Владимир Нестеренко Енисейский губернатор

Часть первая

1

В ухоженной родовой усадьбе Степановых разливался майский аромат цветущего сада. На втором этаже дома, где находились комнаты для отдыха и сна, несмотря на позднюю ночь, светло от горящих свечей в канделябрах, к тому же довольно шумно. Раздавались мужские и женские восторженные возгласы, и среди них прорезался тонкий младенческий крик. От него был в восторге барин Пётр Семёнович. В просторном бежевом халате с широкими рукавами он держал перед собой свёрток байковых тёплых пелёнок, дородный и ладный, с усами подковой и уже серебристыми, возвышенно говорил:

– Дай наглядеться на тебя, наследник мой, будущий гвардеец Преображенского полка. Благое потрясение – появление твоё на свет божий. Вижу, в глазах степановская синева ясного неба, а в голосе нотки властные! Знать, и в теле нашенское здоровье?! Весу в тебе, чай, почти четверть пуда! – Пётр Семёнович удовлетворенно смотрел на красное сморщенное личико младенца, в откинутые с головы пеленки.

– В нашу породу, батюшка Пётр Семёнович! – весело отозвалась стоящая рядом крестная, заглядывая в сверток, вытягивая шею и поправляя старомодную длиннополую юбку зелёного цвета с позументом по борту. Минутой назад она вынесла младенца от роженицы на показ, бережно передала в руки отцу. – В нашенскую породу, долгожителей. Людей мудрых и сердечных, домовитых!

На несколько минут воцарилось молчание от умиления отца семейства, его родной тёти-крестной да стоящих в стороне слуг, ожидающих приказы и готовых с рвением выполнить их. Скорее всего – накрыть стол, чтобы вкусить на радостях крепкой водки.

– Бери его, матушка крестная, да неси к мамаше. Чай, Александр откушать грудь материнскую желает. – Отец передал сына своей тёте. Та ухватисто приняла и добавила:

– В тебя небось младенец. Помню, такой же голосистый был. На моих руках рос. Пеклась о тебе до самой службы государевой. Ныне, правда, иные порядки пошли.

– Ступай, крёстная, ступай да дай знать, можно ли мне проведать Пелагею Степановну[1]. Ты хоть и доносишь о добром здравии, да сам взглянуть хочу. – В осанке барина появилось что-то новое: гордое выражение человека, знающего себе цену не только статью, но и мужскими достоинствами.

Пётр Семёнович Степанов – ветвь старинного рода Степановых, вышел в отставку из армии несколько лет назад в чине премьер-майора, долго служил надворным советником и козельским городничим. Часто наезжал в своё родовое имение в Зеновке Калужской губернии. Достатку был невеликого, но, отличаясь бережливостью, сумел отстроить в живописном местечке на берегу небольшой речки Переходни, впадающей в Угру, просторный дом с высоким крыльцом, четырьмя колоннами, светоносными широкими окнами с расписными ставнями. Любитель до красоты, как природных пейзажей, так и домашнего уюта, зал и гостиные он отстроил с художественным вкусом, просторные, с прекрасным паркетным полом, современными обоями. Обставил дорогой мебелью, выполненной известными мастерами, развесил иконы, портреты предков и императоров. Золочёная бронза люстр и канделябров с обилием свечей, в сочетании с хрусталём и цветным стеклом создавали волшебное свечение, поражая своей необычностью впечатлительных гостей.

По модной тогда европейской архитектуре поднял второй этаж с комнатами отдыха для гостей. Весь дом получил жёлтый окрас, как символ достатка. С мезонина открывался широкий и живописный вид на реку с буераками, на которой он создал с помощью местных жителей каскад прудов. В них богато завелась водоплавающая птица. Гуси и утки там паслись со всей деревни, а в зарослях рогоза гнездились перелётные кряквы, чирки, величавые турпаны. Залетали длинноносые цапли. Пруды полнились рыбой. Тут тебе карась, щука, язь, плотва. Имелся линь и карп. Бывало, дворовые мужики брали рыбу пудами, а карпа лавливали полупудовыми, чем немало гордился Пётр Семёнович перед гостями из Серпейска, Козельска да Мещовска.

Пётр Семёнович, опять же по тогдашней моде, а он бывал в Пруссии как участник Семилетней войны, насмотрелся на добрые германские порядки по устройству усадеб, разбил у себя парк из различных пород деревьев. С особой любовью относился к елям и пихтам – с вечной зеленью – как символ неувядания. Имелись на усадьбе добротные хозяйственные постройки для скота и зерна, пекарня и баня с жаркой каменкой. Мечтал хозяин поставить на усадьбе церковь. Но не позволяла казна, издержанная на дом и обустройство усадьбы.

Маятник на старинных часах, украшенных позолотой, отсчитывал уж утренние часы. Утомленный ночными сутолоками чуткий дом просыпался. Заря разливалась на востоке, торопя дворовых людей браться за свои обычные дела. Заиграл рожок пастуха, собирая деревенское стадо на выпас. А Пётр Семенович всё сидел в столовой с крёстной, пил водку, радуясь сыну, и от того, видимо, не пьянел.

– Соберу, матушка, на крестины всех своих старинных приятелей по службе, всех Кашталинских, их вон какая рать неисчислимая, – говорил барин несколько заплетающимся языком с бравой веселостью, разглаживая усы, – да так отведём крестины моему наследнику, чтобы помнились нам на всю жизнь, а гостям надолго.

Захмелевшая от вина крёстная мать – что редко случалось ранее – соглашалась с таким устройством крестин внучатого племянника, да только лишь однажды заикнулась, как бы впросак не попасть, поскольку поиздержалась казна на обустройство усадьбы, да, знать, Кашталинские в стороне не останутся.

– Вот-вот, матушка крёстная, отпишем им приглашение. Дяде Пелагеи обер-церемониймейстеру – персонально. Он состоятелен, раскошелится. Пелагея не раз говаривала мне о щедрости Матвея Федоровича.

– Сказывают добры люди, что щедр он от удач в карточных играх, оттого и состояние нажил приличное. Только Пелагее не нравится упоминание о карточном пристрастии дяди. Сама она бережлива, изрядно бойка, помогает тебе вести хозяйство, – говорила крёстная нараспев. – Вот уж год как я вдовая, у вас живу, вижу, как у Пелагеюшки лежит душа к делам хозяйственным, не в пример мне.

– Да будет тебе принижать свою персону. Твоя усадьба продолжает доход нести и теперь. Жалко, сына нет у тебя.

– В том и печаль моя, батюшка, по смерти своей завещаю имение дочерям, да тебе, крестнику, долю. Ты знаешь мои намерения.

– Спасибо, крёстная, коли так.

– Как же иначе, родимый. Один ты у меня остался по мужской линии, есть к кому голову приклонить, скуку развеять. Мои дочери всё по столицам с мужьями, где мне за ними угнаться.

Разомлевшая от выпитой водки крёстная, в радости от долгожданного события, от своей щедрости к племяннику с благоговейным и восторженным трепетом смотрела на счастливого Петра Семёновича, погружая себя в это чувство.

Утро щедро сыпало светом в окна столовой, но в доме господствовали покой и тишина. Бесшумно, едва не подметая сарафаном пол, в столовую вплыла прислужница, приблизилась к столу и шепотом молвила:

– Спят благостно и роженица, и младенец, батюшка Пётр Семёнович, – к здравию!

– Вот и славно. – Пётр Семёнович перекрестился. – С божьей помощью всё ладом справится. Идем и мы почивать, крестная, а коли что – шумнут нас. Благословенен сей день в судьбе нашей, Господь подарил нам минуты счастия, крестная. Уповаю на его милость, – Пётр Семёнович поднялся с тяжестью из-за стола, упираясь на него руками, и грузными шагами, пошатываясь, удалился в опочивальню.

2

Юному Александру Степанову исполнилось шестнадцать лет, пять из которых он воспитывался при Московском университетском благородном пансионе. В него поступали мальчики 9—14 лет, весьма подготовленные, из знатных дворянских семей. История создания пансиона проста: 26 декабря 1778 года в сотом номере «Московских Ведомостей» впервые было напечатано «Объявление об учреждении вольного Пансиона при Императорском Московском Университете». Учреждение пансиона произошло по инициативе русского поэта, писателя и драматурга эпохи Просвещения Михаила Матвеевича Хераскова, куратора Московского университета. С этого дня начался прием, в первый год было зачислено всего несколько человек.

Популярность заведения быстро росла, и через несколько лет воспитанников стало более двухсот. Изменялись и условия проживания. Часть воспитанников-дворян были переселены из университетского здания в отдельный двухэтажный деревянный дом. Пансион показателен тем, что, не имея возможности предоставить всем желающим казённое содержание, университет с открытием пансиона дал возможность ученикам получать это содержание за плату, вносимую родителями ежегодно. Она зависела от рода обучения и условий проживания в пределах от 80 рублей и более в год. Ученики посещали занятия университетской гимназии, знания получали, равные с программой университета – лучшего заведения страны. Программа была широчайшая, как общеобразовательная, так и с уклоном к военной, статской, придворной и дипломатической службам. Педагоги были высочайшего класса, большинство из них составляла профессура по русской и зарубежной словесности, математике, истории, естественным наукам, архитектуре, иностранным языкам. Примечательно было и то, что дети шли сюда после занятий с домашними гувернерами, проходили предварительные испытания, в ходе которых выяснялся уровень подготовки, определялось индивидуальное обучение для будущего воспитанника. Планка, как правило, была высока, зачислялись дети весьма одаренные, к числу которых относился Саша Степанов с широким зачатком незаурядной грамотности, первоначальных знаний иностранных языков и любознательности. Мальчик за пять лет прекрасно преуспел в науках, начинал писать стихотворения, как и многие его однокашники, и входил в учреждённое литературное общество «Собрание воспитанников университетского Благородного пансиона», первым председателем которого был поэт, основоположник романтизма в русской литературе Василий Андреевич Жуковский.

Имея весьма широкие взгляды на современность, юноша не мог не прислушиваться к надвигающимся переменам. Престарелая императрица Екатерина Алексеевна уж больше всего находилась в своих покоях, борясь со старостью и недугами – предметами бурной её деятельности, готовилась к передаче престола своему любимому внуку – старшему сыну Павла Петровича – Александру. Придворные ждали обнародования манифеста об отстранении Павла от престола, заключение его в эстлядском замке Лоде, о провозглашении наследником Александра. Слухи эти разнеслись по Петербургу с быстротой молнии, перекочевали в Москву, напрягая предстоящим событием придворные круги и состоятельное дворянство, в число которых входила и матушка – Пелагея Степановна Степанова, в девичестве – Кашталинская. Однако не все екатерининские царедворцы были преданы императрице с амбициями недооценённых и ущемлённых вельмож, каковым оказался кабинет-секретарь Александр Андреевич Безбородко, имеющий симпатии к наследнику Павлу. Манифест, написанный, по существу, Безбородко, оказался в его сильных, властвующих руках. Пока великий князь ждал своей участи, нервничая и бегая в своем замке, ломая руки и стеная, Александр Андреевич бумагу сначала затормозил, а затем уничтожил. Этот, можно сказать, смертельный шаг Безбородко был достойно оценен Павлом. Граф Безбородко повелением воцарившегося наследника становится светлейшим князем, получает высший чин канцлера и фактически до своей кончины в 1799 году руководит внешней политикой империи.

Несмотря на сложное восхождение на трон нового монарха Павла I, императорский престол оставался прочен. Исчезали, как тени, прежние фавориты, появлялись новые с иными взглядами на устройство общества, особенно двух его слоев: дворянства и крестьянства. Находясь в постоянном противоречии с матерью и удаленный ею от управления, Павел, имея блестящее образование, сорокадвухлетний возраст, пропрусские взгляды на устройство общества, люто ненавидя императрицу, вопреки своему отрицательному отношению к реформаторским преобразованиям, совершал их. Подчас непопулярные, но необходимые для развития государства с европейским уклоном, для снижения гнета основной народной массы – крестьянства.

Воспитанник Благородного пансиона Степанов, как и многие его развитые сверстники, пристально следил за развитием событий в столице. Одобрительно был встречен новый закон о престолонаследии. Он подвёл черту под столетием дворцовых переворотов, сотрясающих общество с запрещением женского правления в России. Появилось жёсткое требование перехода короны по мужской линии – отца к сыну, и учреждено регентство. На почве блистательного правления Екатерины Великой определенные круги видели опрометчивые шаги императора Павла в устоявшейся финансовой системе и внешней политике, как бы в отместку заведенным порядкам своей матери. Кулуарные обсуждения пресекались, сея недовольство и разногласие.

Александр Степанов в университетском пансионе считался одним из способных воспитанников. Он уже показал себя в упражнениях изящной словесности и тянулся к старшим учащимся, готовым более определенно высказываться по различным вопросам. Среди них образовался круг персон, увлечённых творчеством Карамзина, внесшего живую струю в историческую словесность и в целом в русский язык, а потому мечтающих стать историками и писателями. Многие вели дневники, занося в них не только факты событий в стране, но и свои суждения.

В танцевальном зале с паркетным полом, со скромными люстрами, где по расписанию должен состояться бальный урок, звучат настройки музыкальных инструментов, кучками стоят молодые люди, перебрасываясь необязательными репликами, шутками. Иные отпускали остроты в рифмованной форме в ожидании балетмейстера. Танцы для них желанны. Каждый с увлечением оттачивал свои движения, доводя их до лёгкого изящества. На ногах у них туфли; узкие брюки ярких многочисленных расцветок; тёмного цвета жилеты, расшитые золотой или серебряной нитью, чаще со стоячим воротником, с золочёными пуговицами по всей длине. Жилеты броско контрастировали с белоснежным жабо или сорочками. Поглядывали: где же затерялся подающий надежды поэт Степанов, никак оттачивает рифмы, чтобы с азартом игрока и мастерством актёра выложить их перед собравшимися однокашниками. Открылись двери, и в зал влетел рослый, одетый в синий жилет взволнованный Александр. Всякое собрание студентов, не управляемое педагогом, напоминает вулкан, который выбрасывает лаву впечатлений, вопросов, страстей, мнений. Вот и сейчас молодые люди находились в таком состоянии. Окинув взглядом сверстников, Степанов хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание, с задором и важностью миссии, присущими юношам, сказал:

– Господа, мне посчастливилось прочесть в списках мнение о новом времени губернатора и литератора-мемуариста Федора Петровича Лубяновского. – Оратор подался вперед, энергично взмахнул руками, воображая, какое впечатление он произведёт. – Я цитирую: «Нельзя было не заметить с первого шага в столице, как дрожь, и не от стужи только, словно эпидемия, всех равно пронимала… эта эпоха уже имела свои названия. Называли её где так требовалось: торжественно и громогласно – возрождением; в приятельской беседе, осторожно, в полголоса – царством власти, силы и страха; в тайне между четырёх глаз – затмением свыше».

