

– Вашей жене тоже нужно отдохнуть.

– Я знаю, знаю.

Ральф поцеловал жену в волосы и нежно опустил ее на подушку. Он посмотрел на доктора, лицо его сияло от гордости.

– Что скажете о моей дочери, Брюс? Чудо, правда?

– Конечно. Здоровый, крупный ребенок.

– Это точно. Восхитительная девочка.

Последнее, что увидела Венеция перед тем, как погрузиться в счастливый сон, – это удивленные и восхищенные лица склонившихся над ребенком мужа и доктора.

Утро рождественского дня выдалось мягким и ясным. Робкий солнечный свет прояснил небо, словно первая улыбка после слез. Казавшийся зловещим снег за несколько утренних часов был разбит наголову, и лишь в самых тенистых местах сохранились остатки некогда доблестной армии снежинок.

Тея несколько разочарованно смотрела в окно. Оттепель развеяла восхитительное предчувствие прошлой ночи. Огромный ком снега сполз с карниза над окном и рухнул на землю, словно подведя черту под прошедшими за ночь переменами.

Это испортило радостное рождественское настроение Теи. Но к тому времени, как она оделась и закончила битву со своими волосами, что по случаю праздника заняло у нее больше времени, чем обычно, у нее снова появилось предчувствие, что должно произойти что-то приятное. В конце концов, у нее впереди так много хорошего.

Наконец все семейство, за исключением Далси, собралось за столом к завтраку. Ральф, немного раздраженный, как всегда, если не успел просмотреть утреннюю газету, заметил, что Тея взглянула на пустующий стул.

– Сегодня твоя сестра отклонила предложение позавтракать, – сказал он. – С Рождеством.

– С Рождеством.

Тея поцеловала Венецию, встала, чтобы положить себе почек и бекона, и вернулась на свое место. Рядом с ней сидела Софи. Она была в сером. Нарядная праздничная одежда была сшита по высшему классу. Уже не в первый раз Тея подумала о том, как красива ее тетя и как ей к лицу серый цвет.

Но сам по себе серый цвет не придавал Софи праздничного настроения.

– Далси следовало бы позавтракать, тем более что мы собираемся в церковь и ланч будет поздно, – заметила она.

– Она часто не завтракает, – успокоила ее Тея. – Это для нее, похоже, не обязательно. У нее вообще не очень хороший аппетит.

– Тея, мы едим не для того, чтобы удовлетворять свой аппетит. Мы едим, чтобы поддерживать в себе силы. Будь Далси благоразумной, она вышла бы к завтраку.

Ральф со звоном поставил чашку на блюдце.

– Кажется, ты боишься, что Далси может упасть в обморок прямо в церкви и вызвать переполох, – сказал он, глядя взглядом василиска на остатки чая в чашке. – Позволь тебя заверить, что этого не случится. Не переношу женщин, которые падают в обморок. У меня сильные дочери. Так что успокойся.

Венеция попыталась заглянуть мужу в глаза, но у нее ничего не вышло, поскольку теперь он с яростью вампира впился в тост. Тогда она, незаметно меняя тему разговора, что у нее всегда хорошо получалось, сказала:

– Нам нужно поторопиться, если мы хотим раздать подарки слугам до прихода гостей. Софи, платки просто изумительны.

– Спасибо, надеюсь, они понравятся всем.

– Обязательно. Прекрасная работа.

Тея наблюдала за тем, как мать успокаивала Софи, вежливо, привычно. Бедный Морис – как всегда, от подобных стычек страдал именно он – сидел прямо, опустив глаза, вцепившись руками в край стола, словно это была для него единственная опора в мире. Тея под столом легонько толкнула Мориса ногой. Он поднял взгляд. Тея улыбалась.

– С Рождеством.

Тем же утром, немного позже Примми открыла предназначавшуюся ей коробку. В ней оказался кружевной носовой платок от Софи и подарок хозяйки: отрез кружева кремового цвета, на котором были вышиты пчелы на розах и гроздьях ежевики. Все слуги, прежде чем подняться наверх, сняли фартуки, и теперь на Примми было только черное платье. Она приложила кружево к плечам. Подарок был достоин настоящей леди. Кружево было самым лучшим, самым прекрасным, какое только можно купить. Не слишком много, но самого высшего качества. Она прижала его к щеке и закрыла глаза. Это был подарок из другого мира.

После вручения подарков семья снова разошлась. Тея отправилась в библиотеку и села за стол Ральфа. Она вытащила из правого верхнего ящика газеты и принялась их читать. Ей был приятен скромный успех ее статей в «Кантри компанион», и очередная была уже почти готова. Она чувствовала себя немного виноватой за то, что решила поработать в рождественское утро, но нужно было как-то убить целый час, к тому же она не любила оставлять работу незаконченной.

Тея посмотрела на каминные часы. Семья Кингсли должна прийти в половине одиннадцатого, чтобы сразу же всем вместе отправиться в церковь Эвхерста. Она снова взглянула на статью, прочла несколько строк и поняла, что работать не сможет. Вместо этого она с удивлением обнаружила, что думает о Джеке Кингсли.

Если в воображении Теи ее мать была олицетворением серебра, то Джек Кингсли казался ей красным, а красный – цвет опасности. Он был как братец Лис. Тея полагала, что мысли о нем тревожили ее, потому что он ей не нравился, а это огорчало ее еще больше, поскольку Тея не имела привычки не любить людей без всяких на то оснований. Так что к ее смущению добавлялось еще и чувство вины.

Впервые они встретились, когда ей было четырнадцать, а ему – восемнадцать, у дальнего конца живой изгороди. Они вместе со всеми возвращались с охоты, их спутники легко перескочили через изгородь, и она, с самоуверенностью, свойственной ранней юности, решила не обращать внимания на внутренний голос, говоривший ей, что препятствие слишком высоко, а всадница и лошадь – слишком неопытны.

Тея поспешила направить лошадь к изгороди и поняла, что та сбилась с шага, но все же совершила этот торопливый, безумный прыжок. Лошадь, приземляясь, споткнулась, и, хотя устояла на ногах, Тея не удержалась в седле и упала лицом вниз. Стоял январь, промерзшая земля была твердой как камень. Тея потеряла сознание.

Первое, что она увидела, когда открыла глаза, была лошадиная морда. Животное смотрело на нее, вытянув длинные губы, блестящие скошенные зрачки были окаймлены белыми полумесяцами. Это была не ее лошадь, ее спокойно стояла в нескольких метрах. Эта лошадь была настоящим пугалом – коротко постриженная грива, морда, похожая на кувалду.

Испугавшись, Тея отпрянула. Она почувствовала, что кровь отлила от лица и внутри все похолодело.

– Вам плохо? – услышала она приятный голос, и над уродливой лошадиной мордой появилось незнакомое ей лицо.

Тея покачала головой, но ее губы оставались сжатыми, она боялась, что это окажется неправдой. Молодой человек похлопал лошадь по шее, та попятилась, покачивая головой. Он спрыгнул на землю, снял перчатки и, наклонив Тее голову, осмотрел рану.

– Потерпите немного, – сказал он и полез в нагрудный карман куртки. Достал оттуда большой чистый платок, расправил его и стал вытирать ссадину на подбородке. Тея застонала от боли. – Потерпите, я только посмотрю.

Тея видела его внимательное, сосредоточенное лицо всего в нескольких дюймах от своего. Прикосновения носового платка со слабым запахом слюны напомнили ей, как она падала в детстве, когда гуляла с няней Доркас. Сейчас она была слишком слаба, чтобы возражать.

Молодой человек присел на корточки рядом с ней.

– Ничего страшного. Правда, завтра будет приличный синяк.

Он убрал платок, встал на ноги и, упершись руками в колени, внимательно посмотрел на нее. Узкое, чисто выбритое лицо с большим ртом и сжатыми губами. У него была светлая кожа, карие глаза, рыжевато-каштановые волосы. Он не был красавцем, но обладал той прирожденной элегантностью, которую можно увидеть на портретах фаворитов королевы Елизаветы. Под его невозмутимым пристальным взглядом Тея чувствовала, что нужно что-то сказать.

– Амира в порядке? – Тея кивнула в сторону лошади.

– Как видите, в полном.

– Вы ее остановили?

– Этого не потребовалось. Она встала сразу же после того, как вы решили спрыгнуть. Очень тактичное животное. Вам повезло, что вы ехали последней, иначе бы вас затоптали.

– Извините… – Тея дрожала и чуть не плакала. – Мне не надо было прыгать через эту изгородь. Какая я глупая.

– Не стоит об этом. Все мы время от времени теряем голову.

– Наверное, да. – Она взглянула на него, стараясь по выражению его лица понять, смеется он над ней или сочувствует. Но он отвел глаза, и она так ничего и не поняла. Тея оперлась рукой о землю, пытаясь подняться. – Мне нужно встать.

– Я вам помогу. – Он взял ее за руку.

Тея неуверенно поднялась. Молодой человек был на полголовы выше ее, так что ей не пришлось снова встретиться с ним взглядом. Вместо этого она сосредоточила все внимание на его серебряной булавке для галстука. На ней было изображение улыбающейся лисы.

– Вы сможете продолжить путь? – спросил он.

– Думаю, да. К тому же… – Ей на глаза снова навернулись ненавистные слезы. – Пешком до дома мне просто не дойти.

– А вам куда?

– В Чилвертон-Хаус.

– Так вы мисс Теннант.

– Меня зовут Тея… – Она припомнила полузабытый упрек матери. – Доротея.

– Джек Кингсли. – Он пожал ее слабую руку, что Тея посчитала в данной ситуации излишней формальностью. – Вы пропахали носом землю Кингсли.

– Ну, простите.

В первый раз за все время Джек улыбнулся, как бы извиняясь за то, что его шутка немного задела ее. Он подвел ее к Амире, поддерживая под локоть.

– Вам повезло, что нога не застряла в стремени, – сказал Джек. – Тогда вы не только ободрали бы подбородок, но и сломали ногу.

– Я благодарна судьбе, что все обошлось. – Тея тоже улыбнулась, уже не чувствуя той неловкости, что вначале.

Джек подсадил ее, Тея запрыгнула в седло и взяла поводья. У нее немного побаливала голова, но в целом ей стало гораздо лучше.

– Как вы? – Джек стоял рядом и смотрел на нее.

– Спасибо. Намного лучше.

– Не стоит благодарности. Я поеду за вами.

– Право, в этом нет необходимости. Я прекрасно доберусь сама. Если вы поедете со мной, то пропустите окончание охоты.

Джек пожал плечами.

– Я еду с вами.

Тея вовсе не была уверена в том, что ей хочется ехать до самого дома в обществе Кингсли, но он не собирался оставлять ее. Джек нашел шляпу Теи, отряхнул ее и протянул ей. Затем он вновь забрался на свою уродливую лошадь, которая тут же шарахнулась в сторону и прижала уши.

– Вы поедете первой? – спросил Джек.

Они молча ехали по узкой тропинке. По пути им никто не встретился, если не считать неожиданно выскочившей из-за живой изгороди лисы. Какую-то секунду она с неописуемым страхом смотрела на них, тяжело дыша, затем бросилась через тропинку и скрылась за изгородью с другой стороны. Встреча с существом, которое они травили всего несколько минут назад, потрясла Тею.

– Бедное животное, – сказала она, поклявшись про себя никогда больше не охотиться.

– Она умная. Смотрите, какой она сделала крюк. Теперь ее вряд ли поймают.

– Надеюсь, что так.

– Здесь слишком много лис, их необходимо отстреливать.

Тея почувствовала себя виноватой. До дома они больше не проронили ни единого слова.