– Что это значит в твоём толковании? – раздались вопросы. – В чём смысл приведённой цитаты?

– Не вздор ли сея сентенция?

– Думаю, грядут большие перемены в правлении, многие устои будут поколеблены.

– Пожалуй, Степанов прав: отпущены на свободу вольнодумец-радикал Радищев[2], просветитель Новиков[3], – поддержал приятеля будущий выпускник пансиона Павел Бобрищев-Пушкин. – Этот жест сулит свободомыслие. Посмотрим, что нас ждёт впереди.

– Многие европейские мыслители считают, что человеческое общество устроено неверно. Людьми правит алчность. Богатство – первостепенный признак значимости человека. Богат – значит, достоин высоко стоять над остальными. Кто ему создает это богатство? Низшее сословие в непосильном гнете. – Это говорил один из самых начитанных воспитанников последнего класса Николай Бобрищев-Пушкин[4] – старший из братьев.

– Начитался Радищева! Что ж ты не отказываешься от денег, что присылает тебе папаша? – вспыхнула, как порох, насмешка.

– Не хочу быть белой вороной. «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева посчастливилось прочесть в списках. Он прав: гнет в России непосилен, а просвещение народа в загоне. Отсюда мы отстаем от Европы по многим направлениям и, в частности, в литературе.

– Вы недавно были в восторге от Карамзина, – возразил Степанов.

– Он – да, кумир. По пальцам сосчитаю наших поэтов и романистов. Сумароков, Державин, Княжнин, Новиков. Их труды далеки от шедевров европейских словесников. Величайшие Петрарка, Данте, Шекспир, Филдинг, Сервантес, Мольер, Монтескье, Вольтер, Руссо, Дидро, и список можно продолжить – творили до нас. Они просвещали народ с великой силою, и там нет такого бесправия. Во многих странах есть конституция.

– Оратор жестоко ошибается: там свирепствовала святая инквизиция, пылали костры, сжигая еретиков. Оттого там народы покладистые, – раздался возглас из толпы воспитанников. – Православие не допустило таких шагов.

– Тем мы и счастливы. При Анне Иоанновне её фаворит Бирон навязал элементы инквизиции. Темные личности под возгласы «Слово и дело!» хватали первых попавшихся граждан на улицах и волокли в пыточную, вздергивали на дыбу. Впредь никто не застрахован от десницы императора. Его реформаторская рука уже чувствуется.

В зале разразился настоящий гвалт возмущения, одобрения, иронии и даже свиста в адрес оратора как порождение беспечности от малых лет, недостаточной информированности о событиях, их прозрачности или, наоборот, затенённости, попросту от зелено-молодо в мышлении. Большинство из них, как и Степанов, соглашались, что они на пороге перемен.

Молодых людей, как и всё вольное дворянство, ждало ущемление прежних прав, данных императором Петром III. В частности, указ 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» освобождал дворян от обязательной государственной службы. Желаешь служить – пожалуйста: иди в армию или занимай стол чиновника. Эта самая грамотная прослойка российского народа задавала тон в управлении государством, писала законы, стояла на страже монаршей власти, но дворянин мог и вовсе не служить, а жить за счет своего имения. Император Павел увидел, как пагубно сказываются данные вольности на развитие институтов страны, и отменил этот указ. В Жалованной грамоте аннулировал статью, запрещающую применять телесные наказания к дворянскому сословию. Отныне введены телесные наказания за убийство, разбои, пьянство, разврат, служебные нарушения. Такая позиция была одобрена юношами: честь, дисциплина, безупречная служба императору и Отечеству – незыблемы. Однако, неоднозначно, вызвав серьезную оппозицию в дворянстве.

– Ждите, господа, как вас вместе с мужиками будут сечь розгами, – раздался чей-то насмешливый голос.

– Веди себя по уставу – никто не посягнет на твою личность, – послышалось возражение.

– Мой дядя – действительный тайный советник – отмечает падение нравов и дисциплины, – высказал свое мнение Степанов, – свободомыслие не должно идти в разрез с честным служением Отечеству. Мы должны приветствовать реформы императора и не торговать своей честью.

Юный Александр был близок к истине. Павел I перечеркнул многие екатерининские уклады. Он заставил дворян служить, навел строгую служебную дисциплину в канцеляриях, коллегиях, департаментах, сам начиная трудиться в шесть часов утра, подавал пример усидчивости, не терпел расхлябанности и опоздания на службу чиновников и своих приближенных. Сенаторы вынуждены вести заседания, решая различные государственные вопросы, реализацию преобразований императора с восьми утра. Самовольной отлучки государь не терпел и контролировал распорядок дня. Увидев казну, почти опустошённую, повелевал экономить во всем: на стройках, где казнокрадство процветало с особым размахом, урезать разросшиеся аппетиты в армии, на флоте, стремиться к миру, а не к войнам.

– Земель у нас намерено, – убеждал он своего приближенного Безбородко, – дай, Господь, сил на обустройство их. Вот куда надобно тратить казну: на новые производства, на просвещение, на возрождение страны – согласно европейским веяниям.

Имея, как и государь, прусские настроения, как им казалось, передовые, Безбородко соглашался в отношении экономии, однако осторожно советовал сохранять армию и флот, поскольку усеченная Европа с множеством малоземельных государств (среди них есть сильные) постоянно будет стремиться оттяпать от России кусок пожирнее и посолиднее. Стремясь вникнуть во все мелкие и крупные государственные дела, проводя ряд реформ, император не довел большинство до конца. С одной стороны, не имея силы и размаха Петровского мышления, талантливых помощников, с другой – не успел. Возрождение страны захлебнулось в дворянском несогласии и в его крови.

Юношам пансионата сложно охватить полноту и значение реформ. Однако их благочестивые помыслы не могли быть нарушены, хотя новый закон императора о вольном дворянстве вызвал разноречивые толки. Дворяне, формально записанные в полки сержантами с рождения, получали жалованье, даже если они не служили. Дармовую кормушку император прикрыл. Отныне предписывалась обязательная государева служба. Она повелевала встать в строй, где бы шестнадцатилетний барин ни находился, исключая военное училище. Вместо лейб-гвардии Преображенского полка Александр Петрович Степанов был зачислен в Московский гренадерский полк. Никакие связи не могли тому препятствовать. Не окончив полный курс пансионата, владея тремя иностранными языками и солидным багажом общеобразовательных знаний, он без сожаления отбыл в расположение полка. Полную экипировку обеспечила его матушка Пелагея Степановна. Молодого человека воодушевляла романтика военной службы в чине прапорщика. Особенно то, что он вместе с полком окажется в действующей армии фельдмаршала Суворова, которая продвигалась в Италию для военных действий с французами.

Получив краткосрочный отпуск, Александр отправился в свое имение. Поездка запомнилась тем, что усадьба благоухала. Энергичная Пелагея Степановна, расширив свои владения селом Шалово (впоследствии Троицкое), продолжила его благоустраивать: особенно парк с дорожками, клумбами, беседками. Средства пополнялись также от новых купленных деревень. В Зеновке поставила каменную теплицу для оранжереи, торгуя в любое время года живыми цветами, развела объёмный фруктовый сад, дающий хорошие доходы, на реке поставила мельницу, которой с благодарностью пользовались люди со всего околотка. Особенно шумно и даже торжественно съезжались на помол крестьяне осенью, выстраивалась длинная очередь. Здесь встречались давние знакомцы, родственники. Мужики доставали из сумок харчи, самогон, крепко выпивали, и над речкой, прудом летели сочные разговоры, прибаутки и частушки под аккомпанемент балалайки, под дробь ложек, а то и гармоники.

Окружные помещики дивились предприимчивости барыни. Иные старались подражать ей в хозяйствовании, где в основу был положен строгий учет хозяйки за развитием производства и экономия полученных средств. Находились и такие, что желчно завидовали.

Самое главное, что тронуло Александра – матушка заложила на усадьбе церковь, как мечтал покойный отец, а рядом с ней поставила дом на каменном фундаменте. Он стоял величаво в окружении плодового сада, высокий и светлый, с танцевальным залом, просторной столовой и множеством комнат для семьи и гостей на втором этаже. Поездки с матушкой по хозяйству заканчивались обильными застольями с целью подкормить ребенка перед дальней и неизведанной дорогой. Вся пища готовилась со своего хозяйства, кроме сахара и кофе. Различные салаты, мясные, рыбные и молочные блюда, легкие фруктовые и ягодные наливки, медовуха, ароматные зеленые чаи. Запало в душу сетование матушки на прерванное обучение и ослабление многих позиций дворянства, что загудело неодобрительными нотками с далеко идущими последствиями.

– Видит Бог: посягнул на наши устои государь. Что бы на это сказал твой покойный батюшка? – говорила Пелагея Степановна сыну в уединении.

– Он-то слыл покорнейшим слугой Отечества, – в спокойном тоне отвечал сын. – Это главное качество человека, маменька. Его завет мне таков, и не премину его блюсти.

– Вот и славно, будь достоин его памяти. Однако беспокоит манифест о трехдневной барщине.

– О такой реформе я не наслышан, маменька, поясните.

– Да как же, родимый мой, имение наше расширено, даёт солидный доход. Ко мне едут иные управители взглянуть на дела мои. Да теперь что станет? Я не могу принудить мужиков и баб работать на благо хозяйства более трех дней в седмицу, а уж не говорю по воскресеньям и по праздникам в страду. Их в году за двести дён. Мужикам отменена хлебная повинность, прощена недоимка подушной подати. Велено к мужику милостиво относиться.

– Что ж, маменька, надо управляться в дарованные дни. В пансионе я тяготел к естественным наукам, а они вырабатывают для земледелия иные возможности. В шотландских и прусских землях появляются новые плуги с широким захватом пашни, металлические долговечные бороны и даже жатки хлебов по старинному галльскому методу. С ними работа лучше спорится, а людей занято меньше.

– Ходят и у нас такие разговоры меж помещиками, только надеяться на новинки нам пока не приходится. Мне бы тебя на хозяйство поставить, да не судьба.

– На меня, маменька, не рассчитывайте. Я теперь офицер. В отставку могу выйти только после годовой службы.

– Служи успешно. Бог даст, выйдешь в высокое начальство, как твой благоверный дядюшка. Вспоминаешь ли его добрым словом?

– Непременно, маменька. Как же иначе? Он наш благодетель!

– Силу Матвей Федорович набрал неимоверную. Ныне он сенатор Правительствующего Сената. Заслуги его перед Отечеством отмечены всеми орденами, какие только есть в государстве Российском, вплоть до ордена Святого Александра Невского, пожалованного ему императором Павлом. Всегда он выглядит со здоровым румянцем на лице, любит пешие прогулки и ароматические ванны. Но стал хворать, скорее всего, от расстройств в карточных проигрышах, хотя чаще удачлив. Не люблю я его таким. Гляди и ты – не увлекись картами! Игроки хищны и безжалостны. Разорят.

– Не беспокойтесь, маменька, я к картам холоден, увлекаюсь изящной словесностью, изучением языков. Подлинное богатство – знания, маменька, а не деньги.

Пелагея Степановна осталась довольная сыном, увидела в нём отражение своего энергичного характера, возмечтав либо военную карьеру, либо отставку и управление разросшимся хозяйством.

Побывав напоследок на могиле отца, поклонившись ему, под благословение матушки с солидным денежным кушем Александр вернулся в полк, который собирался выступить в поход и влиться в основные войска фельдмаршала Суворова, двигающегося в Италию. Дивизиям предстояло пройти тяжелейший путь через альпийские перевалы, вступить в сражения с более боеспособными силами французов, нежели турки, и оказать решительную помощь австрийцам.

3

Война для судеб человеческих – непредсказуемая злодейка. Сегодня ты жив и считаешь обыденным делом то, что видишь солнце, зеленые деревья, своих товарищей по оружию, слышишь их голоса; завтра ты ранен и страдаешь от потери крови и боли, а жизнь твоя на волоске, ты всё же цепляешься за неё, молишь Бога продлить дни, пусть и в муках; часто видишь трупы тех, с кем только что принимал пищу и шёл в атаку, и тебя охватывал холод страха, поскольку ты мог оказаться убитым и вот так же лежать на земле… Глядя на трупы, ты невольно осуждаешь тех, кто бросил сюда солдат – это пушечное мясо, и тебя в их числе тоже за какие-то туманные интересы под эгидой за веру, царя и Отечество. Таких мыслей и ассоциаций у юного Александра Степанова пока не возникало. Он был захлестнут всеобщей наступательной эйфорией под рукой незнающего поражений фельдмаршала Александра Васильевича Суворова. Удивило то, что его вдруг определили ординарцем при князе Петре Ивановиче Багратионе, который командовал арьергардом в походе. Прапорщик Степанов рад служить в любом качестве, хотя где-то подозревал, что его выдернули из гренадерского полка не случайно, дабы сохранить юную жизнь. Он с радостью прибыл в штаб генерала, находившегося постоянно на острие атаки, стал выполнять его поручения, увязывая, как и другие ординарцы, тесный контакт с главнокомандующим через свиту старшего адъютанта полковника Сергея Сергеевича Кушникова. Степанов уж побывал в переделках на реках Адда и Треббия, открывавших дорогу к большому селению Нови – с сильным гарнизоном за крепостными стенами и резервами, что имели французские генералы.

Войска фельдмаршала стояли на отдыхе после шестнадцатичасового сражения. Солдаты переводили дух от стремительных атак на французские дивизии, восстанавливали силы. Погибших предавали земле, раненых лечили в полевых лазаретах. Интенданты пополняли запасы провианта, тягловую силу.

В главной квартире полководца, разместившейся в здании, отбитом у французов, людно. Офицеры составляли представления к наградам отличившихся в сражении, а сам фельдмаршал отписал императору Павлу Петровичу реляцию, в которой сообщал, что французы разбиты под Нови, где особо отличились генералы – князь Багратион и граф Милорадович.

Дело началось в пять часов утра 15 августа 1799 года. Утренний туман медленно рассеивался, мешал наблюдателям с крепостных башен вести обзор, и тут они услышали барабанный бой. Русские и австрийские батальоны выстраивались в боевые порядки, вынимали из чехлов знамёна. По диспозиции Суворова правый фланг под командованием австрийского генерала Павла Края с марша атаковал неприятеля у местечка Пастурано под Нови. Австрийцы потеснили французов, но генерал Жубер пошёл в контратаку и вернул утраченные позиции. Намереваясь развивать успех, Жубер был смертельно ранен. Войско возглавил генерал Моро. Он усилил левый фланг, но наступление не вёл. Австрийцы продолжили атаки с целью стянуть на левый фланг резервы и тем самым ослабить центр, по которому Суворов намеревался нанести удар русскими дивизиями.