Тея вбежала в комнату, присела на краешек кровати, закрыла лицо руками и так застыла. Возможно, будь она чуть сдержаннее и спокойнее, восприняла бы все как недоразумение и тут же забыла бы это учащенное дыхание, движущиеся тени, вздохи…

Дверь открылась и сразу захлопнулась. Тея до боли надавила пальцами на глаза. Кровать чуть дрогнула и прогнулась: кто-то сел рядом. Тея опустила руки и увидела Далси, она прислонилась к деревянной спинке, сложив руки на коленях. Ее лицо было совершенно спокойно, она укоряюще смотрела на сестру. Тея заметила пятно на ее юбке, ощутила исходивший от нее неприятный животный запах.

– Уходи, – мрачно сказала она, – прошу тебя, уйди.

– Почему? – Тон Далси был вызывающим, как и ее поза, ее взгляд. Она просто рвалась в бой.

– Потому, что это моя комната и я хочу побыть одна, – ответила Тея, желая как можно скорее от нее отделаться.

– Потому что тебе хочется сидеть здесь и дуться от своего же лицемерия, – возразила Далси. На ее голове была повязка с пером, теперь она ее капризно сняла и, повесив на спинку кровати, принялась водить указательным пальцем по перу.

Тея все сильнее сжимала кулаки, пока у нее не побелели костяшки пальцев и руки не задрожали от напряжения. В ней кипели злоба и отвращение. Она ни в чем не обвиняла сестру, ей просто хотелось отделаться от Далси, чтобы ее поглотили тьма, тишина, уединение. Но Далси не собиралась уходить, она надменно бравировала своей смелостью, желая бурного обсуждения происшедшего. И у нее хватало наглости говорить, что Тея дуется. Тея посмотрела на нее. Глаза Далси все еще были намазаны гримом, который она не успела смыть после представления Саломеи. Чуть ниже ключицы были заметны два багровых пятна. Тея вспомнила, как Джек прижимался лицом к ее груди, как терся о нее щекой… Далси, должно быть, заметила ее взгляд. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась этих пятен, осторожно, словно это были ожоги или царапины. Она сделала это жеманно, рисуясь.

Вдруг Тея встала и повернулась к ней. Она протянула руки, резко схватила ее за плечо и сильно сжала. На коже Далси появились белые следы пальцев Теи.

– Убирайся! – Они машинально разговаривали вполголоса, поскольку все в доме уже спали, Тея словно бросала слова сестре в лицо. – Убирайся. Я не могу выносить твоего вида, твоего запаха на моей постели. – Она схватила со спинки повязку Далси и швырнула ее к двери. Она бросила ее со всей силы, но та была слишком легкой и лишь поплыла по воздуху, а потом скользнула по полу, как сухой лист. – Я не хочу тебя здесь видеть, поняла? – Она сжала пальцы и еще сильнее потрясла Далси за плечо. – Или ты не способна понять это?

У Далси на глазах появились слезы от боли, она вырвалась и попыталась подняться, но Тея стояла вплотную, прижимая ее к краю кровати, и она снова повалилась назад. Поджав ноги, отползла к центру кровати.

Тея понимала, что Далси специально провоцирует ее, и даже испугалась собственного гнева. Все ее тело было пронизано яростью, ее трясло.

– Как ты могла? – спросила она. Голос ее дрожал. – Как ты могла? В этом доме?!

Далси надменно рассмеялась. Ее самодовольство буквально пропитало всю комнату, как дешевые духи.

– Ах, вот в чем дело! Я могла бы догадаться. И чем же этот дом так свят? По-моему, обычный дом, а не храм целомудрия. – Она расправила юбку и посмотрела на пятно. Послюнявив палец, она принялась оттирать его с совершенно безразличным видом.

– Это наш дом! – убежденно сказала Далси, но поняла, что скорее распаляет себя, чем обличает Далси. Ей уже было ясно, что сестру образумить невозможно.

– Ах, наш дом! – передразнила ее Далси и пожала плечами. – И я его, конечно, осквернила. Только потому, что делала то же, что и все остальные? Потому что доставила себе удовольствие? А как ты думаешь, чем занимаются папа и мама, когда…

– Прекрати! – Тея наклонилась и попыталась влепить сестре пощечину, но Далси уклонилась от удара и соскочила на пол с другой стороны кровати, где была в безопасности. Она встала и расправила юбку.

– Ведь ты поняла, чем мы там занимались? – спокойно спросила она, но ее губы скривились в усмешке, которую она не смогла сдержать. – И ты просто хотела быть на моем месте.

Тея потеряла дар речи. Она повернулась к Далси спиной, чтобы не видеть ее улыбки, но эта широкая, как у Чеширского Кота, ухмылка стояла у нее перед глазами, дразнила ее, и Тея ничего не могла с этим поделать.

– Дело в том, – продолжала Далси, радуясь, что пущенная ею стрела достигла цели, – что теперь я знаю мужчин. Я знаю, чего они хотят и как им это дать. Джек научил меня. – Она подошла ближе к Тее, ее голос звучал все увереннее. – А тебя нет.

Тея пристально посмотрела на нее.

– Да, да. – Далси прошла мимо нее к зеркалу и стала прихорашиваться, оттирая губы пальцем. – Я знаю, как осчастливить мужчин.

– Что? – Самомнение сестры поразило Тею.

– Я всегда знала как, Джек просто доказал это лишний раз. Я всегда производила на мужчин впечатление, как мама раньше. Ты и сама это говорила. Это дар.

Тея разозлилась еще сильнее, потому что и в самом деле часто так говорила. Ее же собственные комплименты теперь бросали ей в лицо, чтобы оправдать непростительное.

– Ты глупая девчонка, – холодно и медленно проговорила Тея. – И чем больше ты хвастаешь своей сомнительной победой, тем больше кажешься ребенком. Ты мне надоела, уходи.

Ей хотелось обидеть Далси, и это удалось. Далси, разозлившись, резко обернулась. Ее глаза сверкали.

– Как ты смеешь так говорить? Да как ты смеешь? Теперь я женщина. Я больше женщина, чем ты когда-нибудь сможешь стать со всеми своими дурацкими пишущими машинками, статьями, колледжем для секретарей. Я тебя обошла, и теперь ты ревнуешь. Вот в чем дело. И не смей больше называть меня ребенком, ты не имеешь на это права! А я… я плюю на тебя. – Она плюнула на ковер между ними.

У Теи больше не было сил спорить. Она чувствовала себя вымотанной и опустошенной. Снова опустилась на кровать.

– Я не ревную, – тихо и спокойно ответила она, словно произнося заклинание. – Я абсолютно не ревную. Я просто устала и хочу, чтобы ты ушла.

– Я уйду, не беспокойся. – Далси подняла с пола свою повязку, быстро прошла к двери, открыла ее и, держась за ручку, сделала театральную паузу. – Надеюсь, ты будешь думать о нас. Всю ночь, – сказала она и вышла.

И Тея думала.

Примерно через час она очнулась от беспокойного сна. У нее ныло все тело. Ее переполняли незнакомые чувства. Именно эти чувства и разбудили ее. Пытаясь противиться им, она подтянула колени к подбородку и, обхватив их руками, лежала в темноте, сжавшись, словно плод в утробе. Но ей было плохо, неуютно без нежного биения материнского сердца и обволакивающего тепла, в котором можно покачиваться, как в гамаке, не думая ни о чем. В окно барабанил дождь, капли падали тяжело, как камни. Ей казалось, что комната проваливается в черную бездну, кружась и раскачиваясь. Она перевернулась на спину. Еще ребенком она привыкла смотреть в потолок, когда не могла заснуть, и мысленно рисовать на нем картины. Но единственная картина, которая сейчас стояла перед ее глазами, – это Далси и Джек, крепко обнявшиеся, ритмично двигающиеся, их движения, одновременно яростные и нежные… Тея непроизвольно провела рукой по груди, ощупав ее, словно впервые. Упругие соски проступали через тонкую хлопковую ночную рубашку. Она провела ладонью вниз по животу, пока ее рука не достигла лобка. Тея прикоснулась осторожно, пытливо, в ответ на это ноги сами собой раздвинулись, ее тело словно растаяло. Не в силах совладать с собой, она отчаянно ускорила движения рукой. Казалось, она только давала телу толчок, от которого все шире и шире расходились волны, пока наконец ее голова не запрокинулась в экстазе позорного удовольствия.

Когда все это закончилось, она заплакала: первые слезы, пролитые ею за многие годы. Она поднялась с постели, пошла к умывальнику, чтобы налить себе воды. На обратном пути случайно заметила свое отражение в высоком зеркале на дверце шкафа, ее охватило омерзение и отвращение к себе. Это была окончательная победа Далси.

– Ох, боже мой, – взмолилась она в темноте. – Что я наделала? Кто я после этого?

В субботу после Рождества у Примми был выходной. Она могла уехать из Чилвертон-Хаус утром, после того как сделает уборку, и вернуться только в воскресенье к вечеру.

Она ждала этих выходных со смешанными чувствами, поскольку нужно было ехать домой. Обычно она не ездила в Лондон, а, как правило, ходила в Брумли за покупками, с Джоан или одна – одиночество не пугало ее. Но на уикэнд нужно было съездить домой.

Примми не питала иллюзий по поводу своей семьи. Она, конечно, не стыдилась родственников, но и гордиться было нечем. Когда два года назад ее младший брат Сэм погиб, попав под поезд, мать даже не сообщила ей, и она узнала об этом лишь три месяца спустя, когда приехала погостить домой. Ей ничего не сообщили не оттого, что миссис Дилкес было не под силу написать грамотное письмо, а скорее по той причине, что она не сочла новость достаточно важной. Примми почти не видела Сэма с тех пор, как поступила на службу. Когда она уезжала, Сэм был всего лишь сопливым шестилетним ребенком, так что особой любви друг к другу возникнуть у них не могло. Примми, узнав, что он погиб, отнеслась к этому философски. Она не испытала чувства горечи или потери, брат ничего не значил для нее. Многие снова и снова повторяли ей, что это «большое горе» и «тяжелая утрата», но сама она не горевала, и тяжело ей не было. Случилось то, что случилось, и дело с концом.

Что касалось матери, Примми не любила ее и не считала себя чем-то ей обязанной. Если она и была ей что-то должна, то честно возвращала долг, как в детстве, так и потом, когда поступила на службу. Из семи шиллингов, что ей платил мистер Теннант в неделю (хорошее жалованье для горничной), три она отправляла матери и навещала ее как могла часто. Единственное чувство, которое Примми питала к матери, – это некоторое уважение за то, что она смогла выжить в суровой городской действительности без всякой финансовой поддержки, а после ухода мистера Дилкеса – и без единого взрослого человека рядом.

Но Примми никогда не смогла бы простить до конца матери того, что она продала ее в работницы. Она до сих пор вспоминала с дрожью от пережитого унижения, как ее мать рассказывала о ней, когда они впервые пришли на Рейнлаф-Роуд договориться насчет работы.

«Она хорошая, аккуратная девочка… Она станет делать все, что скажете… всегда помогает мне управиться с четырьмя детьми… Вы будете довольны, мэм». Она говорила так, словно Примми была товаром, способным приносить ей по нескольку шиллингов в неделю.