Из главной квартиры к Багратиону и Милорадовичу полетели ординарцы с приказом: авангарду атаковать Нови. Багратион повёл на приступ десять батальонов – около двух тысяч человек, но был отбит. Сделав передышку, гренадеры и мушкетёры теми же силами пошли в атаку второй раз – и вновь успеха не имели. Третья атака вовсе не смогла развиться, поскольку французская дивизия Ватрена покинула крепость и со своего левого фланга атаковала авангард князя Багратиона. Генерал видел дружный порыв французов и организованно отошёл почти на три километра от занятых позиций.

– Вестовых ко мне, – приказал Пётр Иванович Багратион, глядя в подзорную трубу на противника. Его штабную палатку торопились разбить на выбранном генералом невысоком холме, с которого прекрасно просматривалась долина перед крепостью; видны стоящие чуть правее от него батальоны Милорадовича, пока не вступавшие в бой; и дальше в сизой дымке жаркого дня угадывались австрийские дивизии Павла Края, потесненные французами на прежнюю позицию, отбив у них местечко Пастурано.

К Багратиону немедленно подскочил прапорщик Степанов. Пётр Иванович узнал молодца по прошлой баталии у реки Треббии, улыбнулся, подал ему пакет, сказал:

– Господин прапорщик, вот реляция к фельдмаршалу, аллюр три креста, передайте через Кушникова. Сил у французов из показания пленных и местных жителей, а также наблюдений разведки значительно больше, нежели мы считали до начала сражения, – порядка тридцати тысяч. Нам требуется поддержка. Привезите мне ответ.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – пылко отвечал прапорщик, – чай, не в первый раз.

– Верю! – ответил генерал, глядя, как проворно вскочил на коня офицер, давая шпоры коню.

– Огонь – прапорщик! – услышав разговор, сказал подошедший генерал Милорадович. – На Треббии его хвалил Горчаков. – Вижу, француз стягивает силы на левый фланг. Этого фельдмаршал ждёт и ударит.

– Всё идёт по его дислокации. Успеет ли вестовой донести наши соображения?

Диспозиция союзников складывалась такова: у поселка Паццало-Формиджаро квартировал штаб фельдмаршала Суворова. В центре, выдвинувшись из поселка, стоял авангард генерала Багратиона. Слева от него, у реки Скривии, находился более многочисленный и сильный корпус генерала Меласа. За рекой у дороги сосредоточился корпус Розенберга. Основные силы австрийцев под командованием генерала Края стояли справа от Багратиона и Милорадовича, оседлав дорогу из Александрии.

В Нови стояли французы во главе с генералом Жубером. Он вытеснил из крепости русские войска. И стал укрепляться. Численность его войск определить достоверно не удалось. Предполагалось, что силы примерно равные, с незначительным перевесом союзников, что не могло быть решающим фактором, ибо осажденным изрядно помогают стены, и перевес атакующих должен быть изрядным. Однако французы знавали за фельдмаршалом Суворовым, своим знаменитым противником, штурмы крепостей часто вдвое, а то и втрое меньшим числом, чем обороняющиеся. Так бывало в Семилетней войне. Так бывало во всех турецких баталиях. Французы торопились укрепиться в крепости, сделать её неуязвимой с бдительным несением службы. Жубер разместил всю артиллерию на возвышенных местах с обстрелом всей прилегающей равнины, через которую неизбежно пойдет пехота и кавалерия на приступ, что в итоге станет решающим в отражении атак и деморализации войска противника.

Верный своей науке глазомера, Суворов придавал огромное значение разведке неприятеля: его численности, вооружения, обеспечения продовольствием и каков дух войска. Для этих целей он использовал различные сведения. Полученные от своих офицеров ставил во главу угла. Но требовал проверки собранных данных от местных жителей и пленных. Тщательно изучая все справки, делал, как правило, верные выводы и сообразно им ставил задачи войскам.

Под Нови информация о противнике сходилась к тому, что гарнизон в крепости значительно уступает силам союзников. Оказалось не так. В сложной и быстро меняющейся военной обстановке ошибки неизбежны. Отсюда последовали неудачи первых приступов авангарда. Фельдмаршал на такие действия реагировал мгновенно (что в дальнейшем получило название – разведка боем), учитывал сложившуюся ситуацию, взвешивал дополнительно полученную информацию, исправлял промахи перестройкой диспозиции со стремительным натиском. Что и случилось в сражении под Нови.

– Вот и ответ, князь, – сказал Милорадович, просматривая в подзорную трубу окрестности. – Мало того что прапорщик возвращается, но и фельдмаршал двинул дивизию Дерфельдена.

– Ударим и мы! – воскликнул Багратион. – Изготовиться к атаке!

На взмыленной лошади подскакал прапорщик Степанов, он соскочил с седла и подал пакет.

– Приказано ударить вместе с генералом Дерфельденом! – бойко рапортовал прапорщик. – Ударить стремительно штыком и огнем!

– Вы слышали, граф?! Полчаса на изготовку и – марш, марш!

– Батальоны готовы, ждут приказа!

– Отдавайте, граф! Вижу впереди солдат фельдмаршала! – воскликнул Багратион.

Во главе войск верхом на серой в яблоках лошади, обнажив саблю, ехал Суворов. Воодушевленные самим полководцем русские дивизии взломали ослабленный маневром Ватрена центр и вплотную подошли к стенам Нови. Завязался новый, пятый, приступ. В полдень Суворов ввёл в сражение корпус генерала Меласа численностью до девяти тысяч человек, приказав ему двинуться вдоль реки Скривии, затем ударить в тыл Ватрену.

Мелас двигался медленно. Суворов слал к нему гонца за гонцом, торопя и принуждая к решительному броску. Только через три часа дивизии удалось охватить правый фланг Ватрена. Командующий французской армией Моро уже не мог остановить этот манёвр… Центр французов был разбит. Теснимые с тыла, с флангов французы к 17 часам сдали Нови. Дивизия Ватрена, что весь день сдерживала разгром французской армии, была окружена и после ожесточённого сопротивления сложила оружие. Главные силы французов на левом крыле оказались под угрозой неминуемого окружения. Стремясь спасти войска от гибели, Моро приказал оставить позиции. Но отступление под натиском с фронта и фланга и перекрёстным обстрелом русских войск превратилось в бегство.

«…Сражение продолжалось 16 часов – сражение упорнейшее, кровопролитнейшее и в летописях мира, по выгодному положению неприятеля, единственное, – писал Суворов. – Мрак ночи покрыл позор врагов, но слава победы, дарованная Всевышним оружию твоему, великий государь, озарится навеки лучезарным немерцаемым светом».

Русских вместе с австрийскими солдатами пало более пяти тысяч, французов – более одиннадцати тысяч. Трофеями стала вся французская артиллерия. Генерал Моро спешно отвел оставшиеся войска к самому морю, расквартировав их в Генуе.

Покончив с реляцией, фельдмаршал порывисто встал из-за стола, обратил взор на князя Горчакова. Тот с почтением подал Александру Васильевичу список офицеров, представленных к награде. Суворов принял бумаги, пробежал по ним пристальным взглядом, воскликнул:

– Не жалеть, не жалеть орденов и лент доблестным воинам! Вижу, новые имена. Кто таков прапорщик Степанов?

– Штабной порученец – глаза и уши, ваше сиятельство, смел и решителен. Под огнём несколько раз передавал ваши приказы о ведении боя князю Багратиону.

– Какого же возраста ваши глаза и уши, князь?

– Самого юного.

– Вижу-вижу, – нахмурился фельдмаршал, – юноша, конечно, пылок. Такого надо держать за фалды для обуздания его пылкости. Таковы сами лезут на рожон! Представление ваше, князь, удовлетворяю с повышением чина прапорщику. Какие иные качества у молодца? Образован?

– Весьма, ваше сиятельство, увлекается изящной словесностью.

– Пришлите-ка его ко мне, взглянуть хочу. Устал отвечать на хвалебные оды. Давно приглядываю, кому бы поручить писать ответы.

Молодой офицер тотчас же был вызван в штаб и предстал перед полководцем. Выше среднего роста, с ломкой, но уже довольно прочно оформившейся стройной фигурой, доложил о своём прибытии громким юношеским голосом, сверля полководца острыми орлиными глазами. Из-под кивера выбивалась прядь кучерявых чёрных волос и подчеркивала яркий румянец на щеках – признак огромного волнения.

Фельдмаршал с интересом смотрел на бравого прапорщика. На его устах играла одобрительная улыбка.

– Наслышан о твоей отваге во время атак на неприятеля, наслышан, – сказал Александр Васильевич, поведя взглядом на стоящих тут же князей Горчакова и Багратиона. – Молодец! Узнаю себя в молодости. Произвожу тебя в подпоручики. – Он сделал жест рукой в знак молчания, на готовый порыв благодарности молодца, и продолжил: – Имеешь ли ты каллиграфический почерк, коим пишешь свои стихи?

– Так точно, ваше сиятельство, имею.

– Прочти нам что-нибудь из своих сочинений.

Кровь ударила в лицо Александру. Декламировать свои вирши в таком звёздном присутствии! Он знал, что фельдмаршал сам не чужд поэзии, ценитель страстный, но и резок в оценках.

– Сейчас думаю над одой о сражении под Нови. – Голос юноши взвился на высоту птичьего полета:

На перевале густо бьют мушкеты.Рой пуль взвился – то приступа приметы.В штыки ударил гренадерский полк,И пораженный враг умолк.

– Но дайте, ваше сиятельство, срок до завтра…

В штабе раздались дружные аплодисменты собравшихся офицеров в поддержку молодого дарования. Суворов, сверкнув очами и взмахнув рукой, одобрительно молвил:

– Смелые глаза – молодцу краса! Отпиши ответ на оду нашего союзника, только что полученную. – Фельдмаршал взял со стола лист, исписанный по-немецки, подал Степанову. – Но прежде замени эполеты и служи при мне. Подполковник Кушников, подайте сюда шпагу и орден Святой Анны. Сам приколю его на грудь нашему маленькому Демосфену.

Александр принял лист из рук Суворова. Он показался ему горячим, а следующее прикосновение рук полководца к груди, накалывающего под гром аплодисментов орден, снова бросило юношу в жар.

Однажды он едва не поплатился изгнанием из армии за свою самоуверенность и легкомыслие. Хотя полная вина на него не падала.

Общительный и остроумный Степанов приглянулся сыну фельдмаршала Аркадию Александровичу, почти своему ровеснику, не менее развитому и более независимому в поступках. Как несовершеннолетний он не допускался к военным действиям и, находясь в главной квартире фельдмаршала, скучал. После победных баталий в Итальянском походе войска выходили к швейцарским Альпам, стремясь прорваться через французские заслоны и соединиться с австрийскими дивизиями. Наступила короткая передышка с перегруппировкой сил. Аркадий предложил Александру увеселительную прогулку по Конскому озеру и на Изола-Белла. Время было опасное, и отлучаться никому не дозволялось. Предложение было принято, и молодые люди верхами отправились в путешествие. Не увидев за обедом сына, Александр Васильевич всполошился со всей пылкостью своей натуры, приказал разыскать отрока, взять его за фалды и привести в дом. Поиски оказались безуспешными. К тому же обнаружилось, что отсутствует и ординарец Степанов.

Блудные дети вернулись в расположение к вечеру, попав под справедливую грозу полководца. Александр Васильевич не стал выслушивать увещевание сына в том, что прогуляться на лошадях – его идея, и посадил проказника под арест. Едва Аркадий скрылся на гауптвахте, гневный фельдмаршал, бросая взор на штабных генералов, сказал:

– Прикажу высечь мальчишку и отпустить его к матери!

Степанов упал пред полководцем на колени:

– Ваше сиятельство, тяжелейше виноват и готов получить розги, но не отправляйте меня к матушке! Она не перенесёт моего позора!

Фельдмаршал увидел у пылкого юноши искреннее раскаяние за совершенный проступок. И не только: он увидел промелькнувший страх быть изгнанным из действующей армии, где юноша приобщился умом и сердцем к блестящему военному обществу, вершившему историю, стремившегося своим напором быстрее прекратить убийства, разрешенные войной и не считающиеся преступлением. Этот страх позора и неучастие в деле толкнул офицера на колени.

– Как вы могли соблазниться на предложение Аркадия[5]? Вы старше его. И теперь с заслугами перед Отечеством! И вдруг такое легкомыслие, такая проказа! – Александр Васильевич ущипнул себя за торчащий на голове седеющий хохолок, прошёлся взад-вперёд, всмотрелся в страдальческое и перепуганное лицо ординарца, читая на нём искреннее раскаяние, сказал фальцетом: – Только ради благоверной матушки, воспитавшей недурного сына, оставлю при себе. Посадить его на трое суток отдельно на хлеб и воду…

Доблесть молодого офицера засверкала с новой силой через месяц во время труднейшего перехода с боями перевала Сен-Готард и принесла ему чин поручика, командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Друзья прочили ему карьеру военного. Сам Александр тоже проникся к такой возможности с некоторым азартом. Впрочем, посылы были весьма реальными: на груди у поручика красовались два ордена, и сам он, несмотря на свою молодость, подавал редкую смышлёность в исполнении поручений.

Успешный прорыв сквозь кольцо французских дивизий, выход Суворова к австрийским владениям позволили освободить Италию от французского господства и вывести русские вооруженные силы из войны. Ситуация благоприятно складывалась для самой Австрии. Благодарные австрийцы ходатайствовали перед императором Павлом I о достойном поощрении генерал-фельдмаршала Суворова, сыгравшего ключевую роль в тяжелейших баталиях, доказав, что успешные французские войска Наполеона Бонапарта могут быть изрядно биты. Павел не заставил себя уговаривать и жаловал графу Суворову-Рымникскому титул светлейшего князя Италийского и присвоил высочайшее звание – генералиссимуса.

Эта весть застигла Суворова в армии. Войска стояли в безопасности на австрийской земле, но выглядели не лучшим образом: поредевшие батальоны от безвозвратных потерь убитыми, ранеными и больными, с частично пришедшей в негодность амуницией. Но дух был высок, оружие в исправности, и хотя силы утомлены, солдаты готовы вновь вступить в драку по первому приказу полководца, не знавшего горечи поражения во всех предыдущих баталиях, в каких ему довелось участвовать и командовать. Зная, что полководец бережёт каждого воина, солдаты возликовали от приказа о долгожданном отдыхе. Не покидая войск, генералиссимус отправил князя Горчакова в Баварию для устройства изнурённых дивизий на зиму и отдых. Вместе с ним отбыл поручик Степанов.