Накануне они всю ночь ругались из-за этого решения. Примми наотрез отказывалась идти, и мать, схватив за плечи, трясла ее, словно тряпичную куклу, а остальные дети сидели вокруг и с интересом наблюдали за происходящим. Примми в ответ ударила ее, и миссис Дилкес отлетела назад, ударилась о складную раму для сушки, постиранное белье упало на пол. Дети, заинтригованные и перепуганные одновременно, бросились к ней из углов маленькой кухни, словно цыплята к наседке. Пропавшая стирка вызвала у миссис Дилкес настоящий гнев. Она не рабыня, чтобы стирать людям грязное белье лишь затем, чтобы ее дочь, эта упрямая корова, разбрасывала все по полу. Она не могла этого так оставить. Миссис Дилкес была одного роста с Примми, но жилистой и сильной, на протяжении многих лет она одерживала верх в схватках с мужем, которые происходили каждый субботний вечер. Справиться с четырнадцатилетней девчонкой ей было просто. Она бросилась на Примми, крепко и умело схватила ее за волосы и принялась таскать ее за них, пока из глаз дочери не брызнул слезы. Она кричала, что Примми пойдет на Рейнлаф-Роуд, что она будет работать и приносить в дом хорошие деньги, а если нет, то она, Лили Дилкес, лично позаботится о том, чтобы Примми всю жизнь провела в нищете. Дальнейшие протесты привели к тому, что она отхлестала дочь по щекам со всей силы, что только в ней была. Примми не соглашалась, хотя и перестала спорить, поскольку устала от всего, что происходило. Миссис Дилкес восприняла это как капитуляцию, и вопрос был снят.

После этого визит на Рейнлаф-Роуд прошел даже несколько забавно. Примми упорно молчала. Не проронила ни слова. Миссис Дилкес очень хотелось (и Примми об этом знала) возобновить дружеские отношения с дочерью, чтобы вместе убедить миссис Теннант взять девочку на работу. Было крайне неловко долго ехать в полном молчании и смотреть на уже взрослую девочку, не зная, что ей сказать. Кроме того, левая щека Примми посинела от нанесенного ей накануне удара, и миссис Дилкес хотела убедиться в том, что истинная причина происхождения синяка не раскроется. Но Примми молчала. Она была совершенно глуха к лести матери и не обращала внимания на ее попытки сбить дочь с толку, неожиданно задавая вопросы, не относящиеся к предстоящей встрече. Примми проснулась рано, привела себя в порядок и приготовила чай и кашу, остальное миссис Дилкес была в состоянии сделать самостоятельно.

Пока мать пресмыкалась перед миссис Теннант, Примми стояла как статуя и смотрела в окно. За окном она видела двух девочек, темненькую и светленькую, игравших в саду. Они бегали, прыгали, вертелись, но их совершенно не было слышно. Только голос их матери. Наконец миссис Теннант повернулась к ней и нежно сказала:

– Мисс Дилкес, можно я буду называть вас Примроуз?

Это было приятно Примми, и этот момент она будет помнить всегда. Ее побили, приволокли сюда силой, а здесь с ней разговаривали вежливо. Мать была ошеломлена. Работу Примми получила.

Потом миссис Теннант подошла к ней и спросила:

– Что у тебя с лицом, милая?

Но прежде чем Примми успела соврать что-нибудь подходящее, ее мать сказала:

– Это мой муж. Боюсь, он слишком распускает руки. Он выпивает… – Она мрачно кивнула ей, как бы рассчитывая на понимание.

Миссис Теннант смутилась и сочувственно произнесла:

– Ах да, конечно… Простите… Бедный ребенок.

Эта ложь потрясла Примми, даже не потому, что это действительно могло случиться, а просто ей показалось, что это уже слишком: пополнять и без того длинный список преступлений мистера Дилкеса. Когда они вышли из дома, Примми больше не произнесла ни слова.

Вскоре мистер Дилкес бросил их, и тонкая нить, связывающая Примми с матерью, разорвалась. Они больше не ссорились, они просто почти не разговаривали.

Итак, в субботу, покончив с делами по дому, Примми поднялась к себе в комнату и стала готовиться к отъезду. Она сняла фартук, платье, наколку с волос. К понедельнику все это нужно постирать. Накануне вечером она сложила вещи и повесила на стул одежду, которую собиралась надеть. Примми выбрала синий костюм с приталенным жакетом и голубую блузку с кружевной вставкой на груди и такими же манжетами. Она поняла, что замерзнет, и неохотно надела свое старое черное пальто, пыльное и потертое. К тому же она обернула тело под костюмом большим куском фланели. Старые плотные чулки она снимать не стала, поскольку другие, хорошие, уже упаковала. Так же она уложила отрез кружева: просто так, на всякий случай. Она никуда не собиралась, но мало ли что может случиться. Наконец она обулась в свои лучшие черные туфли и надела шляпку. Шляпка была радостью и гордостью Примми. У нее их было всего две, и эта – одна из немногих ее модных вещей. Примми скопила денег и купила ее в прошлый выходной в магазине Сугдена. Это был последний крик моды: в форме перевернутого розового бутона, украшенная узким длинным пером – темно-синим с бирюзовым отливом. В этой шляпке Примми чувствовала себя одетой великолепно, тем более что она добавляла добрых четыре дюйма к ее росту. Закрепив этот венец моды у себя на голове шляпной булавкой, она натянула перчатки, взяла вещи, в который раз оглядела безупречную комнату и вышла.

Спустившись с лестницы, она заглянула в кухню:

– До свидания, миссис Дакхэм.

– Примми! Ты меня до смерти напугала.

Миссис Дакхэм разливала чай из огромного фарфорового чайника в многочисленные чашки. Из комнаты для слуг доносились голоса. Кухарка поставила чайник и уставилась на шляпку Примми.

– Значит, носишь, – с сомнением проговорила она.

– Нравится?

– По-моему, замечательно.

Было совершенно ясно, что шляпка ей не нравится. Примми так и думала. Шляпка была слишком хороша для простой горничной. А это значило, что Примми совершает в ее глазах одно из страшнейших преступлений в кодексе миссис Дакхэм – важничает и подражает хозяевам.

Примми была не расположена продолжать обмен любезностями.

– Тогда я пойду. Я починила ту одежду и сложила ее в шкаф на первом этаже.

– Спасибо, значит, до завтра.

– Счастливо!

– К чаю вернешься? – крикнула миссис Дакхэм в спину удаляющейся Примми.

– Можете не беспокоиться. Я не опоздаю.

Эта шляпа! Миссис Дакхэм сжала зубы.

Примми прошла через двор и направилась к боковым воротам мимо конюшни. Она помахала Мередиту, седлавшему лошадь. Он улыбнулся и начал что-то ей рассказывать, желая посплетничать, но она прошла дальше, сделав вид, что не слышит. Примми боялась лошадей. Она не многого боялась, и у нее была простая тактика избегать всего, чего боишься. Примми торопливо пошла своей дорогой. У поворота на Эвхурст-Роуд ее ждал почтовый фургон.

Утро было морозным. Она вдруг подумала, что за последние полгода выходила из дома всего четыре раза. За день проходила целые мили по лестницам, коридорам и комнатам. На окружающий мир она смотрела из окон. Теперь у нее даже кружилась голова от свежего воздуха и впечатлений. Она чувствовала себя монахиней, вырвавшейся на свободу после долгих лет жизни в келье.

Мороз начал щипать ее. Ноги озябли, а нос и щеки онемели. Конечно, ей случалось мерзнуть и во время всего рабочего дня, руки бывали лиловыми, а под платьем бегали мурашки, но таковы условия работы в большом доме: повсюду нужно поддерживать огонь, но посидеть возле него нельзя. Самой большой роскошью было погреться в комнате для слуг, хотя самые лучшие места у огня всегда занимали Коллингвуд и миссис Дакхэм. Еще можно было встать у плиты и задрать юбку, чтобы теплый воздух проникал под нее, но, когда на кухне находилась миссис Дакхэм, она вполне резонно возражала против подобной практики. И несмотря на все это, Примми не была готова к такому холоду, как на улице. Она шла все быстрее, спотыкаясь на промерзшей бугристой земле. Она надеялась, что Тим Уоррен не опоздает.

Он подъехал вовремя. Как только она вышла на дорогу, показался его зеленый фургон с красными и белыми надписями по бокам, он спускался с холма со стороны деревни. Он остановился рядом с ней, Примми обежала фургон и с облегчением взобралась на пассажирское место. Они поехали, Тим взглянул на нее.

– Значит, едешь в Лондон? – спросил он, хотя это и так было ясно.

– Совершенно верно.

– Отлично выглядишь.

Примми резко взглянула на него, не понимая, комплимент это или нет, но решила, что все же комплимент.

– Спасибо, – как принято, ответила она.

Тим Уоррен считал, что пользуется успехом у дам. Разъезжая между Брумли и окрестными деревнями и развозя товары по магазинам и зажиточным домам, он считал, что у него богатый опыт. Как моряк хвастается, что у него в каждом порту по невесте, так и Тим полагал, что разбил сердца по крайней мере дюжины дам. Но от его самодовольной ухмылки и подмигивания Примми было противно. Она сложила руки на коленях и созерцала сельские пейзажи, не поворачиваясь к нему. Кроме всего прочего, Тим был чрезвычайно толстокож и нетактичен. Тим лишь мельком бросал взгляды на дорогу и через несколько минут спросил:

– Тебя кто-нибудь ждет в Лондоне?

– Нет, – безразлично ответила Примми.

– Не могу поверить, – сказал Тим и широким движением руки со скрежетом переключил передачу. – Могу поспорить, вокруг тебя вертится немало парней. Разве тебя не ждет целая толпа поклонников? Давай признавайся.

– Ничего подобного.

– Сегодня вечером пойдешь прогуляться, – невозмутимо продолжал Тим, не думая переменить сложившееся у Примми представление о нем. – «Сладка субботняя ночь, – страстно пропел он, – когда закончил будничный свой труд». – Он снова взглянул на Примми.

Она повернула голову, собираясь сокрушить его какой-нибудь колкостью. Его черные курчавые волосы выбились из-под кепки, на шее повязан пестрый платок. Рот растягивала широкая улыбка, настолько веселая, что Примми не удержалась и тоже рассмеялась в ответ.

– Так-то! – воскликнул он, радуясь, что одержал еще одну победу благодаря своему обаянию, устоять перед которым невозможно. – Так-то, крошка. «Этим вечером ты вольешся в толпу, не забудь взять собой и подружек».

Примми отругала себя за то, что так неосторожно открыла шлюзы, откуда хлынуло его бурное веселье. Теперь ее будут обхаживать всю дорогу до Брумли.

Возле станции Тим остановил фургон и спросил:

– Хочешь, заберу тебя отсюда завтра вечером?

– Только если тебе по дороге.

– С вами, принцесса, мне всегда по дороге.

– Не утруждайся, пожалуйста. Я запросто могу добраться автобусом, а потом пройтись, как всегда.

– Ты собираешься идти одна в темноте? – Его глаза стали размером с блюдца. Таким образом он выразил свое недоумение. – В такой шляпке? Я приеду. До завтра.

– Спасибо. Я буду здесь около пяти.

Примми снова улыбнулась ему. Теперь это было безопасно, поскольку они расставались. Он подмигнул ей на прощание и захлопнул дверь.

В лондонском поезде, как и всегда по выходным, было людно. Примми купила билет в два конца за шиллинг и шесть пенсов. Ей пришлось несколько минут идти по вагонам, прежде чем она нашла место в уголке купе, где уже сидела женщина с маленькой дочкой. Примми подумала, что за последнее время она стала какой-то робкой. Просто отвыкла от большого скопления людей и робела при посторонних. Ее жизнь текла размеренно, долгое время она как бы находилась в заточении. В детстве она была гораздо храбрее. Когда ей было тринадцать, Тонни, соседский мальчик, уговорил ее взглянуть на его половые органы. Случилось это в школьном саду. Под ее взглядом его гениталии удивительным образом увеличивались. Примми осторожно прикоснулась к ним, это привело Тонни в крайнее возбуждение. Он сразу же решил, что эксперимент следует непременно продолжить, но это уже не имело никакого успеха. Несмотря на желание обеих сторон, плоть все же не подчинялась разуму. В результате все вышло как-то неловко. Примми до сих пор помнила, как твердые холодные кирпичи царапали ей спину, при этом она не испытывала ни малейшего подобия страсти. Потом им было неудобно друг перед другом, хотя они и остались друзьями. После Тонни принес ей немного устриц на блюдце и украденную у отца мелочь, которую тот хранил в банке из-под пива.