4

Обласканный Суворовым, с орденами и лентами на груди, полученными из рук генералиссимуса, молодой поручик не на шутку возгордился своей персоной и даже несколько оскорбился от назначения в адъютанты генералу Быкову – шефу Старооскольского мушкетерского полка, выведенного в резерв, и приуныл. Размышляя о скучной службе против той, что случилась в Итальянском и Швейцарском походах, затем в свите князя Горчакова по устройству в Баварии зимовки и отдыха русских войск, изнуренных сражениями и тяжелейшими переходами в Альпах, ничего не мог придумать и предпринять, кроме как выполнять наставление батюшки и самого полководца: «Служить Отчизне и государям в полную силу своих способностей». С тем и смирился. Спокойная служба располагала к чтению романов и виршей и всё больше подвигала его к стихотворчеству. Знание французского, итальянского, немецкого языков позволяло ему читать в подлинниках, а не в переводе произведения зарубежных авторов. Он не пропускал офицерские вечера, на которых читал свои стихи, получая иногда лестные отзывы, но и случалось – критику. Молодому офицеру завидовали: ослеплял блеск заслуженных орденов, покровительство самого Александра Васильевича Суворова и влиятельного дяди Кашталинского, к тому времени получившего чин действительного тайного советника и ставшего сенатором Правительствующего Сената. Александру прочили быстрый карьерный рост. Однако поручика больше всего занимала изящная словесность, о пристрасти к которой был наслышан шеф полка генерал Феодосий Михайлович Быков. Не сказать, что он был в восторге от таких упражнений молодого офицера, скорее, отнесся сдержанно. Молва о полковом поэте разнеслась по гарнизону и достигла слуха юной барышни Катерины Быковой. Разумеется, она не смела расспрашивать папеньку о молодом даровании, дабы не подвергнуть свою скромность осуждению. В то же время сама увлекалась чтением. Особенно нравились итальянские и французские романы, и слышала, что этот офицер свободно читает подобные сочинения в оригиналах.

Накануне Катерина жаловалась матушке: они сидели в светлице в обычных домашних и скромных платьях, барыня вязала из козьей шерсти джемпер, а барышня вышивала на пяльцах. Шел зимний вечерний час, солнце склонилось к горизонту, свет померк, и горничная запалила свечи в жирандоли, что стояла на столе, отливая при свете начищенной бронзой. Мать всё чаще стала замечать за дочкой, что та без интереса вышивает гладью и преображается, когда садится за чтение какого-нибудь итальянского романа в переводе на русский.

– Отчего же ты теперь не берёшься за чтение на итальянском в подлиннике? – как-то спросила генеральша.

– Матушка, да ведь я не доучилась, и вот уж скоро год как осталась без учителя. Словарь же, что у нас есть, я не могу использовать для перевода.

– Наша семья и ты хорошо обучены французскому. Он в большей моде, чем итальянский.

– Да, матушка, но мне больше нравится итальянский, его народные наречия. Я бы снова охотно взялась за его изучение.

– Коли у тебя такое неодолимое желание, сегодня же проси батюшку об учителе, а я поддержу.

За ужином того же дня, откушав, Катерина с жаром воскликнула:

– Ах, папенька, не могли бы вы подыскать мне учителя итальянского и французского языков, взамен заболевшего и выбывшего итальянца с французскими корнями мосье Жюльена. Как не хочется останавливаться на полпути.

– Всякое желание твоё в изучении наук и музыки я готов исполнить. Тем более что ты показываешь удивительные способности.

– Вы будете писать в Петербург?

– Охотно, но прежде я мог бы пригласить для упражнений моего адъютанта – поручика Степанова. Он показал себя весьма смышлёным не только в воинских делах, об отваге уж не говорю – герой, но в науках и языках. В штабе у фельдмаршала Суворова он на итальянском языке отписывал ответы на поздравительные оды в честь наших побед. Я приглашу его на урок. Впрочем, как ты знаешь, душа моя, скоро состоится вечер в честь моего юбилея службы в императорской гвардии. Он в числе других офицеров будет там непременно. Я представлю его, и коль окажется приятен, станешь брать у него уроки.

– Прилично ли посещать наш дом молодому офицеру? – высказала свои сомнения генеральша. – Хотя я на стороне просьбы Катеньки.

– Он прекрасно воспитан, матушка. Имея высокого покровителя в Сенате – Матвея Федоровича Кашталинского, иным он и не должен слыть. К тому же стихотворец. Я вам его представлю.

– Вот как любопытно! – изумилась Анна Васильевна, вынося из новости шаткое мнение относительно молодого офицера, намереваясь узнать у мужа подробности его жизни, но генерал не был склонен к рассуждениям и пересказам послужного аттестата и удалился в свой кабинет, оставив в загадочном состоянии жену и дочь.

В назначенный вечер для торжества зал с паркетным полом, натертым слугами до блеска, довольно просторного дома генерала заполнили офицеры, а также знатные люди города, в котором квартировал полк. Военный оркестр играл марши, создавая торжественность предстоящей церемонии знатного юбилея полкового шефа. Гости дружно собирались: сыпались приветствия, отдавались поклоны, дружеские рукопожатия. Шуму и говору прибавилось. Среди подавляющего числа офицеров, одетых в строгие мундиры, и штатских мужей во фраках особым светом выделялись их дамы, в нарядах согласно галантному веку – по европейской моде. На них пышные яркие распашные платья из шелка и муслина со стомаком – декоративной вставкой для корсажа, расшитой золотыми и серебряными нитями; высокие прически, преимущественно под белыми шляпками с вуалью! У иных головной убор из кружева и атласных лент, накидка-фишю, светлые перчатки с вышивкой, в руках непременно сложенный веер. Казалось, что каждая дама нарядней и прекрасней другой!

Зал высокими окнами выходил на юго-запад, днем здесь всегда светло и солнечно. В глубине его имелся будуар с дорогими безделушками и зеркалом, чтобы дамы могли поправить прическу и шляпки, стояли круглый стол со стульями для игры в карты. Паркетный пол отражал свет двух люстр, каждая – на полсотни свечей. В простенках меж окон висели портреты императоров и предков Быковых. В углах – мягкие диваны для отдыха от танцев.

При появлении генерала в сопровождении его жены Анны Васильевны и дочери Екатерины оркестр смолк, а говор притих. Взоры обратились в их сторону. Поручик Степанов стоял среди штабных офицеров, слева от начальника штаба, словно по линейке. На его широкой груди с застегнутым наглухо камзоле сияли два ордена, на губах сдержанная улыбка, курчавые и пышные чёрные волосы аккуратно уложены. При взгляде на Екатерину Федосеевну, как потом вспоминал он, непроизвольно подался вперёд – и застыл. Взгляд его был прикован не столько к фигуре девушки в пышном платье из шелка цвета айвори – слоновой кости, сколько к её нетронутому печалями юному лицу с серыми распахнутыми и удивленными глазами, лебединой открытой шее с жемчужным ожерельем. Сначала холодная волна, а затем горячая окатила его сердце. И он больше никого не видел, кроме как это юное создание. Он бывал на балах дважды: в Калуге, после возвращения из Австрии, и здесь, в городе. Танцевал вальсы, кадрили с хорошенькими барышнями его возраста, но по окончании танца кланялся партнерше, благодарил за чудные минуты и отходил в круг малознакомых офицеров и не бросал взгляда в сторону только что оставленной дамы, стоял с равнодушием мудреца, взирая на светское увеселение. Его пылкая натура бежала куда-то дальше, мимо этих милых дам, и не могла остановиться на какой-либо особе, чтобы подать ей знаки внимания и заинтересованности, хотя он понимал: барышни ждали такого знака, наводили справки об офицере-орденоносце, удостоенном наград в столь юном возрасте. Теперь вот он падал с высоты своего детского равнодушия, рискуя разбиться у ног незнакомой девушки.

Очнулся он от басистого голоса генерала:

– Мой адъютант и полиглот – поручик Степанов. Прошу любить и жаловать!

Александр встрепенулся, начищенные пуговицы мундира и камни на орденах брызнули светлячками, он приложился к протянутой в белоснежной перчатке руке генеральши. Она окинула его пристальным взглядом, словно стремясь проникнуть в глубину его души, но затянувшаяся пауза показалась ей излишне долгой, к тому же его превосходительство несколько торжественно сказал:

– Дочь моя Екатерина Федосеевна – страстная охотница до иностранных языков и жаждет получить от вас урок итальянского. – Высокая и полнеющая фигура генерала в парадном мундире с орденом Святого Георгия качнулась в сторону девушки.

– Рад стараться, ваше превосходительство, – захлебнулся поручик от неожиданного и немыслимого предложения. – Назначьте час, и я явлюсь. И позвольте пригласить Екатерину Федосеевну на вальс и мазурку.

– Как будет угодно. – Генерал сделал жест рукой в сторону дочери и двинулся дальше. Катерина же, зардевшись, ответила поручику легким кивком головы.

Этот кивок показался поручику не менее важным, чем внимание к нему Суворова. С этого момента меж молодыми людьми возникла чудовищной силы душевная связь, отчего его благородие посчитал счастьем, что попал в этот замечательный полк. Он едва дождался музыки и прилетел на крыльях к милой барышне, с поклоном пригласил на танец. Мазурка длилась долго, а ему казалось, минуту. Правда, он успел расспросить Катерину о пристрастии к итальянскому. Она отвечала охотно, но с трудом подбирала слова с довольно сносным произношением.

После танцев, как водится, гостям был дан ужин, и в ходе его по просьбе Катерины первый урок был назначен на следующий же день в послеобеденный час. Александр ждал, он признался себе, прямо скажем, первого долгожданного свидания среди белого дня. В мыслях у него сложился поэтический образ знакомства и будущей встречи с девушкой в классной комнате. Он воображал в себе некого охотника, выстрел которого неумолимо попадает в цель. А выстрел этот не что иное, как огонь его восхищенных глаз, устремленных на девушку. Комната же почему-то пугала его: не то от замкнутого пространства, не то своей строгостью интерьера, среди которого находилась такая же строгая юная хозяйка, а он, смелый и отважный, вдруг оробеет и потеряется. И никто иной, а сама хозяйка сделает реверанс, пригласит его к столу-кафедре для начала урока. После этого повелительного жеста он воспрянет духом и преподаст наилучшим образом.

Александр же пока не бывал в классной комнате, только знал, что она находилась в глубине дома с окнами в сад. В скромное убранство входил стол для занятий с приборами чернильниц и гусиных перьев, полки с обилием книг в тиснёных переплётах, пианино, на стенах укреплены бронзовые канделябры. Стены, в отличие от других комнат, выбелены известью без каких-либо узоров, что располагало к сосредоточиванию внимания для умственных упражнений.

В первый день посещения генерал отсутствовал. Александр вбежал на крыльцо дома, вошёл в веранду, и до его слуха донеслись звуки рояля и чей-то высокий женский голос, выдающий виртуозные пассажи. Его благородие прислушался, задаваясь вопросом: кто же обладатель этого нежного сопрано? Неужели Екатерина Федосеевна?! Голос молодой, не до конца устоявшийся. Какая приятная неожиданность!

Поручик отворил дверь в прихожую. Голос продолжал звенеть. Он рывком, в несколько шагов, очутился в зале и в конце его увидел генеральшу, сидящую за роялем, и стоящую подле Екатерину в пол-оборота к матери, с легкими жестами рук проникновенно пела. Александр замер. Он не ошибся: обладательница сопрано – его ученица и готов стоять и слушать репетицию.

Как родилась в этой трепетной девушке такая сила голоса, вобравшая в себя, казалось, все окружающие звуки, всю их чистоту и мелодичность, выливаясь в нежные звуки голоса, от которых у молодого офицера сердце рождало в груди неизъяснимое теплое чувство? Подобного тепла он доселе не испытывал, и оно несравнимо ни с тем восторгом от ратных побед в альпийских горах, от голоса и руки фельдмаршала, прикрепляющего на грудь ордена. Это чувство, он понимал, самое светлое, чистое ничем не запятнанное, пленяющее. Навсегда! Чем и был счастлив. Непременно хотелось того, чтобы об этом пленении узнала Катерина. Он тихо стоял, боясь пошевелиться, спугнуть посетившее его чувство. Завораживающее идиллическое состояние оборвалось от возгласа слуги, выплывшего на середину зала:

– Ваше превосходительство, к вам его благородие поручик Степанов пожаловали.

Музыка захлебнулась, как и пение. Анна Васильевна встала, повернулась в сторону гостя, Екатерина Федосеевна в смущении, зардевшись, убежала в свою комнату. Александр, провожая взглядом девушку, прошёл к госпоже, остановился в шаге, щёлкнул каблуками, кивнул:

– Прибыл к занятиям, ваше превосходительство!

Анна Васильевна с располагающей улыбкой протянула руку, Александр торопливо приложился к ней, сказав:

– Вдохновлён вашими пассажами, сударыня, и восхищен!

– Таков наш повседневный досуг. У Екатерины Федосеевны открылся голос, она с большой прилежностью и охотой познает певческие азы. – Анна Васильевна взглянула на часы, стоящие слева от рояля в конторке, отделанной под орех с позолотой. – Вы точны.

– Точность – вежливость королей, – с улыбкой ответил поручик.

– В таком случае прошу в классную комнату к ученице, – сказала госпожа Быкова с изысканно-любезной улыбкой на подкрашенных губах, но в то же время доброжелательной и теплой. Во всяком случае, Александру она показалась именно теплой, одобрительной, несмотря на несколько мрачноватое темное платье, подобное траурному. Анна Васильевна провела учителя в классную комнату, представила дочери. По предварительной договоренности с мужем приказала назвать содержание первого урока. Она не подала виду, что заметила вспыхнувшие огоньки радости в глазах дочери и печать смущения там, у рояля, и теперь повторившуюся с выразительным румянцем на щеках ученицы. Эти наблюдения показались ей значительными. Заботливая мать тут же обозначила себе задачу – выяснить о молодом человеке мельчайшие подробности его нрава, хотя утром читала характеристики и аттестацию поручика, его склонностях. К одной из них Анна Васильевна отнеслась с большей одобрительностью, чем генерал. Конечно же, предмет самого пристального изучения – размер родительского состояния, влияния рода в светском обществе, которое может благоприятно сказываться на карьере молодого и успешного офицера-орденоносца. «Одно дело – его карьерный рост, который прочил сам Феодосий Михайлович, другое – будущее наследство, – рассуждала про себя генеральша. – Он молод, приятен и, чем судьба не шутит… А мы уже в годах».

– Екатерине Федосеевне, ваше превосходительство, – с некоторым волнением отвечал поручик, – с первых минут надо совершенствовать произношение, чтобы выйти на чистоту вашего французского. Пополнение словарного запаса – не столь трудное дело при хорошей памяти обучающейся. В этом я убедился во время мазурки и ужина.

– Приступайте к упражнениям, – благосклонно разрешила генеральша и удалилась в залу, шурша накрахмаленной юбкой.

Кроме уроков, которые давались дважды в неделю, Катерина проявила интерес к географической науке, изучая мир по картам и справочникам на русском, французском и итальянском языках, что совпало с интересом учителя. В некоторых знаниях европейского ландшафта, особенно альпийского, ученица превосходила Александра. Девушка хотела непременно представить своему воображению труднодоступные перевалы Альп, которые штурмовали русские войска под предводительством Суворова. Огромное впечатление получила Катерина, когда Александр рассказал ей о своём участии в приступах неприятельских крепостей, прочитал свои сочинения – ответные оды на поздравления союзников о добытых победах Суворова над французами, и, конечно, стихи, посвящённые встрече с милой ученицей.

Случались такие часы, когда после окончания урока они оставались в доме одни. Анна Васильевна извещала дочь, что едет с визитом к подруге и вернётся через час-полтора. У Александра вспыхивало смущение, а в глазах Катерины – робость. Для того чтобы подавить смущение, молодой человек принимался громко и темпераментно нести всякий вздор о своей службе, о вечеринках в офицерском клубе и увлечении стихами. Катерина внимательно и с восхищением его слушала, поддакивала и сама вплетала в канву разговора свои восторженные реплики относительно замечательных стихотворений. Так славословие превращалось в милую болтовню.

Всего месяц назад его отношение к женитьбе было ни отрицательное, ни положительное в силу его молодости и задора, в отличие от людей старших, относящихся к будущей семье, как к житейской неизбежности. Да он и не задавался таким вопросом. Рановато. Но теперь, вспыхнув пред Екатериной Федосеевной, он загорелся совсем иным огнем чувств, которые диктовали ему условие на перспективу – женитьбу в скором будущем по велению сердца, конечно, с неизменным супружеским счастьем. Военная карьера, поддержка, как всегда, маменьки, глубокая взаимность – всё указывало на жизненную удачу. Глядя на Екатерину, он чувствовал, как прежнее умиротворение покидает его душу и устанавливает новый порядок мыслей, поступков. Они укладывались в единое желание обладать этой прелестной девушкой во все времена и сроки. В нём родилось беспокойное чувство оторванности от жизни, когда он находился в полку или в своей квартире, искал повод прибыть к генералу в особняк и часто находил. Он летел к усадьбе на всех парусах, постоянно сдерживая себя от ускорения в шагах, воображал встречу с Екатериной мимолетную или продолжительную под опекунским взглядом Анны Васильевны. Но не клял её за строгий надзор за дочерью. Он видел всякий раз, как Екатерина Федосеевна вздрагивала от громкой фразы маменьки в адрес нерасторопного слуги, чем вспугивала потаённую мечту, или вскидывала дуги бровей от льстивой, чаще капризной фразы в адрес преподавания итальянского, в котором девушка преуспевала. Александр понимал, что Катерине не нравятся замечания и оценки маменьки. Она торопливо не соглашалась с оценкой преподавания, более того, высказывалась о своём старании и быстром усвоении урока, сознавая, что, если и дальше так пойдёт, как по маслу, уроки могут прекратиться за ненадобностью – от чего холодело её сердце, но она не могла не отмечать способности учителя, не ставя в заслугу своих. Виной и причиной всему были скорее не способности, чего нельзя отвергать, а чувства, с каждой встречей томительнее и глубже западающие в сознание, боязнь того, что занятия быстро закончатся, нарастала. Взгляду любого человека видно было, а уж пристальному маменькиному и подавно, что здесь не всё благополучно: в глазах то испуг неизвестно от чего, то радость, то смятение – а это не что иное, как любовь необъятная и прочная, даже безоглядная на любые поступки. Это пугало Анну Васильевну. Она успокаивала себя тем, что постоянно рядом с дочерью и что Александр Петрович человек чести, благородный и удачлив, на него можно положиться. О своих выводах Анна Васильевна мужу не смела сообщать, боясь вспышки гнева, и только рассказывала об успехах ученицы, на что генерал удовлетворенно отвечал:

– Матушка, я никогда не сомневался в способностях дочери. К лету уроки свернутся, адъютантство офицера закончится, поскольку освобождается место ротного, а способности поручика недюжинные.

От такого сообщения Анна Васильевна пришла в восторг и, улучив минуту, поведала дочери о судьбоносной фразе Феодосия Михайловича. Маменька даже расчувствовалась, выдернув платочек из-под обшлага, промокнула набежавшие слезы не то радости, не то грусти от будущих событий. Она пока не смела отождествлять эти ощущения с венчанием дочери, не то боясь его, не то сомневаясь в нём, хотя рано или поздно тому случиться, как неизбежности морозов зимой или дождей летом.

Александр догадывался, о чем могла думать Анна Васильевна и делиться своими мыслями с мужем. Предположения эти сначала смущали его, но скоро переросли в твердое намерение объясниться с Катериной, поскольку он стал думать о том же самом – о венчании. Эта мечта была мила его сердцу, импонировала его настроению, хотя он не был готов к такому шагу из-за своей молодости и малого срока знакомства с Быковыми. Для него были чуждыми слова муж и жена, несколько пугающие своим образом отношений, но вместе с тем приятны от сознания того, что обоим хочется вот так непринужденно болтать, мило улыбаться, вспыхивать огнем чувств с расплывающимся по телу неведомым доселе теплом.

Однажды Екатерина Федосеевна в конце урока попросила маменьку сесть за рояль и в присутствии Александра Петровича показать неизвестно чей романс, озаглавленный «Букет подснежников». Анна Васильевна, страстная любительница до музыкальных новинок, с удовольствием согласилась аккомпанировать дочери и одновременно блеснуть перед молодым офицером своими способностями. Она грациозно уселась к роялю. Екатерина встала подле, как в тот первый день преподавания. Маменька шевельнула клавиши, убеждаясь в хорошем настрое инструмента, собралась, и неизвестная Александру мелодия полилась в залу, сопровождаемая сопрано барышни:

Я подснежников набрал тебе букет,У подснежников, как небо – синий цвет.Лепестки горят, как сердце от любви,Я приду, ты только позови.

Александр стоял чуть в стороне от исполнителей и, завороженный голосом Катерины, не мог дышать: песня вливалась в его сердце и душу всей своей полнотой содержания, и он видел, что эта песня найдена лишь потому, что она о нём с Катей. Продолжение подтвердило давно появившееся намерение парня.

Ты и я – мы белый пароход,Вместе в жизненный отправились поход,Даль приветливо манит своим крылом,Счастье радугой танцует под окном.

Ах, как точно отражают стихи самую суть родившихся отношений парня и девушки! Случайно ли Анной Васильевной избрано это творение для показа своих способностей или намеренно? Об этом Александр подумал позже, идя к себе на квартиру, ставшую ему немилой, словно тюремная камера. Но сейчас он, замерев и поражаясь, продолжал слушать голос любимой и звуки музыки.

Буду я с подругой жизть да поживать,Наберу букет подснежников опять,И засыплю этой синью дом и двор,У любви взаимной бесконечный разговор.Я подснежников набрал опять букет,У тебя в глазах небесный синий цвет.

Последние две строки удовлетворенная собой и маменькой Екатерина повторила дважды, а ему хотелось слушать до бесконечности! Но звуки смолкли, и возбужденный до экстаза Александр взорвался громкими аплодисментами и возгласом:

– Чудо, какое чудо вы мне подарили, Анна Васильевна, Екатерина Федосеевна! Чьи же это стихи и музыка?

– Автор стихов нам неизвестен, а музыка маменьки, – запинаясь на каждом слове от похвалы и, что говорить, от совершенного триумфа, заливаясь краской смущения, сказала Катерина.

– Вот как! Да вы искусный композитор, Анна Васильевна! А голос Екатерины Федосеевны – божественный! Его слушать и не наслушаешься!

– Право, Александр Петрович, вы нас излишне захвалили, – ответила генеральша, но видно было, что ей приятна столь высокая оценка молодого офицера, ценителя словесности, но, без сомнения, и музыки.

– Нисколько! Где же вы показывали своё творчество?

– Это дебют, ваше благородие, – отвечала Анна Васильевна, – однако пора накрывать стол. Феодосий Михайлович будет с минуты на минуту. Прошу с нами откушать.

Поручик согласился, а генеральша приказала накрывать стол к ужину и удалилась в столовую. Екатерина Федосеевна, сделав реверанс офицеру, тоже порхнула в свою комнату, оставив Степанова в одиночестве ожидать появления генерала и приглашения к ужину.

В уроках, а их без натяжки назовём свиданиями, пролетели зимние месяцы. На дворы пришла весна-кудесница, обостряя чувства, и молодые люди почувствовали, что жить друг без друга больше не могут. Повышение по службе и присвоение звания штабс-капитана подвигли Александра Петровича на смелый, единственно верный шаг: просить руки Екатерины Федосеевны.

На следующий вечер после присвоения звания Степанов дал пирушку в офицерском клубе и затем был приглашен на традиционный ужин к генералу. Общество собралось сугубо военное – из штабных старших офицеров с супругами и командиров подразделений, в числе которых Степанов по приказу шефа назначен на роту. Как водится, прозвучали здравицы за императора Павла, за хозяина и хозяйку, а затем за виновника торжества. Что и говорить, самый молодой в истории полка штабс-капитан плыл на волнах славы и внимания, зависти и скрытого отчуждения сослуживцев. Последним обстоятельствам молодой везунчик не то чтобы не придавал значения, а просто не мог разглядеть этого, с легким сердцем принимал поздравления и томные взгляды дам и, конечно же, Екатерины Федосеевны. Замечал он одобрительные жесты и самой генеральши, пожиравшей его глазами. После обильного ужина и шампанского желающие уселись за карты. Поскольку танцы не были предусмотрены, дамы составили свой кружок, что проходило не впервые, и предались обсуждению всяких событий и новостей, не обходили своим вниманием обаятельного вновь испеченного штабс-капитана.

– Я заметила, – с лукавством на устах говорила одна из дам Анне Васильевне, – как молодой человек оказывал знаки внимания вашей дочери и она принимала их с волнением.

– Какая бы состоялась счастливая пара, – подхватила тему вторая, – жаль, что мой Павлуша поздно родился и обучается в кадетском корпусе в столице.

– Кто же родители его благородия? Они дали ему блестящее образование? – Вопрос был задан как бы отвлеченно, но все ждали ответа генеральши.

– Отец господина Степанова – потомственный дворянин допетровских времен, скончался в своём имении, когда мальчику исполнилось лишь девять лет. Его мать взяла бразды правления имением в свои руки и преуспела в хозяйствовании, прикупила две деревни, – с достоинством отвечала генеральша, – но сии подробности никоим образом не могут относиться к нам.

– Удивительно, как можно управлять мужиками!

– Надо иметь твердый характер и недюжинные способности и знания.

– Несомненно, судя по её сыну, она обладает таким даром, – горделиво резюмировала Анна Васильевна, словно имела с неизвестной госпожой родственные отношения.

В это же самое время счастливый и восторженный Александр, отойдя к окну от честной компании с Екатериной Федосеевой, не смея прикоснуться к её руке на виду у множества глаз, говорил:

– Катенька, милая моя, мы уж с тобой объяснились. Я решительно намерен просить твоей руки у родителей. Я кинусь к ним в ноги!

– Саша, милый, я так трепещу от твоей решительности. Но я счастлива и буду с волнением ждать исхода. Когда и как же это свершится?

– Завтра вечером всё решится. Настроение твоего папеньки благоприятное. Жаль, у меня нет закадычного друга, которому бы я доверился и выставил его по обычаю в роли ходатая к твоим родителям.

– Как же отнесётся к нашей судьбе твоя маменька?

– Она во мне души не чает. Ты знаешь, как она меня растила и воспитывала, как пеклась о моём образовании, и теперь я не нуждаюсь в деньгах. У матушки доход приличный, и она для меня не скупится. Уж дважды подносил твоей матушке подарки, а дворовым давал на водку.

– Я уверена, моя матушка тоже возражать не станет. Только как дожить до той завтрашней минуты, друг мой?! – с глубоким сердечным чувством и, пылая лицом, говорила Катерина. – Я нахожу, что во мне рождается некое своеволие, которое побеждает страх и делает меня решительной в своих поступках, касающихся наших отношений.

– Видит Бог, они не переступили грань дозволенного.

– К сожалению, нам пора расставаться, на нас смотрят. – Катерина сделала реверанс, подала ручку для поцелуя, к которой страстно приложился Александр, и юная особа с упоительным восторгом от переполнявших её чувств направилась в свою комнату.

Уверенность Екатерины Федосеевны зиждилась не на пустом месте. Часто после урока генеральша приглашала его благородие к чаю. Катерина садилась подле матушки, напротив Александра Петровича и старалась не глядеть на него, вести себя непринужденно, что не всегда удавалось, и некоторая скованность не ускользала от беглого взгляда маменьки. Анна Васильевна живо интересовалась альпийскими походами Суворова, прося нарисовать картину боя за перевалы, в котором активно участвовал Александр Петрович. Тот без смущения рисовал их красочными и огненными, полными героизма русских солдат и офицеров, цитировал свои оды-ответы на поздравления побед фельдмаршала. Ловил восторженные взгляды Катерины и одобрительные резюме генеральши. Насытившись красноречием Александра Петровича, она непременно справлялась о здоровье Пелагеи Степановны, бесконечно удивляясь, как ей удаётся самой вести хозяйство, на что Александр отвечал:

– Я не меньше вас удивлён открывшимися способностями матушки. Её энергия подчас вспыхивает бенгальскими огнями. И огни эти не тухнут, я вижу этот свет постоянно.

– Матушка ваша, слышно, страстная охотница до цветов.

– Да, она и сама, как неувядающий букет. Пишет, что заложила под стеклом оранжерею и уж нынче посылала корзину цветов самому калужскому губернатору на Новый год.

– У вас яркие поэтические образы, ваше благородие. Продекламируйте что-нибудь из своих сочинений. – Генеральша пытливо бросала взор на Екатерину Федосеевну. Она жестами и междометиями, вырывающимися из груди, тоже просила, внешне спокойная, и только в глазах сверкали огоньки восхищения, в которых легко можно прочесть не только глубокое уважение, но, скорее всего, признание в сокровенных чувствах к молодому человеку.