На этом сексуальный опыт Примми закончился. Она была девушкой строгой морали, и к тому же по натуре одиночкой. С детства она видела, как ее мать плывет по течению, и со временем в Примми крепло желание улучшить свою жизнь, и теперь это было единственным ее желанием. И хотя некогда парень по имени Дик был весьма близок к тому, чтобы очаровать ее, в конце концов это не привело ни к чему, и сейчас она изредка вспоминала его с чувством легкой печали.

Поезд подошел к станции Нью-Кросс, Примми взяла вещи и торопливо пошла в Детфорд. Ее утреннее ощущение, что она – вернувшаяся в мир затворница, вновь захватило ее, но теперь во сто крат сильнее. Ее потрясли шум и суета улиц. Толпа людей на тротуарах, казалось, кричала во все горло. Улицы были полны транспортом, в основном гужевым. Поскольку была суббота, все вокруг пронизывало ожидание предстоящего праздника. На улицы выставили лотки, Панч и Джуди уже зазывали народ к своему балагану. Среди всеобщего гама слышались гнусавые крики ломовых извозчиков. Здесь их было немало, летом они оставляли своих стреноженных лошадей прямо на лугах у реки. В детстве Примми с друзьями часто ходила туда и носила лошадям угощение. Иногда им удавалось покататься, и они сидели все на одной лошади и подпрыгивали на ее широкой гладкой спине при каждом ее шаге.

На пути Примми была пивная. У окна стояли на холоде человек двадцать пять с кружками в руках. Проходя мимо них с гордо поднятой головой, она заметила там ребенка с большим эмалированным кувшином. Она вспомнила, как в детстве тоже приходила сюда, чтобы купить пива своим измученным родителям, по два пенса за пинту. Но так происходило лишь в те далекие дни, когда у отца была работа.

Потом он стал напиваться один. Он уже не становился от этого добрым, а, наоборот, вернувшись пьяным, устраивал дома скандалы. В такие дни он был «вне себя» в буквальном смысле. Обычно любезный, добродушный человек от разочарования в жизни напивался до чертиков, но это же разочарование лишь усиливалось от чувства вины за то, что он потратил несколько шиллингов. И он пытался притупить это чувство, обвиняя во всем первого попавшегося. На следующее утро он был угрюм и молчалив, потом долго извинялся и, наконец, становился безумно веселым. Именно в таком состоянии он снова отправлялся в кабак, надеясь в глубине души встретить человека, который знает, где можно подработать.

Примми понимала, что посетители кабака обратили на нее внимание. Наверняка мужчины смотрели ей вслед, обсуждая ее достоинства. Через полчаса она свернула на Гров-Роуд. Все здесь было как прежде. Улица так и осталась угрюмо уютной. Даже в такую погоду женщины в фартуках стояли у дверей, сидели на ступенях, созерцая окружающий мир. Бегали дети. Никто ее не узнавал, и она, не пытаясь отыскать знакомые лица, пошла к дому номер 15. Впервые за все время она почувствовала себя неловко в своей шляпке, но было уже поздно останавливаться и снимать ее. Этим она бы только привлекла в себе внимание.

У двери с номером 15 она остановилась, собираясь постучать, но потом передумала и вошла без стука. Мать стояла у плиты, она мыла Эдди. Примми удивилась, что после стольких месяцев отсутствия она вернулась именно в этот момент, достаточно редкий даже в лучшие времена.

– Привет, ма.

Миссис Дилкес выпрямилась, секунду молча на нее смотрела, затем кивнула и вернулась к прежнему занятию.

– Привет, Прим.

Примми подошла к жестяной ванне и склонилась над ней. Эдди, которому был уже двадцать один год, сидел в ней, согнув колени, глядя в теплую мыльную воду и плеская ее ладонями.

– Привет, Эдди. Эдди! Это я, Примми. Я приехала тебя проведать.

Он флегматично на нее посмотрел. В его мутных глазах будто что-то промелькнуло, он, казалось, узнал ее, но тут же вновь принялся плескать воду.

– Лучше ему, похоже, не стало, – заметила Примми.

Она сняла плащ, поставила сумку на стол и стала откалывать шляпные шпильки.

– А ты чего хотела? – спросила мать. – Как тебе известно, в Детфорде нет целителей, способных творить чудеса.

Примми смотрела, как мать тщательно трет Эдди спину. В детстве они постоянно ходили грязными. Казалось, было проще укусить себя за локоть, чем стереть с них сажу, что во время нечастых купаний удавалось лишь отчасти. Теперь, когда Эдди вырос, задача усложнилась. Закончив тереть ему спину, миссис Дилкес окатила его теплой водой и подала ему руку, помогая встать. Он неуклюже поднялся. С него потоками лилась вода. Миссис Дилкес взяла маленькое полотенце, висевшее над плитой, и бросила на пол у ванны, потом протянула ему другое, такое же маленькое, чтобы он вытерся. Она указала на пол:

– Давай выходи. С тобой все. – В ее голосе слышалось раздражение.

Эдди подчинился и начал медленно вытираться. Примми печально смотрела на него. Он всегда был высоким, самым высоким в семье, но в его теле не было ни силы, ни зрелости. Он был большим переросшим ребенком, слабым, неуклюжим, словно недоделанным.

– Как ты справляешься? – спросила она у матери.

– С кем? С ним?

Примми кивнула.

– Это не трудно. Когда меня не станет, его отправят в исправительный дом или психлечебницу. Но он не доставляет особых хлопот.

– А как остальные?

– Фрэнка я вижу нечасто, – сказала она о третьем брате Примми, работавшем на железной дороге, как и Сэм. – Сейчас у него много забот. Сэра снова на сносях.

– И какой же это у них?

– Третий. Он неплохо зарабатывает. И Элизабет кое-что нам приносит. Эдди помогает мне на работе по четвергам.

– На работе?

– Я работаю швеей.

Миссис Дилкес старалась не смотреть дочери в глаза. Она знала отношение Примми к предприятиям с потогонной системой. Примми даже предлагала матери больше денег из своего жалованья, но та отказалась. В конце концов – это ее дело.

Примми решила промолчать.

– И чем же он тебе помогает? – спросила она.

– Делает все, что скажу, – грозно произнесла миссис Дилкес. – Сметает обрезки, заваривает чай, пришивает пуговицы. Но мистеру Стину это не нравится.

Примми все себе прекрасно представляла. После ухода отца она была с матерью на одном из таких предприятий. Темный сырой подвал, битком набитый женщинами, изможденными, похожими на узниц, работавшими с маниакальной сосредоточенностью за мизерное жалованье. Все они были мертвенно-бледны, с пустыми глазами без всякого выражения, как у рыб на прилавке продавца. Некоторые женщины засыпали прямо на столах. На это не обращали внимания и будили их, лишь когда появлялся хозяин. Многие страдали бронхитом: в зловонном воздухе слышалось их тяжелое дыхание и надрывный кашель. Примми тогда испугалась. Она не хотела такой жизни для себя и своих близких. Хотя тогда они жили в бедности, их жизнь была нелегкой, убогой, а подчас и жестокой, но в этом подвале витал еще и страшный дух страдания и отчаяния.

Эдди закончил вытираться и бросил полотенце на пол. Миссис Дилкес больно шлепнула его по заду.

– Подними сейчас же.

Он тупо уставился на нее.

– Ну-ка, подними!

Она снова звонко шлепнула его по влажному телу. Примми с любопытством наблюдала. Эдди был большим, а мать совсем маленького роста, но Эдди все равно наклонился и поднял полотенце. Миссис Дилкес взяла со стула ворох одежды.

– На! – Она положила вещи возле сына. – Одевайся. – Она взглянула на Примми. – Я приготовлю чай.

– Спасибо, я с удовольствием выпью чашечку.

Примми смотрела, как мать выполняет привычный ритуал. Коричневый облупленный чайник стоял на полке над плитой. Чтобы его достать, матери приходилось вставать на цыпочки, но она терпеть не могла, когда ей помогали. Рядом с чайником стояла жестяная коробка с чаем: черная с красно-золотым изображением двух индусов. Теперь золото стерлось, отчего радостные некогда индусы сделались потрепанными и оборванными. Миссис Дилкес положила в чайник четыре ложки чая и переставила чайник на центр плиты, чтобы он скорее закипел.

Эдди никак не мог справиться с брюками. Он влез в одну штанину и теперь отчаянно махал в воздухе другой ногой, не догадываясь, что наступил на подтяжки. Примми подошла к нему. Она всегда умела «управляться с Эдди».

– Подожди, сейчас разберемся.

Примми встала рядом и обняла его за талию. Резким умелым движением она выдернула лямку из-под его ноги, расправила штанину и подтянула брюки вверх на нужную высоту, чтобы он мог попасть в них неуклюжей ногой. Тяжело навалившись на нее, Эдди сунул ногу в штанину. Примми выскользнула из-под его руки и, подойдя спереди, с громким хлопком натянула ему на плечи подтяжки. Она принялась быстро застегивать пуговицы, но он с удивлением попятился.

– Эдди!

Брюки не были застегнуты, и Примми заметила у него эрекцию. Она посмотрела ему в глаза. На его лице появилась широкая, искренняя, чрезвычайно добрая улыбка.

– Примми… – пробормотал он.

Она улыбнулась. Мать, занятая приготовлением чая, стояла к ним спиной. Примми приложила палец к губам и указала на нее взглядом. Эдди кивнул и принялся бороться с пуговицами, застегивая их поверх уменьшающейся на глазах выпуклости.

Миссис Дилкес налила чашку чая Примми и половину большой кружки для Эдди. Эдди размешивал чай, энергично постукивая ложкой о кружку, пока в центре темной жидкости не образовалась воронка. Он по-прежнему улыбался.

– С чего это он вдруг развеселился? – подозрительно спросила миссис Дилкес. – В чем дело, Эдди? – Она подалась вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он сидел, склонившись над чаем, челка длинных прямых волос закрывала его лицо.

– Все в порядке, – сказала Примми, – просто он узнал меня.

– Ладно, я так и подумала. Чем собираешься заняться, Прим?

– Не знаю… – Примми взяла чашку и отпила маленький глоток крепкого сладкого чая. – Я привезла тебе немного денег.

– Да.

Миссис Дилкес всегда боялась показаться нетерпеливой. Деньги ей в самом деле были нужны, но она никогда не просила и никогда за них не благодарила. И сейчас она не доставит Примми такого удовольствия.

Примми открыла сумку и вытащила оттуда деньги в коричневом конверте.

– Я положу на полку.

– Хорошо.

Примми сунула конверт за стоящие на камине деревянные часы и вернулась к столу.

– Как поживает Элизабет? – спрсила она, не потому, что ей было интересно, а потому, что она должна была это спросить.

– Работает на корсетной фабрике. Двенадцать пенсов в неделю, не так уж плохо.

– Действительно, неплохо, – ответила, как положено, Примми.

– Знаешь, она выходит замуж, – произнесла миссис Дилкес с укором.

Несмотря на свое сокрушительное поражение на данном поприще, она по-прежнему считала, что замужество – главная победа в жизни девушки. Примми, по ее мнению, была уже старой девой: ею никто не интересовался, ведь она так высокомерна.

– Правда? Я его знаю?

– Джим Сондерс. Работает в бакалее.

– Я помню.

Джим Сондерс. Он всегда был примерным мальчиком. В школе его считали занудой и подхалимом. Повзрослев, он стал ходить на работу в потертом темно-коричневом костюме, впрочем, вся его жизнь проходила исключительно в коричневых тонах. «И все же, – подумала Примми, – кто я, чтобы критиковать кого-то? Я ведь и сама не замужем».

– И когда же великий день? – спросила она.

– Скорее всего, весной, – ответила мать. – Они будут жить у его родителей. Их дом дальше по шоссе.