Анна Васильевна не находила ничего дурного в сдержанных эмоциях своей дочери, поскольку и ей приглянулся Александр Петрович, блистающий умом, как искусный фехтовальщик саблей, и догадывалась о его чувствах к дочери, но не знала: одобрять ли, нет ли? Чаша весов всё больше склонялась в пользу молодого офицера – потомственного дворянина, будущего наследника расширяющегося и процветающего хозяйства под рукой матушки Пелагеи Степановны.

Не раз после такого чаю Екатерина Федосеевна, смущаясь и горя желанием произвести на Александра Петровича неизгладимое впечатление, просила дозволения показать свое искусство пианистки и певицы, садилась за рояль и своим сопрано исполняла арию Церлины из оперы «Дон Жуана» Моцарта. Разумеется, исполнение вызывало у слушателей бурю эмоционального восторга, хотя кое-где Катерина фальшивила, но никто не хотел, возможно, не мог заметить легкие огрехи, которые свободно могли быть исправлены при репетиции с опытным педагогом. Доставляло истинное удовольствие исполнение от того естественного поведения певицы, тот образ, какой лепила она без всякой рисовки и тягости, не сомневаясь в своём даре, хотя никогда не хвасталась им, не выставляла наружу, а скорее принижала его. Удивляясь произведенным эффектом, она вставала со стула и, маково алея лицом, кланялась в пояс, скромно садилась подле маменьки. Часто её вызывали на бис. Екатерина, всё так же смущаясь, шла к роялю и вдохновенно исполняла попурри из народной музыки, часто из «Камаринской».

Кто-то из слушателей, восхищаясь талантом девушки, советовал вернуться в Петербург, где в детском возрасте она получала уроки музыки, окончить театральное училище и стать оперной певицей. Возможно, такое бы и случилось, если бы зов души к музыке оказался сильнее вечного зова сердца к преподавателю итальянского. Следует не сбрасывать со счетов то смущение перед публикой, хотя малочисленной и родной, что останавливало Катерину от настойчивой просьбы отправить её в Петербург на учебу, поскольку теперь папенька – генерал, состоятельный, о чём нельзя было думать девять лет назад. Феодосий Михайлович Быков тогда имел чин майора, участвуя в войне с турками, был ранен, не имел средств на содержание семьи в столице. Он отправил жену и дочь в своё захиревшее имение под Воронежем, где восстанавливал силы после госпиталя.

Следующий день после объяснения влюбленных оказался насыщен службой. Вхождение штабс-капитана в командование ротой, общение с батальонным начальником и штабными офицерами шло без особого напряжения. Дела не мешали Александру внутренне готовиться к судьбоносному визиту, мысленно проговаривая ту речь, которую должен произнести перед супругами Быковыми. Он, разумеется, робел, но одергивал себя, призывая в сердце отвагу, которую проявлял, как вестовой во время альпийской баталии. Там ему было проще заставить себя бежать к цели под пулями неприятеля. Пылкость характера каждого юнца храбрила, была солидарна с честью, которую нельзя уронить. Страшился он и неожиданной перемены настроения генерала по каким-нибудь неприятным обстоятельствам, идущим, как правило, от вышестоящих начальников. К счастью, рутинные дела в полку шли обычным порядком, и штабс-капитан Степанов, собрав в кулак всё своё мужество, в один из мартовских дней явился к дому генерала. Уж начало смеркаться, со стороны конюшни доносился лай сторожевого пса, в окнах мерцал свет, у крыльца темнела фигура часового. Ободрившись, что отступать поздно и некуда, просил дежурного ординарца доложить генералу о просьбе аудиенции в присутствии его супруги.

Выслушав доклад дежурного прапорщика, и отпустив его, генерал воскликнул:

– Ага, Анна Васильевна, его благородие господин Степанов желает объясниться с нами обоими. Что бы это значило?

– Не догадываешься, Феодосий Михайлович? – укоризненно покачала головой генеральша. – Плоды придуманного тобой учительства, этакого запоздалого гувернёрства.

– Неужели случилось непоправимое? – ужаснулся генерал.

– Не думаю, батюшка, надзор был строгий. А дщерь наша – нравственная, неоспоримо. Тут дело сердечное – руки попросит, коль обоих призывает.

– Вот так сразу отдать единственную дочь – я не готов. Однако пусть просят господина штабс-капитана, – распорядился генерал.

Екатерина, уведомленная накануне о столь решительном шаге возлюбленного, услышав возбужденный разговор родителей, воспылала душой, кровь ударила в голову, и сердце учащенно забилось. Девушка упала в кресло, что стояло в её комнате, на которое любил садиться Александр Петрович, но, заслышав шаги своего любимого, вскочила и прильнула к двери, вся превращаясь в слух. Ей сделалось холодно, хотя в комнате стояла обычная температура, а она одета в тёплую блузку и в повседневное бежевое платье из тонкой бязи.

Голоса раздавались не совсем внятно, поскольку комната хоть и была смежной, но сообщалась с залом через короткий коридор. В него выходила дверь, приоткрыв которую Катерина увидела лишь стоящую к ней боком маменьку, зато слова теперь слышались четко.

– …прошу руки вашей дочери, – донеслись до нее заветные и долгожданные слова Александра Петровича. Голос его показался очень взволнованным, каким-то чужим, совсем не таким, что часто звучал в этой комнате во время уроков – восторженный и всегда желанный почти с первого дня их знакомства.

– Что же вас заставило сделать такой шаг, господин штабс-капитан? – раздался довольно спокойный голос папеньки, что показалось Катерине нормальным: она не знала, как ведут себя в такой ситуации отцы семейства, а это предложение для неё прозвучало впервые.

– Только любовь, Феодосий Михайлович! Только любовь, Анна Васильевна! – страстно говорил Александр Петрович, и теперь голос его звучал для Катерины благозвучно и, более того, желанно. – Уж я постараюсь сделать Екатерину Федосеевну счастливой!

– В искренности вашего намерения мы не сомневаемся, – сказал генерал, и Катерина услышала в словах некоторую сухость, – но каким образом, хотелось бы твердо знать. Женитьба в столь раннем возрасте – есть препятствие для карьерного роста. Любовь, дети, хлопоты семейные. Хотя вижу у вас недюжинные способности. Двадцать лет, ордена, звание – довольно редкое явление среди нетитулованных дворян. Потом, как отнесётся ваша матушка? Вы сносились с ней?

– Буду честен – пока нет. Надеюсь, как единственному сыну препятствий не будет.

– Как же вы поступили, Александр Петрович? – подала голос матушка, и Катерина уловила своим женским чутьем весьма неодобрительные нотки, и даже оскорбительные. – А если отказ?!

Екатерина Федосеевна ахнула, непроизвольно толкнула дверь, и она распахнулась шире, испугав девушку. Она поспешно притворила дверь и больше не могла слышать того, как сложился дальнейший разговор, волнуясь и пылая огнем неизвестности своей судьбы.

Через некоторое время камердинер пригласил Катерину на вечерний чай, где за столом она увидела Александра Петровича в несколько растерянном виде и молчаливым. Впрочем, молчали и родители – видно, всё высказали только что. Она не смела что-либо спросить, а только виновато смотрела на грустную матушку, теряясь в догадках о причине грусти. Она могла быть и от приятного разрешения сватовства, поскольку мать отодвигается у дочери на задний план с редкими встречами, а на первый – становится её возлюбленный. Но мог быть и отрицательный результат – отказ, хоть и не полный, до того как Александр Петрович получит согласие маменьки. Катерина не могла отдать предпочтение ни одному варианту, а склонна признать оба, поскольку оба правдивы и возможны. Папенька же выглядел флегматичным, но несколько рассеянным. Откушав чаю, Александр Петрович приложился к ручке матушки, поклонился Екатерине Федосеевне, козырнул генералу, все так же держа в неведении невесту.

– Поезжайте завтра же, отпуск вам положен, – сказал на прощание Феодосий Михайлович, – решайте вопрос, все зависит от позиции вашей матушки.

Александр Петрович еще раз козырнул, бросил грустно-нежный взгляд Екатерине и удалился.

Объясняться с дочерью отец не пожелал, удивленный тем, что его, старого воробья, провёл на мякине молодой человек. К тому же его подчинённый. Правда, в мякине той есть зёрна, которые могут дать урожай. В мечтах у него складывалась более солидная партия, если брать во внимание красоту и обаяние Катерины, молодость и образованность. Да и чин его не псу под хвост. Дождался бы жениха посолиднее. Однако и этот не дурён. А Катерина так и сомлела под его взглядом. Он сделал жест жене – мол, объяснись, и пошёл в свой кабинет.

Анна Васильевна, более осведомленная об отношениях молодого офицера и дочери, посчитала правильным указание мужа и всё же с некоторой холодностью сказала:

– Визит Александра Петровича, очевидно, не тайна для тебя, голубушка моя. На меня он произвёл благое потрясение, я наблюдала за вашими уроками, потому не удивилась, и больше на твоей стороне, нежели Феодосий Михайлович, не полностью принявший сватовство. Да как можно без согласия его матушки? Завтра он отбудет в своё имение. Оно нас устраивает, к тому же он единственный наследник. – Анна Васильевна смотрела на дочь и видела, насколько волнительны для Катерины произнесенные слова, потому ждала вспышки, отражаясь на лице маковым цветом.

– Ах, маменька, Александр Петрович во всём успешен, но главное – мои к нему чувства.

– Не сомневаюсь, пока молода. В будущем её заменит состоятельность и положение в обществе, что нельзя сбрасывать со счёта.

– Маменька, я не раз слышала то, что вы с папенькой не нажили никакого состояния, но вы счастливы.

– Да, я готова следовать за твоим отцом хоть на край света. Я терпеливо ждала его из военных походов и постоянно молила Бога сохранить ему жизнь. Он щедр и незлобив, даёт балы, хотя в целом ведёт скромную походную жизнь.

– Я так же буду всюду следовать за Александром Петровичем, если дело решится наилучшим образом.

– Хорошо, будем ждать милости Божией и благополучного исхода. А теперь я займусь вязанием – оно благостно для души и успокоения.

– Я тоже, матушка, сяду за пяльцы рядом с вами.

Ночью в окно комнаты Катерины раздался тихий стук. И в лунном свете высветился силуэт человека в кивере. Девушка напружинилась: никак Александр Петрович?! Силуэт слился со стеклом. Он! Впервые вот так, знать, не сдюжило сердце перед отъездом, решился на тайное свидание, почти совсем как в романах, но наяву обостренно возбуждая чувства. Катерина подхватилась и как была в спальной сорочке, так и подбежала к окну на цыпочках. Лунная дорожка, падающая на пол, теперь преломилась от фигуры, находящейся за высоким окном. Здесь стояли, как и всюду, двойные рамы, и тихий голос любимого не был слышен. Александр Петрович показал рукой на форточку. Она догадалась, повернула собачку и отворила створку. Он, опираясь на что-то, поднялся выше, и голова его сравнялась с форточкой. С улицы тянуло свежестью, долетел приглушенный собачий брёх. Страх быть обнаруженными часовым, сковал девушку.

– Александр Петрович, как же вы осмелились? – прошептала Катерина.

– Не бойтесь, я капралу дал на водку. Я не мог не попрощаться с вами, душа моя, перед дальней дорогой. К полудню я буду в карете, и через два дня упаду в ноги матушке просить благословение на венчание. Дайте вашу руку для поцелуя и пожелайте мне удачи!

– С Богом, Александр Петрович, поезжайте за нашим счастьем, да в дороге не простудитесь! – отвечала девушка, просовывая руку в форточку. – Ах, как высоко. Я сейчас поднесу табурет, встану на него.

Девушка бесшумно прошлась по комнате, подхватила увесистый табурет, поднесла к окну и с легким стуком опустила на пол, поднялась на него и очутилась почти вровень с офицером.

– Вот вам моя рука, буду ждать вас с нетерпением.

Александр подхватил горячую руку девушки, подтянулся на цыпочках, и жаркие поцелуи обожгли Катерину.

– Ах, какие неизъяснимые чувства вызывают ваши поцелуи в это тайное свидание! – шептали влажные губы девушки. – Какое счастье – любить и быть любимой! Возвращайтесь с благословением матушки.

5

Александр Петрович въехал в калужские земли после полудня с южной стороны. Снега уж здесь почти сошли. Дороги раскисали от высокого солнца, которое, как бодрый пловец среди волн, ныряло меж раскиданных по небу облаков и хорошо прогревало воздух. Экипаж продвигался медленно, нарезая глубокую колею колесами. Луга и пашни выглядели покинутыми сиротами, производя унылое впечатление от неубранной желтизны и черноты. Лишь в лесу белел ноздреватый снег и слепил глаза своей яркостью против дорожного полотна. Предоставленный скуке от тряской дороги, Александр предавался размышлениям, порой торопя возницу, чтобы на усадьбу въехать засветло и в этот же вечер объясниться с матушкой, снять груз с сердца. Он был уверен в благополучном исходе своей поездки и просьбы, хотя червячок сомнения, заронившийся после сватовства и почти отказа, с оговоркой, все-таки зудил душу. Там, в полку, при Екатерине Федосеевне он не сомневался и на йоту, но теперь, подъезжая к дому, всё чаще возникал вопрос: а вдруг?!

«Но с чего бы? – отгонял он сомнение, как назойливую муху. – Я исправный, любящий сын, единственный наследник и в такие годы – штабс-капитан. Нет, дело решится с легкостью».

На одном клине оттаявшей пашни, парующей под ярким солнцем, увидел гомонящую стаю грачей. Казалось, пашня шевелилась, звучала неуправляемым оркестром, но он улавливал в звуках подтверждение своим мыслям. Таким, какие роятся и сообразно желанию выплывают на первый план.

«Да-да», – вещали грачи, и он, успокоенный птицами, загадочно улыбался, воображая ту минуту, когда вернётся в полк и объявит решение матушки. Как же Катенька возрадуется и бросится к нему на грудь, не стесняясь больше ни папеньки, ни маменьки! Слышал он это «да-да» лишь потому, что ему хотелось утвердиться в согласии матушки. Вот, скажем, до вашего слуха долетел крик кукушки. И зная, почему она кричит, а кричит она от того, что снесла яйцо и подбросила в гнездо славки для выпаривания. Вот и спрашивает: «Как там? Как там?» Если вы зададитесь другим вопросом, вам послышится в звуках птицы-нахлебницы ответ, устраивающий вас. Вы хоть и обманываетесь, но не признаёте того, хотя логика заставляет вас отступиться. Но вам не хочется вступать в противоречие с самим собой, и вы соглашаетесь, поскольку психология вашего самоуважения требует непременной победы.