– Понятно.

«Этого стоило ожидать», – решила про себя Примми. Лиспет, как ее называли в семье, всегда стеснялась своей семьи, их нищеты, Эдди, того, что мистер Дилкес сбежал от них. Примми презирала ее за малодушие. Лиспет в детстве принималась реветь по пустякам и вопить, что «это несправедливо», словно против нее, бедной маленькой Элизабет Дилкес, плелись дьявольские интриги. Примми и раньше злилась на нее за это, и было совершенно ясно, что и сейчас ничего не изменилось. Лиспет присмотрела себе самого приличного жениха в округе, и можно не сомневаться, что, заполучив его, будет держаться подальше от своей семьи.

– Она придет в шесть, – сказала миссис Дилкес. – Я припасла к чаю немного ветчины.

– Отлично, ма. – Примми осторожно подошла к самому главному. – Ты не хочешь прогуляться вечером? Я хочу сказать, что мы могли бы сходить в варьете. У меня есть немного денег, я за все заплачу. Ты, должно быть, уже несколько лет никуда не выходила.

– Ну, я не знаю…

Было совершенно очевидно, что миссис Дилкес сражена предложением. И хотя она любила представления и действительно давно нигде не была, в ней поднялся протест. В ней росло стремление ни в коем случае не показаться растроганной и не принимать подарки с готовностью. Наконец она нашла достойное оправдание отказу:

– Я не могу из-за него. – Она кивнула на Эдди.

– Думаю, можно попросить Лиспет побыть с ним.

– Она не любит с ним сидеть, – мрачно покачала головой миссис Дилкес.

– Ну и что? – Примми начинала злиться. – Могу поспорить, что она вообще тебе не помогает.

– Она хорошая девочка, – сказала миссис Дилкес с сомнением в голосе. – Она много работает, и сейчас ее голова постоянно занята предстоящим замужеством.

– Я, между прочим, тоже много работаю и в варьете хожу не часто. Бьюсь об заклад, Лиспет и Джим ходят туда постоянно.

– Не думаю.

– Но все же чаще, чем мы.

– Да…

– Ну и отлично.

Примми становилась все настойчивее. Ей хотелось сходить в мюзик-холл с матерью, чтобы не быть там одной и затем, чтобы исчезло смутное чувство долга перед ней. Она посмотрела в маленькое сморщенное лицо матери, острые скулы покраснели от лопнувших сосудов, губы сжались в тонкую прямую линию.

– Если Лиспет останется, – проговорила она обреченно.

– Останется. – Примми поняла, что произнесла это чуть ли не с угрозой, и добавила: – Она может позвать Джима. Они могут представить, что уже поженились, и провести семейный вечерок.

– Хм.

Миссис Дилкес была совершенно уверена, что Примми шутит, но шуток она сама не понимала, не ценила и поэтому решила не обращать внимания.

– Значит, с этим – все. – Примми взяла вещи и направилась к лестнице. – Встретимся здесь?

– Никаких других мест я здесь не знаю, – отозвалась мать ледяным тоном.

Примми поднялась по узкой лестнице. В их доме номер 15 по Гроув-Роуд была одна комната на первом этаже, за ней крошечная кухня. Наверху было две комннаты. Когда они жили здесь все вместе, Лиспет, Примми, Сэм и Фрэнк занимали одну комнату: девочки спали на одной кровати, мальчики на другой. У родителей и Эдди была другая комната. Теперь здесь оставались только Лиспет и Эдди. И у Лиспет была отдельная комната. Как заметила Примми, Лиспет постаралась. Она навела лоск на старую потертую мебель, расставила фарфоровые фигурки, на изъеденной сыростью стене висел красочный горный пейзаж. Вторая кровать исчезла. Это означало, что теперь здесь царство Лиспет. Примми отлично понимала, что сестре не понравится ее присутствие.

Примми поставила сумку в угол возле узкого гардероба. Она не стала ее распаковывать, поскольку никакой необходимости в этом не было. Подошла к немытому окну и посмотрела на маленький дворик позади их дома, а потом на соседский. И справа и слева – один и тот же пейзаж. Одинаковые дворики, посыпанные песком, огороженные потемневшими кирпичными стенами. Про себя она отметила, что можно с легкостью определить, в каких домах все по-прежнему в порядке, где есть мужчина, где, по крайней мере, минимум домашнего уюта. У таких домов были разбиты небольшие клумбы, сейчас без цветов, но все же опрятные и ухоженные, у других росла живая изгородь или расползшийся по стенам вьюн. Двор Дилкесов зарос травой. Среди хлама и потрескавшегося цемента торчали большие кусты чертополоха. Раньше, когда садом занимался мистер Дилкес, во дворе росли капуста, картофель, красивая развесистая герань.

Примми печально подумала, что на самом деле она любила своего беспомощного, отчаявшегося отца. В ее жизни было не слишком много хорошего, но всеми ее лучшими днями она была обязана Альберту Дилкесу. Этот веселый, нежный человек отчаянно нуждался в любви. И не его вина была в том, что он не мог найти себе работу. Временная работа в доках была слишком непостоянна. Только мастер на все руки мог работать там ежедневно. Остальных же отправляли на все четыре стороны. Неудивительно, что это подавляло его. Отец был веселым, покладистым и чересчур добрым. Он не опустился до мелких краж, как случалось со многими, а просто становился все более беспокойным и распущенным. Мрачная апатия покидала его только на время пьянства, после чего он впадал в ярость. Примми особенно запомнились два случая. Однажды, после того как жена устроила ему очередной скандал, Примми села рядом с ним на крыльцо, и он показал ей фотографию: маленький овальный портрет молодой женщины.

– Знаешь, кто это? – спросил он, протягивая ей карточку.

– Не знаю.

– Попробуй догадайся. – В его голосе слышалось и веселье, и отчаяние одновременно.

Примми легко догадалась по его тону.

– Должно быть, мама, – предположила она.

Он кивнул и убрал фотографию в карман, не спеша, задумчиво.

– Правильно, твоя мать.

– Она была такой красивой.

– О да. Она была красавица, Лили Мастерз. Мне всегда нравились женские имена, обозначающие цветы. Поэтому тебя и назвали Примроуз.

Примми смутилась, но постаралась скрыть это. Она чувствовала, что ей надо остаться с отцом, выслушать его. Но после долгого молчания, во время которого он печально смотрел вдаль, отец сказал лишь:

– Никогда не забывай, Примми, какой была твоя мать.

– Не забуду.

Она покачала головой, отец похлопал ее по коленке и побрел в кабак, насвистывая «Лили из лагуны» – свою любимую мелодию. Теперь Примми подумала о том, что Лиспет не назвали именем цветка. Она появилась на свет слишком поздно.

Второе воспоминание было связано с собакой. Миссис Дилкес устроила мужу скандал за то, что он отдал остатки мяса забежавшей к ним во двор бродячей собаке. Это было совершенно несчастное животное: рахитичное, жалкое, давно брошенное, если у него вообще когда-то был дом. Миссис Дилкес не вынесла вида пса, пожиравшего жир и легкое прямо возле задней двери ее дома. Женщина бросилась к собаке, животное тут же метнулось в дом, откуда его предательски вытолкали дети, и миссис Дилкес обрушила шквал ударов на голову мужа, который только съежился и отвернулся.

– Ты понимаешь, что скормил этой дурацкой собаке больше мяса, чем мы все вместе съедаем за неделю?! – вопила она, продолжая колотить его маленькими твердыми кулачками.

Это-то как раз мистер Дилкес понимал очень хорошо. Каждый день его сжигал стыд за то, что он не может обеспечить семью. Но после того, как он накормил собаку, ему стало немного лучше. Это существо было настолько несчастно, что нуждалось в его помощи и принимало эту помощь с нескрываемой благодарностью. Даже те небольшие деньги, что мистер Дилкес пропивал в кабаке, зарабатывала его жена и давала ему их не по доброте, а потому, что хотела доказать окружающим, что они живут не хуже других. Продажная любовь в глазах собаки была бальзамом для израненной гордости Альберта.

Примми вздохнула и отвернулась от окна. Она считала, что все эти давние, не связанные между собой события и сделали ее такой, какой она была теперь. И в то же время ей казалось, что все эти события не имеют к ней никакого отношения, словно они произошли в другом месте, в другое время и даже в другом мире.

Примми спустилась вниз и около часа играла с Эдди в домино, пока мать гладила и пила чай. В шесть часов, как и было обещано, вернулась Лиспет. Примми поднялась и подошла к сестре, чтобы, как всегда, поцеловать ее.

– Здравствуй, Лиспет.

– Здравствуй, Прим, как доехала?

– Спасибо, хорошо.

– Здравствуй, мамочка.

«Мамочка». Лиспет, на которую можно положиться. Примми видела, как Лиспет поцеловала мать, но не Эдди. Тот, не поднимая глаз, смотрел на домино и, склонив голову к самому столу, тяжело дышал. Лиспет сняла пальто, шляпку, перчатки и положила их на спинку стула.

– Как ты? – спросила Примми, пока Лиспет наливала себе чай. – Выходишь замуж? Поздравляю.

– Спасибо, мы так счастливы.

– Мама говорит, у вас есть где жить.

– Да, верно. У нас прекрасная маленькая квартирка, недалеко от родителей Джима.

– Замечательно.

Миссис Дилкес бросила на стол отутюженную скатерть, фишки домино разлетелись во все стороны. Эдди принялся собирать их по одной в коробку. Примми встала, чтобы помочь ему. Лиспет стояла у окна и маленькими глотками пила чай. Она была пухлой и бледной, ее темные вьющиеся волосы были собраны на затылке. Ее простодушное лицо могло показаться веселым, если бы не постоянное выражение непоколебимой уверенности в своей правоте. Ее походка, вся ее коренастая фигура, казалось, должны были принадлежать женщине в возрасте. Примми принялась раскладывать вилки и ножи, и тут в ней вспыхнула злобная юношеская обида.

– Думаю, мы с мамой немного развеемся вечером, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я свожу ее в варьете. Ты ведь побудешь дома? – Она продолжала выполнять задуманное, не глядя на Элизабет, но, судя по паузе, последовавшей за этим, ее сестра была шокирована. Так ей и надо.

– Мм? Что ты сказала? – переспросила она, выпрямившись и уперев руки в бока.

Миссис Дилкес была занята. Она бросала ломтики ветчины на сковороду и не собиралась принимать участия в этом разговоре. Обеспокоенная Лиспет указала на склонившегося над столом Эдди:

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться с ним?

– Только один раз. В конце концов, мама сидит с ним постоянно.

– После чая должен зайти Джим…

– Надо же, как хорошо. Значит, вы неплохо проведете время с ним. Я имею в виду, что тебе не придется здесь скучать.

– Я не…

– Большое спасибо, Лиз.

Примми подошла к матери и заглянула ей через плечо.

– Пахнет хорошо.

Таким образом Лиспет пришлось выкручиваться самой, и на бедного Джима была яростным шепотом обрушена продолжительная тирада в дверях на холодном крыльце, и его выпроводили домой. Очевидно, присутствие Эдди не подтолкнуло Лиспет к романтическим свиданиям. Но Примми не почувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. Хлопот Эдди не доставлял. Его усадили за какое-то вязание, снабдив большими спицами и шнуром, и он был совершенно спокоен.

Они ушли в семь. Представление начиналось в восемь, и в театр они поехали на автобусе, после чего немного прошли пешком. В мюзик-холле Примми купила два четырехпенсовых билета на балкон. Как она решила, суета и беспорядок трехпенсовой галерки – это слишком для женщины такого возраста и с таким неуравновешенным характером, как у ее матери, и ей не хотелось омрачать вечер сценами, которых можно избежать. Их места оказались несколько с краю, но сцену было видно хорошо. Зал был полон. Внизу, под ними, покачивалось целое море голов, шум голосов сливался в теплый обволакивающий рокот.