Солнце уж клонилось к закату, зажигая раннюю зарю, наконец экипаж свернул со столбовой дороги на приусадебную, отсыпанную гравием, торную. Александр облегченно вздохнул. Подумалось: «Дома ли матушка? Чай, в разъезде по усадьбе?» Он смотрел из окна кибитки на окрестные долы, но его мало волновали они, поскольку слабо помнит их в своём детстве: с десятилетнего возраста, почти сразу по кончине батюшки был отдан в пансион, и только наезжал в каникулы то в родовое имение в Зеновке, то с матушкой в купленное по соседству Шалово, ставшее теперь Троицким, то в далёкое Ивлево в Подмосковье. У него не сложилось единого тяготения и любви к этим землям и дворам, постепенно перестроенным матушкой как единого родового гнезда. И все же Александр чувствовал некоторое волнение души, и это волнение, как благостный елей, разливалось по всему телу. Здесь, в Зеновке, он родился, рос, окруженный заботами папеньки и маменьки, и здесь будет решаться его дальнейшая судьба. И, уж въезжая на усадьбу, окончательно решил, что не станет с места в карьер прямо за обедом говорить о цели своей поездки, а отложит на утро: ибо утро вечера мудренее. К тому же неизвестно – каково настроение у матушки в эти дни начала весенних хлопот, в дни Великого поста, со скромным питанием, молитвами, посещением храма, очищением души и тела. Как-то не совсем укладывалось в сознании молодого барина-офицера то, что питаться надобно скромно, а полевые дела требовали немалых усилий как самой хозяйки, так и мужиков, чтобы в лучшие сроки отвести посевную страду. Тонкости он узнал намного позднее, но и теперь, увлекаясь естествознанием, видел, что поститься – неблагоприятная мера для весенней страды. Греховно в дни очищения печься о мирских заботах вот так, с наскоку. Его натура и молодость не могли безукоризненно соглашаться с придуманными правилами жизни, но родительское воспитание и глубокая вера в законы Божии мирили его с такими правилами.

С этими мыслями он выскочил из экипажа и увидел на крыльце старого слугу в ливрее, вышедшего из дверей навстречу подъехавшему неизвестному гостю. Он был близорук и не сразу признал в молодом офицере своего господина Александра Петровича. И всполошился только лишь на вопрос:

– Дома ли моя матушка Пелагея Степановна?

– Дома, батюшка, Александр Петрович, благоденствует, токмо приказчика отпустила. Не признал вас сразу, прошу милости. Шибко вы изменились, батюшка. Какой стан, какая выправка, какой фасон! Никак в генералы нацелены?! Батюшка ваш в трех шагах стоял от этого чина, – кланяясь в пояс, торопливо говорил слуга.

– Чего уж, вот тебе пара алтын на водку за службу. – Александр, добродушно улыбаясь, подал старику монеты и прошёл в коридор и далее через зал в кабинет Пелагеи Степановны. Она сидела за столом с какими-то бумагами и на голос Александра Петровича встрепенулась, протянула руки навстречу. Александр бросился к ней, подхватил дорогие матушкины руки, припал губами, и слезы умиления брызнули из глаз.

– Какими судьбами, сын? – без особых эмоций сказала барыня, словно виделась с сыном накануне.

– В отпуск, матушка, по случаю нового чина! – отвечал Александр, успев заметить в голосе обычные нотки. – Как вы тут, матушка, поживаете?

– В трудах по хозяйству, Александр Петрович, не могу распознать новый чин?

– Штабс-капитан, матушка. Начальник роты.

– Что ж заранее не уведомил, а наскоком, как казак лихой? Случилось ли что? Неужто связано с убийством императора? – В голосе звучала тревога.

– Бог с вами, матушка, о каком убийстве вы говорите? Я покинул полк двенадцатого марта, что могло случиться?

– То и случилось, убийство императора заговорщиками, пока ты в дороге находился. Неужто не докатилась весть о злодействе до ям, в каких лошадей менял?

– Никак нет, матушка. Спокойствие стоит всюду. Не верится мне!

– Не верится, а случилось. Калужский двор, как улей растревоженный, гудит, особливо сторонники бывшего императора. Заговорщики их не помилуют.

– Но как же случилось? Кто заговорщики? Помнится, манифест императора Павла провозглашал: конец дворцовым переворотам и женскому правлению! Ибо отныне власть будет переходить от отца к сыну.

– Старший сын Александр – любимец Екатерины Великой, унаследовал престол. Кто же заговорщики – тайна. Откроется не враз. – Пелагея Степановна принялась барабанить пальцами по столу в тяжёлом раздумье перед оробевшим и притихшим Александром. – Мыслю, будь жив генералиссимус, царствие ему небесное, обласканный в конце жизни императором Павлом, гвардейцы разве могли допустить переворот?

– Трудно сказать, матушка. Ни о чём таком я не думал в дороге.

– А вот я думала. Это те последствия, вводимые Павлом против дворянства. Графы да министры его живота лишили. Ужели в полку ропота не было по поводу его шагов в сторону прусских порядков? Форму армейскую поменял, дисциплину навёл, дворян всех без исключения служить обязал.

– Во всём-то вы, матушка, в курсе.

– Я бы не хотела никаких перемен. Они только разрушают наши привычки и многолетние порядки. Токмо сладишься с одними, пойдёшь в рост, а тут – град нещадный по посевам! – Она говорила с такой убежденностью в своей правоте, словно заверяла собеседника в том, что весенний день год кормит, а осень – венец года.

Это неожиданное известие повергло Александра в уныние. Очередная узурпация власти не сулила ничего хорошего. Во всяком случае, спокойствие нарушено. Душевное состояние матушки колеблется, как стрелка барометра. На бурю или на штиль? Он знал, что реформы императора подсластили крестьянскую долю, слегка ослаб хомут податей и барщины. По словам того же Радищева, продолжавшего обличать самодержавие, гнёт ослаб лишь на йоту. Однако управлять хозяйством, по словам матушки, стало сложнее и накладнее для каждого помещика, имеющего крепостных, землю, скот, сады. Молодой барин занервничал. После трапезы, сославшись на усталость, удалился в свою комнату, с давно выветрившимися следами детства. С вечера ему не спалось, он накропал несколько грустных рифмованных строк, остался недоволен. Оделся и вышел в ночь, посылая в звёздное небо свой пеленг, дабы он долетел до сердечной избранницы. Долго гулял по двору, по саду, прошёл к прудам, скованным льдом, стоял, вглядываясь в темень, отыскивая лунную дорожку. В дом идти не хотелось, ему казалось, здесь на просторе он, отправляя пеленг своей любимой, будет услышан ею и сам прислушивался к ночным звукам и шорохам, ловя ответный. Устав стоять и промерзнув на ветру, он за полночь вернулся в дом, приказал слуге принести ему стакан водки для согрева, выпил, не закусывая, чего никогда такого с ним не случалось, опустился на постель, но долго не мог уснуть, вороша мыслями свою незадачу, и лишь на рассвете дрема сморила его.

Назавтра, и последующие дни Александр старался быть при матушке, вникая в дела по хозяйству, надеясь как-то расположить к себе её деловой настрой. Матушка объявила, что у неё назначен приём местного дворянства и чиновников Мещовска, и просила сына быть при ней. Выше среднего роста, плотно сбитый, с кучерявыми каштановыми волосами он явился при орденах и лентах, чем несказанно удивил гостей. Они ему рукоплескали, удивлялись, подчеркивая хваткий и бесстрашный характер молодого офицера. Приём был чисто деловой, связанный с предстоящими полевыми работами в уезде. Избрана усадьба помещицы Степановой потому, что она отменно вела свои дела, умела договариваться с крестьянами и дворовыми с условиями выгодными как ей, так и работным людям на весь предстоящий сезон. Пелагея Степановна дала постный, но обильный обед, однако танцы отменялись по случаю неблагоприятных политических событий в столице и Великого поста. Александр видел: маменька им довольна и горда.

Заканчивалась вторая неделя отпуска штабс-капитана. Он ежедневно отписывал Екатерине Федосеевне о своих поездках по имению и о том, что выдерживает паузу в объявлении матушке главной цели поездки, ожидая благоприятного расположения духа у Пелагеи Степановны. Настроение у неё бывало почти всегда ровное, если не считать высказанные резкие замечания управляющему, ключнику, дворовому агроному за оранжерею, допустивших промахи в делах.

Пелагея Степановна для поездок по имению надевала костюм «Амазонка» – удобный как для езды на дрожках, в карете, так и для верховой, поскольку часто случалось пересаживаться в седло. На голове всегда легкий убор, на плечах камзол, шитый на мужской манер, и укороченная, из плотной ткани юбка распашная и нижняя закрывала ноги до пола, что диктовалось соблюдением этикета. Александр Петрович снимал офицерский мундир, коли ехал по имению, облачался в гражданский костюм: рубашку из льна с оборками, камзол, короткие штаны, чулки и башмаки. Сверху надевал кафтан из шелка, подбитый мехом.

– Наматывай на ус, Александр Петрович, как надо приглядывать за имением. Пригодится на твоём веку. – Они возвращались на усадьбу в промозглый мартовский день, торопясь согреться чаем со сливками да мёдом. Пили помногу, не торопясь, наливая из самовара, что ставили прямо на стол слуги, горячий, обжигающий, но так хорошо греющий грудь. Тут были шаньги с творогом и сметаной, пироги с мясом и ливером, сдабривали их горячим топлёным коровьим маслом, вливая ложечку внутрь, калачи сдобные, пахнущие ванилью, разжигая аппетит. Разговоры в такие часы шли плавные и тягучие о повседневных заботах, словно льдинка, тающая в теплой воде, или на злобу дня острые, как шило, да взрывчатые, словно порох, разя того или иного провинившегося приказчика или дворового с ключником. Свидетелем такого разноса молодой барин был намедни в Ивлево за недосмотр семенного зерна в ларях, залежалого, с запахом плесни. Тут же последовал приказ перевеять семена, просушить лари. Нынче матушка, довольная участием сына в оценке своего хозяйства, ударилась в воспоминания:

– Батюшка твой был вояка исправный. На турку ходил, чины получал, не собирался быстро выйти в отставку и сесть на имение. После знакомства и сватовства случилась незадача – отказали ему вначале мои родители: состояния большого он не получил как третий сын, но козырь имел: моё терпение и клятва в верности перед расставанием. Дева уж я старая выходила, молила родителей не принимать сватов, не подыскивать мне женихов. Просьбы и молитвы мои дошли до неба, дождалась молодца. Отвоевался, вернулся из похода не хуже тебя – с орденами, бравым офицером гвардии. Через восемь лет после помолвки опять в ноги к батюшке моему. Батюшка смилостивился. Обвенчались, сыграли свадьбу и зажили. Вскорости ушёл в отставку Пётр Семёнович в чине премьер-майора. Уехали мы в его имение. Здесь начал сокол мой успешно барствовать, а я подхватила. Все знают, как – да расширилась. Дядя мой Кашталинский, наш благодетель, руку легкую приложил, казной поддержал.

Твой батюшка расторопный да экономный – всю помощь дяди в дело обернул. Вставали мы, как и все исправные хозяева, рано. Особенно в страдные дни молились за труды. После молитвы Петру Семёновичу в кабинете докладывали о выполнении прежнего задания дворецкий, ключник, управляющий, а бывало, и деревенский староста. Заходили по одному, отчитывались. Особенно внимателен был батюшка к расходам и доходам. Коль плох баланс, допытывался о причинах, вникал и старался исправить. Потому ни та, ни другая рука не могла что-то припрятать, своровать – знали, разоблачит их барин. Я унаследовала его строгость и сама так же веду хозяйство. Бери и ты пример на будущее.

Пелагея Степановна примолкала, наливала горячего чая себе и сыну, сдабривала сливками, отхлёбывала, запивая мёд, и с чувством довольства продолжала рассказ:

– Внимателен был Пётр Семёнович к людям, справлялся у старосты: каково здоровье у крестьян, кто хворает, кто пьёт, кто справно трудится ему и себе во благо. Мастеровых людей привечал, всячески поощрял. Любили его люди.

После докладов садились за чай, напившись, шли в церковь. После обедни – завтрак. Гостей в страдную пору не принимали, а ехали по имению, по полям и покосам. Не оставляли без глаза скотские дворы. Так я и втянулась с твоим батюшкой, царствие ему небесное, в управление имением. – Матушка расчувствовалась, разогрелась за чаем и воспоминаниями, с грустной радостью смотрела сына, и Александр решился.

– История сватовства и хозяйствования мне знакомы, маменька, как вы терпеливо дожидались милости. И дождались. Тем и счастливы. Я тоже хочу быть счастлив в семейной жизни, полюбил дочь генерала Екатерину Федосеевну, и она во мне души не чает. Прошу, маменька, дозволение на венчание! – Александр встал, подошёл к матери и, опустившись на одно колено, попросил руки. Она руки не подала, нахмурилась.

– Вот какова цель вашего отпуска, Александр Петрович! Я-то гадала. Видела порывы, да отводила подозрения. Что же генерал, небось просил у него руки невесты?

– Просил, маменька, он сослался на вас, прежде на ваше благословение.

– Расскажи-ка мне: каков генерал, что имеет да душой, есть ли заклады, счета в банке, земли с крепостными или одни эполеты да жалованье? Да встань!

– Я, маменька, в подробности не вдавался, – поднявшись с колена с испариной меж лопатками, молвил страстно Александр, – как-то мне до этого дела нет. Генерал заслуженный, жалован крестами императрицей за походы с Суворовым, казной немалой. Феодосий Михайлович балы даёт, состоятельный. Особняк за ним в собственности за заслуги в походах.

– Чай, состояние его в балы вылетает?! Есть ли имение?

– Признаюсь, сие меня не интересовало. Он мне щедро жаловал за уроки итальянского, что я давал Екатерине Федосеевне. При пустом кармане такого не сделаешь.

– Мне надобно точно знать о его состоятельности. Тогда и ответ получишь. На что будешь содержать семью без хорошего приданого? Семья твоя – явная помеха для службы. Хомут тяжелейший. Разве этого не понимает генерал? Вот я ему отпишу да спрошу: разумная ли у него голова?

– Маменька, да он меня за такие вопросы из полка сживёт.

– И то верно, сама наведу справки. Не богат – нет моего родительского благословения на венчание с его дочерью. Подыщу тебе достойную партию, коль неймётся. Пока же, жди. – Она помолчала, что-то обдумывая, и пустилась в рассуждения. – Жалованье у тебя нынче прибавилось, не спорю. Однако невелико – в год триста целковых. Уж я-то знаю по батюшкиному довольствию. Смена эполет могла его разорить. Коли в свет выходил – запасные имел, незаношенные, мундир опять же свежий, экипажи. Сам знаешь, чего стоят. Как бы ты без моей казны обходился? Чай, не хуже других в пансионе щеголял. В офицеры вышел – всю амуницию тебе обеспечила. На шампанское не скупилась. Правда, грозилась: в карты будешь играть на деньги – всего лишу. Внял?