Примми критически оглядела мать. Она выглядела совсем неплохо в своем длинном двубортном пальто и шляпе, напоминающей по форме цветочный горшок, на которой спереди красовалась некогда яркая искусственная чайная роза. Осунувшееся лицо пожилой женщины напоминало обезьянью мордочку. Эту самую шляпку она надевала по случаю бриллиантового юбилея старой королевы, когда на Грейв-Роуд был большой праздник. Тогда прямо на тротуаре стояла шарманка, дворняга, одетая в красный пиджак, танцевала под эту музыку вместе со всеми остальными. Можно было войти в любой дом, поесть и выпить, и миссис Дилкес наготовила бутербродов с ветчиной и фруктовый пирог к чаю. Это был счастливейший день, и шляпка с розой очень подходила к розовой блузке и полосатой юбке. У Альберта Дилкеса тогда была работа, и на какое-то время жизнь была покрыта обманчивым глянцем благополучия.

Представление началось. Примми заглянула в программку. Обычный набор номеров: жонглеры, акробаты, клоуны. Первая строчка обещала, что будет петь Соловей Темзы, она же Виктория Хаббард. Примми удобно устроилась на своем месте и приготовилась наслаждаться выступлениями. Это было несложно. Звучала плавная мелодичная музыка, публика тепло встречала артистов, и даже неудачные номера не подвергались критике и получали право на существование. У «Летающих счастливчиков» оказались черные наваксенные усы, лихо закрученные кверху, и костюмы, украшенные блестящими стекляшками. С разной степенью ловкости они прыгали сквозь обручи, через столы, друг через друга и, наконец, с детских качелей, после чего они образовали умопомрачительную живую пирамиду, простоявшую ровно столько, сколько требовалось для аплодисментов, и потом рассыпавшуюся как карточный домик. Драйтон Даблдей – «Вы так еще не смеялись» – оказался неимоверно толстым. Его номер заключался в том, чтобы быть неуклюжим, но всегда, казалось в самый последний момент, избегать неприятностей. Его большое грузное тело постоянно на что-то наталкивалось, выписывало пируэты, пролетало пушечным ядром с одного конца сцены на другой под восхищенное зрительское «Ух!», но страшного падения так и не случилось, хотя все его ожидали и даже надеялись. Молодой человек великолепно пропел тенором несколько серенад, в том числе «Лили из лагуны», во время которой Примми старалась не смотреть на мать, а вслед за ним на сцену вышла Мейбл Хайд, актриса в летах, которая скрипучим голосом прочла два трагических монолога, оба длинные и неимоверно мрачные.

К тому времени, как на сцене появилась Виктория Хаббард, зрители были в приподнятом настроении. Но Соловей Темзы превзошла все ожидания. Она была чем-то похожа на Мэри Ллойд, чем успешно пользовалась. Подвижная дама с большим бюстом, уже начавшая полнеть. Но сейчас, в белой тонкой кисее, вся в розах, с блестящими глазами и голосом тонким, как у ласточки, она была каждому невестой или любимой дочерью: заставляла задуматься, но ни к чему не понуждала, была соблазнительной и веселой, чуть развратной и трогательно сентиментальной. Она словно держала всех на своей пухлой ладошке в белой перчатке. Напоследок она исполнила песню «Парень с галерки», и там, наверху, лица засияли, и в ответ вниз снежинками поплыли белые носовые платки. Миссис Дилкес сидела неподвижно прямо, но Примми показалось, что ее впалые щеки блестели от слез.

Примми с матерью, как и большинство зрителей, не остались смотреть биоскоп. После шумного и красочного варьете было неинтересно созерцать мерцающие черно-белые картинки, к тому же им надо было успеть на автобус. На улице было морозно. Дул пронизывающий ледяной ветер, и женщины, застегнувшись на все пуговицы, пошли быстрее. Примми вдруг почувствовала прикосновение к своей руке и услышала:

– Примми? Это?.. – Ветер унес в темноту окончание фразы.

Она остановилась и подняла голову. Ее глаза слезились от холода. Перед ней стояли двое, молодой человек и девушка. Оба улыбались, он доверчиво, а она словно что-то предвкушая.

– Простите… – Примми смутилась, не узнавая ни одного из них.

Она по-прежнему была под впечатлением шоу. Мимо пробегали люди, поеживаясь от ветра, стараясь поскорее добраться домой.

За ее спиной раздался хриплый голос матери:

– Я подожду тебя на остановке.

– Да, мама, хорошо.

Миссис Дилкес быстро ушла, а Примми снова посмотрела на молодого человека. Он был примерно ее возраста, почти такого же роста, со светлыми волосами. На нем были хорошо сидящий костюм, красная жилетка и шляпа с загнутыми полями. Несмотря на щегольский вид и закрученные усы, у него были приятное молодое лицо и чистые голубые глаза. Он улыбался ей так широко, сияя от гордости и удовольствия, что в конце концов Примми его вспомнила.

– Дик? – пробормотала она. – Дик?

– Он самый. Я же тебе говорил, что она вспомнит, – добавил он, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

Та энергично кивала, не сводя с Примми глаз.

– Она должна была вспомнить, – сказала девушка ничуть не смущаясь, – ты же так много о ней рассказывал.

Примми взволнованно улыбнулась.

– Правда?

– Он не раз вспоминал вас. Вы произвели на него неизгладимое впечатление.

Дик радостно рассмеялся.

– Прости, Примми, это моя жена Алиса.

– Очень рада. – Примми протянула ей руку, но Алиса шагнула к ней и поцеловала в щеку. Она была совершенно искренна в выражении своих чувств, но от этого Примми почувствовала себя старой.

– Мне кажется, что мы давно с тобой знакомы, – сказала Алиса, которую Дик обнял за плечи.

Примми смотрела на него. Он почти не изменился, по-прежнему был франтом. Он всегда следил за собой и уже в те далекие дни был из тех парней, что умели произвести впечатление на потенциального работодателя. Несмотря на его элегантный костюм и шляпу, Примми показалось, что он только вчера подошел к ней и заявил: «Я – Дик. А как тебя зовут?» Тот вечер был жарким, пыльным и ленивым. Уже надоевший приторный желтый цвет клонившегося к закату солнца золотил серый Детфорд. В тот день Примми тоже была выходная на Рейнлаф-Роуд. На ней было синее платье в белых цветах и широкий кружевной воротник. На самом деле она давно уже выросла из этого платья, оно выцвело, но все равно ей нравилось. Они погуляли, полюбовались лодками, плывущими по реке, съели одну на двоих сдобную булочку. Он проводил ее на Гроув-Роуд, и все ей казалось праздничным: и маленькие захудалые улочки, и люди, проходившие мимо, а они шли, купаясь в солнечном свете и улыбаясь друг другу. Потом они встречались еще несколько раз, когда Примми была выходная, но вскоре Теннанты переехали в Кент и встречи стали невозможны.

И вот сейчас Дик стоял перед ней: красивый, элегантный, улыбчивый, как всегда, в общем, он был хорош собой. Алиса, несомненно, считала так же, она не отпускала его руки из своей.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовалась Примми, желая показать, что совершенно незнакома с подробностями жизни Дика.

– У нас квартирка в Саутворке, прямо над гаражом.

– Над гаражом?

– Видишь ли, нам придется переехать в скором времени, – сказал он с улыбкой.

– У него свое дело, и достаточно прибыльное, – пояснила Алиса, восхищенно заглядывая ему в лицо.

Примми смотрела на них и ясно видела, как обстояли у них дела сейчас и как все будет лет через десять. Дик располнеет, станет немного самодовольным, но останется таким же приятным и веселым. А Алиса будет величественно представать рядом с ребенком на руках и с тремя или четырьмя детьми постарше, толкающимися у ее юбки. Они, трудолюбивые и богобоязненные, будут жить в достатке, соблюдая все правила домашней добродетели. И все это могло бы быть у нее.

– Как замечательно, – сказала она. – Мне следовало догадаться, что у тебя достойное дело в жизни. – Она взглянула на Алису. – Тебе повезло.

– О, я знаю, – ответила та.

Примми отметила, что она была симпатичной и напоминала Соловья Темзы, милая, красивая, хорошо сложенная и с жизнерадостной улыбкой. Она просто идеально подходила Дику.

– Я должна идти, – сказала Примми. – Мать ждет меня на остановке, если мы опоздаем на автобус, нам придется идти пешком.

– Передай ей от меня привет. – Дику всегда удавалось быть с миссис Дилкес в хороших отношениях, и он относился к ней лучше, чем она того заслуживала.

– Хорошо. Простите, что она убежала так быстро. Наверное, она тебя не узнала.

– Я не в обиде. Просто передай ей привет.

Примми повернулась, собираясь уходить, но Дик поймал ее за рукав.

– Ты приехала надолго? Сможешь прийти к нам в гости?

– Да, приходи, – поддержала его Алиса. – Это было бы здорово.

Примми замялась.

– Я приехала всего на одну ночь и уезжаю завтра же. Не думаю, что…

– Ради нашей старой дружбы… – Он одарил ее нежной искренней улыбкой. И именно эта улыбка все решила.

Она не пойдет.

– Прости, Дик. Это так мило с вашей стороны, но у меня в самом деле нет времени. Может быть, в другой раз… Счастливо! Была рада увидеться. – Она побежала, показывая им, что опаздывает на автобус, а в действительности чтобы поскорее с ними расстаться. Слезы, теперь уже не только от холода, текли по щекам, высыхая на холодном ветру.

Автобус уже подошел, мать была в середине очереди. Она никак не отреагировала на появление запыхавшейся Примми. Они вошли в автобус. Миссис Дилкес устроилась на заднем сиденье, Примми встала напротив нее, неудобно прижавшись к ее острым коленям. Она надеялась, что мать решит, что холод – причина ее покрасневших глаз и носа. Но когда несколько пассажиров сошли и Примми смогла сесть рядом с матерью, миссис Дилкес сказала:

– Я тебя предупреждала, что нечего время терять, когда у тебя были шансы.

– Так ты занешь, кто это был?

– Конечно. Единственный парень в округе хоть с какими-то манерами. Ты для него слишком проста.

– Неправда. Просто мне надо было уехать из города.

– Если бы ты хотела, то пообещала бы скоро вернуться, и он бы тебя ждал. А теперь он нашел себе другую и, судя по всему, неплохо живет.

– У него свой гараж. В Саутворке.

– Вон как. Я знала, из него выйдет толк. Ладно, это тебе хороший урок.

– Ты ничего не понимаешь.

Примми сказала правду. На самом деле Дик никогда не интересовал ее. Находясь с ним, она всегда смотрела куда-то вдаль, мимо него. Сейчас она плакала не по Дику, а по ушедшим дням, по тому легкому флирту и тусклому лондонскому солнцу, по сладким булочкам и платью в белых цветах и оттого, что ей хотелось чувствовать себя нужной. Сейчас она не нужна никому: ни Теннантам с их либеральным мышлением, ни здесь тем более. Она была сама по себе.

– Ты никогда не знаешь, что тебе надо, – продолжала ворчать миссис Дилкис. Происшедший случай давал ей возможность не выражать благодарность за этот вечер.

– Замолчи, ма. – Примми вдруг надоели придирки матери. – Думай лучше о своих делах.

– Очень хорошо. Я именно так и сделаю. Очень хорошо. Я буду молчать. Не волнуйся.

Обе они погрузились в свои мысли и больше по дороге домой не проронили ни слова.

Когда они добрались до Гроув-Роуд, в доме было темно. Лиспет и Эдди спали. Миссис Дилкес взяла керосиновую лампу, а Примми зажгла свечу, и они, по молчаливому согласию, сразу же отправились наверх.

Лиспет спала, слегка приоткрыв рот и уютно свернувшись на кровати с латунными спинками. Ее вьющиеся волосы разметались по подушке. Примми, дрожа от холода, переоделась в хлопковую ночную рубашку и залезла на кровать с другой стороны, но тут же услышала, как мать ходит по своей комнате, ругаясь сквозь зубы и что-то бормоча время от времени. Примми, падая от усталости, выбралась из кровати и, стараясь не обращать внимания на холод, выглянула за дверь.

– Что случилось?

– Эдди намочил постель.

– Я тебе помогу.

Примми снова зажгла свечку, вошла в комнату матери и поставила ее на засаленный плетеный столик у кровати. В тусклом дрожащем свете она разглядела полулежащего Эдди. В комнате пахло мочой, но Примми, спавшая многие годы на одной кровати с младшими братьями и сестрами, не была брезгливой. Она была привычна к подобным ночным происшествиям. Ей стало совершенно ясно, что мать здорово разозлилась. Эдди смущался. Она подошла, чтобы помочь ему встать с кровати, но, поразившись, остановилась.

– Что это?

Он был привязан к кровати. Привязан не крепко, но так, чтобы не мог встать. Старая грязная бельевая веревка тянулась через его живот под кровать и снова выходила наверх, где была завязана. Этого вполне хватало, принимая во внимание, что у него было плохо с координацией движений. Примми стала возиться с узлом. Она не могла вспомнить, когда последний раз так злилась.

– Это Лиспет сделала? – яростно прошипела она.

– А кто же еще? Пересади его сюда, на мою кровать. Я поменяю простыню.

Казалось, мокрое белье расстроило миссис Дилкес куда больше, чем веревка.

– Она часто так делает? А ты?

– Я не делала этого никогда в жизни.

Миссис Дилкес сразу же уловила осуждение в голосе дочери, но, честно говоря, она не видела ничего особенного в этом. Способ был хорош, как любой другой, чтобы удержать Эдди на месте. Так он не мог причинить себе вреда, правда, к сожалению, он намочил постель. И это уже было плохо. Ей стоило большого труда научить Эдди пользоваться горшком, и теперь все ее старания могли пропасть даром.

Примми развязала веревку и помогла Эдди подняться. Он смотрел на нее, у него был жалкий вид. Он смущался, ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым, сам не зная отчего. Примми усадила его на край второй кровати и поцеловала в щеку.

– Все в порядке, Эдди, – сказала она, стараясь успокоить его, убирая у него со лба прядь волос. – Все в порядке.

Миссис Дилкес сняла простыню с потертой кушетки, стоявшей в углу, Примми помогла ей застелить постель, сделав это быстро и умело. Затем они снова уложили Эдди, Примми направилась к двери.

– Никто, кто бы он ни был, не имеет права так поступать, – убежденно сказала она, уверенная в своей правоте.

– Я не делала этого ни разу в жизни, – раздраженно повторила мать.

Примми ей верила. Несмотря на все ее грехи, миссис Дилкес нельзя было обвинить в недостатке здравого смысла. Она могла предвидеть последствия подобного поступка. Но было совершенно ясно, что если она этого и не оправдывала, то по крайней мере допускала, что другие могли время от времени пользоваться этим методом. Однако винить ее в этом нельзя. Она, как умела, заботилась об Эдди, ее было не в чем винить.

– Спокойной ночи, ма, – сказала Примми и вернулась в свою комнату.

Она легла в постель и лягнула Лиспет в пухлый зад.

– Ой, тише ты, Прим, осторожно! – Голос был сонным и недовольным.

Примми лежала неподвижно, натянув одеяло до подбородка. Лиспет заворочалась, кровать затряслась.

– Лиспет.

– Мм?

– Ты поступила с Эдди жестоко.

– Ах, ты об этом… Он даже не заметил.

– Но он намочил постель. На него было жалко смотреть. Привязывая его, ты лишаешь его возможности сделать что-нибудь для себя. Это эгоистично.

– С ним все в порядке…

Было очевидно, что Лиспет снова засыпает.

– О, черт! – Лицо Примми исказили гнев и отчаяние, и она с головой укрылась одеялом. – Тупая корова.

На следующий день Примми встала рано и, оставив сестру храпеть, собрала вещи. В сумке лежало кружево: чистое, аккуратно сложенное, ни разу не надетое. Ей было некуда в нем ходить. Перед уходом она решила поискать одну вещь, напоминание о былом, фотографию матери в молодости. Миссис Дилкес и Эдди были на кухне, поэтому она быстро и бесшумно порылась в буфете на втором этаже, но не нашла ничего. Не было ничего, связанного с отцом, словно он никогда не существовал. Никаких следов. Она, расстроившись, взяла свои вещи и спустилась вниз. Миссис Дилкес не выразила ни удивления, ни досады по поводу ее раннего отъезда. Эдди сидел за столом и жевал хлеб, запивая его чаем. Примми подошла и положила руки ему на плечи. Он продолжал жевать. Его глаза были пусты. Этим утром он был «плох», и не следовало ждать от него проявления любви. Она сжала его плечи.

– Присматривай за ним, мама.

– Я разве этого не делаю? – Миссис Дилкес оскорбилась.

Примми подошла к ней и поцеловала ее в худую щеку. В конце концов, это правда.

– Да, конечно.

– Ты еще приедешь к нам?

– Да, наверное… – Примми замялась. На самом деле она не сказала еще миллиона слов буквально обо всем. Но теперь уже не было времени, и поэтому сказала только о самом главном: – Если не смогу приехать в ближайшее время, пришлю деньги, как обычно.

– Хорошо.

Примми вышла из дома. На улице было по-прежнему холодно, на Гроув-Роуд завывал поднявшийся еще вчера ветер, он гнал пыль вдоль низких изгородей и ворошил мусор в канавах. Примми про себя простилась с этим домом, она знала, что больше не вернется сюда. Она не могла притворяться, даже перед собой. Прошлое не давало ей покоя. Теперь она должна стать самостоятельной. Но хорошо было бы найти ту фотографию.

Тея подняла руку и протерла запотевшее стекло.

– По-моему, приехали, – сказала она. – Далси!

Далси открыла глаза и повернула голову, не поднимая ее со спинки красного плюшевого сиденья.

– Что ты говоришь?

– Мы подъезжаем. Иди посмотри.

– У меня нет сил. Который час?

– Давно за полдень.

– А мне казалось, уже наступил следующий год. – Далси опять закрыла глаза.

Тея снова выглянула в окно. Поезд с грохотом мчался по железному мосту. Под ними простиралась вдаль широкая река. Дунай был вовсе не голубым и далеко не живописным, а серым и неспокойным из-за обилия талых вод. Вдалеке виднелась неровная линия зданий Вельса, который стоял чуть в стороне от берега.

Пожилая пара, севшая в Венский экспресс в Лиенсе, расположилась в уголке. Теперь они поднялись и засуетились со своими сумками и пальто. Их попутчики казались веселыми и отдохнувшими. Тея зажмурила глаза. Они опухли и покраснели от усталости. Одежда была несвежей и помятой. Ее охватила паника. Поезд подходил к вокзалу. Колеса надрывно стучали, а они по-прежнему сидели на своих местах, как два надгробных памятника. Внезапно она ощутила прилив энергии, Тея встала и сняла одну из сумок с багажной полки. Их сундук, с которым еще предстоит повозиться по прибытии, был сдан в багаж, но вся ручная кладь была здесь, и вытаскивать вещи на платформу придется своими силами. Тея потрясла Далси за плечо:

– Далси, ради бога, шевелись хоть немного. Через минуту мы приедем.

– Хорошо, хорошо, не суетись.

– Да пошевели ты хоть пальцем.

Далси нехотя поднялась. Она не любила путешествий, считая поговорку «путешествовать лучше, чем приезжать» чистой ересью. Поездки наносили вред ее тщательно подобранным туалетам, в которых она все равно не могла блеснуть в обществе. Далси была не из тех, кто находил проплывавшие за окном пейзажи, пусть даже незнакомые, восхительными, и ей не удавалось сосредоточиться на книге больше чем на полчаса. Следовательно, дискомфорт усиливался и скукой. А это путешествие было длительным. Утомительно длительным. С парохода они пересели на поезд, доставивший их накануне вечером в Париж. Она бегала за своей энергичной сестрой, пока не нашли Венский экспресс. И с тех пор скука развеивалась лишь немного на остановках, где можно было подышать воздухом и походить по перрону станции, которые (как заметила Далси) ничем не отличались друг от друга. Пару раз они сходили в вагон-ресторан, хотя и не были особенно голодны. Несмотря на то что половина путешествия приходилась на ночь, это не приносило существенного облегчения, поскольку Далси так и не могла толком заснуть. Энтузиазм Теи вызывал у нее восхищение. Она могла восторженно показывать на названия станций многочисленных платформ: Женева, Цюрих, Мюнхен, Зальцбург, после чего с интересом начинала листать свой путеводитель. После Лиенца она даже попробовала поговорить по-немецки с пожилой парочкой попутчиков, пока Далси с мученическим видом перекатывала голову по подушке сиденья. Не столько потому, что эти типичные тевтонские бюргеры совершенно ее не интересовали, сколько желая показать, что она не знакома с их ужасным гортанным языком.

Мучения начались в тот момент, когда они сели на паром. Море было неспокойно, судно раскачивалось, из-за чего Далси, всю дорогу стеная, просидела в салоне первого класса с белым как мел лицом, в то время как Тея изучала все вокруг. Теперь Далси медленно приподнялась и посмотрела в зеркало, висевшее напротив нее. Ужасно. Лицо осунулось, глаза заспанные, волосы встрепанные. Она надела шляпку, яростно пряча под нее спутавшиеся пряди.

Австриец помог Тее снять чемодан и спросил:

– Чем еще могу быть полезен?

Взятые из разговорника английские фразы были сдобрены сильным венским акцентом. Как он успел сообщить Тее, они с женой ездили в гости в Лиенц к своей замужней дочери.

– Nein, danke[3]. Нас должны встретить. Вы и так нам очень помогли. – Тея улыбнулаь и поклонилась, как китайский мандарин, выражая свою благодарность и доброжелательность. Она физически ощущала, что врожденная британская сдержанность бросается всем глаза, делая ее отличной от окружающих.

У их попутчика были добрые глаза и тонкие с проседью усы, он приподнял шляпу на прощание.

– Тогда мы вас оставим. Желаем хорошо отдохнуть, – сказал он, остановившись у двери, пропуская вперед свою дородную жену.

– Спасибо, – с чувством произнесла Тея.

Ей отчаянно захотелось удержать его, упросить потерпеть ее общество еще несколько минут, как бы обеспечивая им безболезненный переход из спокойствия поезда в незнакомый мир, но она, конечно, не могла позволить себе ничего подобного.

Экспресс с грохотом, шумом и скрежетом подошел к перрону вокзала Франца Иосифа. На платформе замелькали фигурки людей, словно картинки в синематографе, все меленее и меленее по мере того, как паровоз, выпуская клубы дыма, подходил к концу перрона, где со вздохом и остановился. Тея и Далси, взяв вещи, вышли в узкий коридор, где уже медленно двигалась очередь пассажиров. Оказавшись на платформе, они поразились, как все вокруг отличалось от того, к чему они привыкли. Звучащая речь сильно отличалась от немецкой. Даже свет, проникавший сквозь потемневшие стекла купола станции, казался чище и ярче, чем дома.

Девушки стояли на платформе: две молодые англичанки, приехавшие за границу. Поставив чемоданы на землю, они с любопытством огляделись по сторонам. Тетя Джессика написала в последнем письме, что ее сын Джозеф встретит их у поезда. Но Тея никогда его не видела и, следовательно, не представляла, кого искать в толпе. Вдруг она вспомнила:

– Сундук! Я найду носильщика, а ты стой здесь и жди Джозефа.

Тея торопливо пошла по платформе к багажному вагону. Далси угрюмо смотрела, как она, бурно жестикулируя, объясняется с носильщиком. Тот, в свою очередь, кивнул, пожал плечами и посмотрел по сторонам. У Далси упало сердце. Боже! Их сундук потерялся, а с ним и вся приличная одежда. Все вокруг поплыло и растворилось в набежавших слезах.

Но в этот момент раздался голос:

– Мисс Теннант?

Далси поспешно обернулась, вытирая глаза. Сказать, что появление Джозефа фон Криффа ее приятно удивило, значит не сказать ничего.

– Я надеюсь, вы – мисс Теннант? – повторил он, мило смущаясь.

– Да, да, это я. – Далси приободрилась. – Меня зовут Далсимер. Далси. Добрый день.

– Как я рад, что нашел вас наконец.

К своему удивлению, Далси отметила, что он вовсе не похож на коренастого молодого человека в очках и тирольской шляпе, как она ожидала. Вместо этого перед ней стоял лейтенант Первого Кайзеровского кавалерийского полка Джозеф фон Крифф. Он склонился над ее рукой, радуясь, что наконец нашел ее. Джозеф был в военной форме, изящной фуражке (которую теперь держал на согнутой в локте руке), кителе с высоким воротником, идеально сидевших на нем бриджах и высоких начищенных сапогах, при сверкающих шпорах и сабле. Все это было восхитительно. Далси, заглянув в его серые глаза, на лишнюю секунду задержала руку в его ладони, чувствуя, что жизнь еще может наладиться. При одном условии.

– Сестра пошла разыскивать наш сундук, – сказала она.

– Я уже взял ваши вещи, – ответил Джозеф, указывая на стоявшего чуть поодаль носильщика, рядом с ним на тележке лежал их багаж.

– Господи, какая радость. – Далси одарила их обоих очаровательной улыбкой.

– А как выглядит ваша сестра? – поинтересовался Джозеф, вглядываясь в толпу.

– Вот она!

Далси указала на спину Теи, заметив ее клетчатый плащ. Она быстро куда-то шла, расталкивая пассажиров, за ней бежал маленький носильщик.

– Я скажу ей, что у нас все в порядке. – Джозеф поспешил за ней.

Далси видела, как он взял Тею за руку, снова улыбнулся, поклонился, представившись, и указал на сундук. Тея громко рассмеялась в ответ. Она всегда была слишком бесхитростна.

Тее же казалось, что она очутилась на сцене, где шла немецкая оперетта, и что ее спаситель вот-вот прижмет руку к сердцу и запоет, сообщая восхищенным работникам станции о том, что он должен ехать на войну, но сердце свое оставит здесь. Теперь он снова надел фуражку, взял Тею под руку и повел обратно к Далси.

– Экипаж ждет, – сообщил он.

Сестры, как ягнята, побрели за ним сквозь вокзальную толпу. Повсюду были люди в военной форме: богемские и моравские драгуны, венгерские гусары, венские пехотинцы, саперы, разведчики, егеря – «императорские одежды» во всем своем радужном великолепии. Плюмаж покачивался, словно гребешки экзотических птиц. Звенели шпоры, сабли отражались в начищенных сапогах. Первым и самым ярким впечатлением Теи об Австрии было то, что австрийцы – нация военных.

На привокзальной площади Джозеф посадил девушек в экипаж, погрузил чемоданы и дал кучеру какие-то указания по-немецки. Потом он сел напротив них, снял фуражку и аккуратно положил ее рядом с собой, после чего оглядел гостей.

Не без удовольствия Джозеф отметил, что обе были хороши собой. Одна изящна и свтловолоса, как куколка. Он уже не раз убеждался, что женщин подобного типа следует остерегаться. Они кажутся хрупкими, словно дрезденский фарфор, но на самом деле – вероломные и расчетливые хищницы. Вторая девушка была совершенно иной. Ее красота более необычна, непреклонна. Лицо озаряли ум и отличное настроение. Во взгляде была прямота и открытость. Ее улыбка, манера держаться заставили Джозефа забыть о той осторожности, что он обычно испытывал при общении с девушками.

– Как доехали? – спросил он, всем видом выражая живой интерес, и, звякнув шпорами, закинул ногу на ногу.

– Ужасно!

– Великолепно! – хором ответили они, и все рассмеялись.

– Вы, должно быть, устали?

– Не особенно, – сказала Тея. – Может быть, немного утомлены обилем новых впечатлений.

– Конечно. – Он понимающе кивнул.

Тее ее кузен казался самым красивым мужчиной из всех, кого она встречала. Всю жизнь ее отношения с молодыми людьми расстраивались из-за того, что они были объектом пристального внимания и оценки отца. Иначе получилось лишь с Джеком Кингсли, который не нуждался в оценке. Сейчас перед ней сидел человек, очаровавший ее своим присутствием и имеющий безупречную внешность настоящего героя.

Джозеф фон Крифф был высок, элегантен, военная форма придавала ему несколько лихой вид. У него были пшеничного цвета волосы и усы, светло-серые глаза. Но даже если не обращать внимания на его внешность, от него все равно веяло настоящей силой, словно от изображения молодого римского императора на монете. Был лишь один небольшой недостаток: маленький белый шрам в уголке рта под нижней губой, от чего лицо казалось уязвимым. Он кашлянул, Тея поспешно отвела взгляд, осознав, что таращится на него.

– Честно говоря, – сказал он с едва заметным акцентом, – я попросил кучера провезти нас по Рингштрассе, прежде чем поехать домой. Это не будет слишком после столь утомительного путешествия? Это не займет много времени.

– Нет, нет. Замечательно, – откликнулась Тея. – К тому же это поможет хоть немного освоиться в Вене, перед встречей… – Она замялась, боясь показаться невежливой, словно не хочет встречаться с членами его семьи.

Но он поднял руку, прогоняя ее смущение.

– Я понимаю.

Тее показалось, что он действительно ее понимает, и она была благодарна ему за это.

Далси смотрела в окно. Впервые с тех пор, как они выехали из дома, она проявила интерес к окружающему миру.

– Мы снова едем по мосту! – восликнула она. – Это опять Дунай?

– Нет, на этот раз Дунайский канал, – ответил Джозеф. – Сейчас мы выедем на Штабенринг, а потом на Ринг-штрассе, она проходит вокруг Старого города. Мы практически объедем старую Вену.

Несколько минут все молча смотрели на проплывавшие за окном виды.

– Парк, – послушно объявил Джозеф, хотя в этом не было необходимости. Они проезжали мимо прекрасных садов.

Дорога была чрезвычайно широка. По обе стороны в два ряда росли деревья, на которых едва начали распускаться листья. Они разделяли бульвар на зоны для пешеходов, трамваев, гужевого и моторного транспорта. За деревьями тянулась бесконечная процессия величественных зданий в стиле барокко, похожих на важных дам на приеме. Тея почувствовала на себе взгляд Джозефа и поняла, что ей следует высказаться по поводу очарования города.

– Восхитительно, – сказала она. – Очень величественно.

– Величественно, да, конечно, – согласился Джозеф, словно собираясь добавить еще какой-то эпитет.

Он хорошо говорил по-английски, но фразы были немного официальны, и только по этому можно было понять, что английский язык ему не родной.

– Расскажите, что это за здание? – попросила Тея.

Она это сделала не столько из любопытства, сколько понимая, что Джозефу будет легче, если он почувствует, что чем-то полезен. Они наклонились друг к другу. Его сапоги скрипнули, Тея уловила запах лакированной кожи и обратила внимание на то, что его усы чуть закручены вверх, отчего он часто подносил руку к верхней губе и разглаживал их.

– А как же я? – Далси не на шутку обиделась.

– Ох, простите! – Он встал и указал ей место напротив Теи. – Я сяду напротив, – добавил он таким тоном, будто собирался защитить ее от дракона.

Далси села, и он оказался рядом с Теей, время от времени показывая на здания, мимо которых они проезжали, или отвлекая их внимание еще на что-нибудь находящееся по другую сторону Рингштрассе. Тее казалось необычным такое обилие величественных строений вдоль их маршрута. Здание Государственной оперы (не самое большое, но прекраснейшее здание оперного театра в мире, по мнению Джозефа)… Дворец Афины, богини мудрости, где располагался парламент… Императорский театр… Музей естествознания и Художественная галерея, стоящие друг напротив друга и взирающие на памятник императрице Марии Терезии… Новый Хофбург, напоминавший счастливую улыбку, унаследовал все пропорции своего старого двойника: полуколонны и сомкнутые ряды окон… Немного дальше – Хельденплац…

– Площадь Героев, – перевел Джозеф.

Они повернули головы. Просторная площадь, украшенная двумя конными статуями.

– У нас гораздо больше героев, – добавил он, улыбнувшись. – Статуи героев – печальное зрелище. Площадь очень красива в мае, когда цветет сирень. Отличное место для прогулок.

«В мае». Два этих коротких слова снова напомнили Тее и Далси о том чудовищном шаге, который они сделали. До мая еще долгие недели, сейчас начало апреля. Сирень даже не собирается цвести, и все же они ее увидят и проведут здесь, вдали от дома, целые месяцы. В Кенте будет еще холодно, весна там не такая ранняя, как здесь. Венеция будет пить чай в библиотеке, Эдгар – читать вечернюю газету на сиденье автомобиля у станции Брумли, за Вязовой аллеей на ветру будут кланяться и вскидывать головы светло-желтые нарциссы.

Здесь же воздух уже был весенним. Они свернули на Рингштрассе, и вдруг хлынул теплый грибной дождь. Над затейливыми крышами появилась несказанно красивая радуга. Слева из арки массивного здания показалась кавалерийская колонна. Весь транспорт, включая и их экипаж, уважительно остановился, давая дорогу всадникам. Тея смотрела на их профили под высокими остроконечными шлемами, на лошадей с выгнутыми, как у лебедей, шеями и развевающимися хвостами, на сильные руки, сжимающие вожжи. Все звуки улицы потонули в цокоте копыт.

Когда они проехали, экипаж плавно тронулся, Джозеф указал на большое здание.

– Казармы Россау, – объявил он. – Можно сказать, мое рабочее место.

– Вы в отпуске? – поинтересовалась Далси.

– В увольнении, но не в отпуске. Пока, – пылко ответил он, словно радуясь, что сестры спросили о нем лично. – Но скоро буду. Так что к вашим услугам.

Он склонил голову, и Далси подумала, что если бы он сейчас стоял, то непременно щелкнул бы каблуками. Она видела это зияющую пропасть между ней и ее венским кузеном. Ее радостные надежды, возникшие в первый момент их встречи, блекли с каждой секундой. Он был обходительным, добрым, несомненно красивым, но недоступным. Далси чувствовала себя рядом с ним совсем ребенком. Ей казалось, что он по своей натуре не одобрит некоторых черт ее характера, изменить которые она была не в силах. Сейчас, глядя на Джозефа, сидевшего рядом с Теей, склонившего свою златовласую голову к ней, Далси испытывала обиду, раздражение, и еще ей было ужасно одиноко.

Они проехали по улице Скоттенринг и затем резко свернули вправо в Старый город, проехали по Зальцгриц и снова свернули на тихую улочку, в жилой квартал. Тея поняла, что они находятся в богатом районе. Прекрасные дома в стиле барокко, стоявшие по обе стороны улицы, напоминали скорее дворцы. Тея облизнула губы и тяжело сглотнула. У нее в голове пронеслись слова отца: «Там вы будете жить так, как живут они, я думаю, великолепно… И от вас потребуется вести себя подобающе…»

– Приехали, – сказал Джозеф.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Суфражистка – участница женского движения за предоставление женщинам одинаковых избирательных прав с мужчинами.

До свидания. До встречи (фр.)

Нет, спасибо (нем.).