– Внял, маменька. Не сажусь ни с кем. Я за стихи берусь, они не только от скуки спасают, но дух возвышают. Я вам писал про свои оды по заданию его светлости Суворова на победы в походе. Хвалил. Тем и горд, маменька.

Пелагея Степановна помнит эти письма с одами, читала их в узком кругу дворян-соседей, заслуженно гордилась сыном. Воспоминания приятны, как солнечный луч в холодном марте. Они нежно-грустные от того, что реже всплывают в сознании, а острота их с годами притупляется, но все же греют. Так подумалось, но продолжила о насущном:

– Одному на жалованье без роскоши жить можно, а семьей как на него обходиться без родительской помощи? Ты об этом подумал? Нет, не думал. На маменьку надежда. У генерала за душой, скорее всего, пусто.

– Маменька, вспомните свою молодость, папеньку почти без состояния – из-за чего ему была отказана ваша рука. Но папенька и вы оказались однолюбами, с характером, и только через восемь лет были осчастливлены венчанием. – Александр говорил с жаром, почти срываясь на отчаянный крик, смотрел в глаза маменьки, сдерживая себя, видел в них нарастающий гнев, что пугало его и одновременно придавало сил к возражению.

– Вот и ты испытай свои чувства временем, – холодно ответила маменька.

Пелагея Степановна грузно поднялась из-за стола, неспешно удалилась в свои покои, придерживая подол темной драповой юбки, довольно теплой, а потому практичной в переменчивую весеннюю погоду. Александр Петрович с упавшим сердцем и потускневшим взглядом молча проводил матушку, зная о скромном состоянии генерала и накопившихся долгах, со слов Екатерины, приготовился к полному поражению, но писать об этом в очередном послании возлюбленной не стал.

Склонный к размышлению Александр сделал вывод: матушка откажет. Он же от Катерины не отступится никогда. Генерал и маменька Пелагея Степановна – а она более того – обеспокоены будущим семьи. Зажиточность выходила на первый план, хотя в молодости матушка предпочитала чувства ставить выше. Да вот износились чувства, как башмаки на длинной дороге жизни, и выброшены из употребления. Александр согласен: семья – это новое состояние человека. Это всегда наполненный кубок: в счастье – вином, в бедности и распрях – ядом. Надо быть уверенным в себе, в своих способностях, чтобы самостоятельно прокормить семью без поддержки родителей. Она не будет дана, пойди он против воли, что станет редкой смелостью. Поступок этот будет обсужден со всей неприязнью и непоколебимостью в дворянских кругах, особенно вызовет неудовольствие у стариков.

Будет ли его намерение не покориться ошибкой, покажет время. Созревший человек способен сознавать свои ошибки и казниться за опрометчивость лишь в том случае, если он умен, поднимая себя выше сложившихся обстоятельств. Если не признает, значит, либо человек не созрел до кондиции, либо слаб натурой и умом. Часто это называют упрямством. Оттого упрям, что не умен и не может понять вред от своего упорства. Но Александр знает, что махровое упрямство стариков порождено традициями: безоговорочное подчинение воли родителей. Не скажем же, что Пелагея Степановна не умна – она раба традициям. Потому отказала сыну в женитьбе на бедной Екатерине Федосеевне, не видя и не зная её, и достойна упреков за махровый эгоизм. Он был в те времена, да и теперь, второй натурой человека, его бичом, отчего зарождались неблаговидные поступки с ужасающими последствиями: отчуждение родного человека, жестокие распри и, более того, войны.

Мысли о тайном венчании всю дорогу назад занимали воображение Александра. Критически относясь к упрямству, он не допускал этого в свой адрес, решившись на тайные шаги в своей судьбе. Решение оправдывал любовью к девушке, а это совсем иное состояние человека, толкающего его на эти шаги. Непременные слезы девушки. «Слезы на ресницах у любимой – бриллиант, потерянный мужчиной». Он где-то слышал эту фразу, и она отражает суть ситуации. Намерения его можно считать легкомысленными, если вникнуть в то обстоятельство, что он будет отвергнут не только матушкой, но и генералом, а дальнейшая служба под его началом просто немыслима. Только отставка, отказ от блестяще начавшейся военной карьеры. Глупостью и позерством назовёт такой шаг его окружение. Это он понимал, но не настолько глубоко, чтобы поступиться своими чувствами и попрать любовь к нему безупречной Екатерины Федосеевны. Такой откат не выдержала бы его честь.

Предстояло объясниться с родителями и также получить отказ?

6

Александр Петрович прибыл в расположение полка во второй половине дня и не стал откладывать объяснения с родителями, чтобы не мучить себя и Катеньку. Тут же явился на квартиру к генералу, выяснив, что он дома и собирается завтра в отъезд в дивизию. Всё складывалось для немедленного появления пред светлы очи родителей.

На крыльце Александр встретил всё того же прапорщика, что и много дней назад, ставшего дурной приметой в глазах Степанова. Отдав ему честь, приказал:

– Доложите его превосходительству о просьбе принять прибывшего из отпуска штабс-капитана Степанова.

Прапорщик повиновался и скрылся за дверями. Офицер крутнулся вокруг себя, зажмурился, чтобы не видеть цветущего сада в противоположность от неизвестного исхода аудиенции и своего сумбурного настроения, стал ждать ответ.

– Господин генерал примет вас через полчаса, – услышал он голос прапорщика, встрепенулся, сбежал с крыльца и направился в сад по жухлой траве под окна Екатерины, чтобы подать знак о своём прибытии. Окна выходили на запад и всё ещё были освещены солнцем, которое посылало лучи сквозь высокие, рассеянные по небосводу перистые облака. Свечи в комнате барышни пока не зажигали, как и во всём доме. Офицер стремительно приблизился и легонько стукнул в стекло и тотчас же увидел Катерину. Она сидела подле окна с книгой в руках и встрепенулась на стук, глянула и обмерла: за окном стоял любимый Александр Петрович. Девушке так хотелось вслух называть его ласково Сашенькой, но она не смела.

Александр послал воздушный поцелуй, жестами показывая, что он рад видеть её, и велел идти в зал, где состоится судьбоносный разговор. Она не могла так быстро исполнить приказ, поскольку не насмотрелась на парня, не прочувствовала внезапное свидание, хотя ждала с нетерпением, дабы после судьбоносного известия не упасть в обморок от счастья или разочарования. Катерина не выпускала из рук книгу, словно приросшую к пальцам, а скорее как медальон, ставший эталоном удачи: именно книги сблизили их сердца настолько, что они слились воедино, и разрыв их означал гибель. Молодые люди молчали и смотрели друг на друга. Наконец, Александр оживился, показал жестом своей принцессе идти в залу. И она, одетая в серое повседневное платье в талию, с пышными кружевными манжетами, удалилась, а он бросился к крыльцу, и как раз вовремя. Только он взбежал на крыльцо, появившийся в дверях прапорщик широко распахнул перед ним двери, сказав:

– Его превосходительство ждёт вас.

Александр вошёл в зал и увидел супругов в грузной выжидательной позе, а сзади – их бледную барышню, бесшумно подошедшую, и был уверен, что её не приглашали, поскольку в минувшие минуты она стояла перед ним по ту сторону окна. Смелость эта тут же была расценена Александром как знак полного подчинения возлюбленной его воле. Он решительно приблизился, щелкнув каблуками, поклонился.

– Час назад я прибыл в расположение полка из родного имения. Желаю вам здравия и снова осмелюсь просить руки вашей дочери, милостивый государь Феодосий Михайлович и милостивая государыня Анна Васильевна.

Родители были поражены напором бравого штабс-капитана, разглядывали его, словно видели впервые. Смущение так и написано на их лицах.

– Какова же воля вашей матушки? Прежде хотим знать. – Феодосий Михайлович выдохнул из груди воздух, словно захлебывался им и терялся, а теперь пришёл в совершенное чувство, поведя эполетами и тряхнув правой рукой. – Есть ли письменное подтверждение?

– Матушка писать не решилась, но отказала мне в благословлении на брак с вашей дочерью. Но я решил быть тверд в своём намерении, поскольку люблю Екатерину Федосеевну всем сердцем и потому прошу её руки помимо воли моей матушки.

– Ах, какая немилость! – раздался сзади супружеской пары возглас несчастной барышни, и тут же послышался, как выстрел, грохот падающего на паркет тела.

С недоуменным испугом родители обернулись и увидели лежавшую навзничь Екатерину в обмороке и остолбенели. Первым к ней бросился жених, подхватил девушку на руки, сказав:

– Воды! – И понес свою невесту в её комнату. Следом за ним торопились родители, и Александр Петрович боковым зрением видел, как камердинер схватил с дальнего столика графин с водой, бросился следом.

Анна Васильевна, подхватив подол своего белого в полоску платья, боясь запутаться в нём, бормотала одно и то же:

– Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Генерал, потеряв твердость в ногах, пропустил вперед жену, громко топал ботинками о пол, тряс растерянно обеими руками, словно прося милостыню, силился что-то сказать, но не мог, тем самым выражая свое сострадание дочери.

Александр вбежал через распахнутые двери в комнату, опустил Катерину на мягкий диван, обернулся. Вслед за ним вошли Анна Васильевна и торопливо слуга с графином воды и бокалом. Анна Васильевна, очевидно, пришедшая в себя после пробежки, выхватила бокал с водой и брызнула на лицо дочери.

Екатерина ощутила на лице брызги, открыла глаза и увидела над собой перепуганное лицо матушки.

– Что случилось? – прошептала она, прикоснулась рукой к влажному лицу и зарыдала, вспомнив сцену в зале, голос и гибельные слова Александра Петровича. – Где он?

– Слава богу, очнулась! – услышала она. – Эко нежное создание моя дочь. Прошу, ваше благородие, оставить Катерину, следуйте за мной! – Генерал резко повернулся и властным жестом указал на дверь штабс-капитану. Тот повиновался, ретировался. Феодосий Михайлович вышел за ним, оставив в комнате жену, дочь и слугу, не зная о том, что у влюбленной тут же просохли слезы, и она уставилась на матушку глазами, полными страха, остановившимися, немигающими. Глаза эти показывали грань отчаяния и порог безумства, и тревога за здоровье дочери с большой силой овладела сердцем матушки. Она подумала, что вряд ли суженого конём объедешь, как это было в её молодости, а упорство против венчания может дорого обойтись семье.

– Успокойся, милая, папенька пошёл объясниться с Александром Петровичем. Венчание – дело серьёзное, на всю жизнь. Твоё счастье для меня – прежде всего. – Анна Васильевна была бледна и растеряна, пот выступил у неё на лбу, страх за здоровье единственной дочери заставлял быть покладистой. – Вот увидишь, всё может решиться наилучшим образом.

Если бы Катенька спросила: «Каким именно?», она бы, пожалуй, так и ответила – венчанием. Но несчастная молчала и смотрела на матушку остановившимися глазами. Не зная, что дальше говорить, как вывести дочь из транса, Анна Васильевна нервно приказала:

– Ермолай, принеси настойку валерианы для Катерины.

Генеральша слыла травницей, собирала лекарственные травы, сушила их, заваривала и пила. Предпочтение отдавала валериане, успокаивающе действующей, особенно в дни военных походов мужа, чему учила и дочь. Ермолай бросился выполнять приказ барыни, пробегая мимо кабинета генерала, услышал его грузные шаги и голос.

Феодосий Михайлович действительно, войдя в кабинет, принялся измерять шагами пространство с озабоченным видом. Штабс-капитан поворачивал в его сторону голову с решительным видом отбить всякие на него нападки. Наконец, генерал остановился против него, забросил руки за спину, тряхнул левым плечом, словно сбрасывая с него эполеты, вскинул вверх кустистые брови и, морща высокий лоб, тяжело выдохнув, сказал:

– Ваше благородие, Александр Петрович, вы виновник всему. И я вынужден с вами поговорить с глазу на глаз. Кто знает о ваших притязаниях на руку моей дочери? – Голос его звучал с торжественной горечью.

– Я не успел завести в полку закадычного друга, хотя часто бываю на офицерских собраниях и вечеринках при карточной игре, но никогда не ставлю, ни с кем не делюсь чувствами, кроме как чтение стихов. Держу Екатерину Федосеевну только в своём сердце, дабы не скомпрометировать юную барышню, – с жаром ответил офицер.

– Положим, это хорошо, однако всё тайное становится явью. Как вы собираетесь дальше служить под моим началом?

– Вы мне предлагаете подать в отставку?! Но знайте, Феодосий Михайлович, я без Екатерины Федосеевны ни шагу отсюда!

– Ваша дерзость мне импонирует: узнаю себя в молодости. Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима. Узнав о моём ранении в последней кампании, она так переживала, что едва не впала в горячку. Пожалуй, я закрою глаза на ваши дальнейшие действия.

– Премного благодарен, милостивый Феодосий Михайлович! – воскликнул Александр. – Разрешите удалиться?

– Ступайте, да глядите у меня! – погрозил генерал пальцем.

Александр Петрович шёл в расположение, где квартировали офицеры, в сильном смятении души. Казалось, судьба его рушится, но последняя реплика генерала оставляла надежды на благополучный исход его сердечных дел и службы. Мысль, пришедшая ему в пути из имения, теперь обозначилась решительно. Только заполучить согласие Катерины сегодня же ночью и – действовать! Он не был стоическим приверженцем старых обычаев, особенно брачных. Свобода выбора, коль ты свободный дворянин. Об этом он рассуждал постоянно с тех пор, как выбор партии коснулся его. Он не монарх, им предписано жениться на принцессах, которых жених и в глаза не видел. Выбор, как правило, ограничен. Волю диктовали политические взгляды, союзничество государств, перспективы сотрудничества. Вот и пусть себе живут по установленным правилам, а он поступит так, как велит ему влюбленное сердце – сердце нового человека в застаревшей крепостнической эпохе. Смелости ему не занимать. А полководец – его страстные чувства! С такими мыслями и решительностью он вернулся на квартиру и приказал денщику Егору в честь своего возвращения доставить в офицерский клуб ящик шампанского.

Клуб представлял собой широкий зал при штабе полка с бильярдом и игровыми столиками. Собравшиеся офицеры встретили Степанова бурными аплодисментами и возгласами, удивляясь тому, что так быстро окончился его отпуск.

– Никак потребовалось давать уроки итальянского, ваше благородие? – раздался насмешливый вопрос.

– Пусть знания мои получит почва благодатная, и дай же бог, чтобы звенел урок, как песнь приятная! – Штабс-капитан поднял руку, а денщик внёс вскрытый ящик с бутылками. – Господа, шампанское!

– Браво, Степанов, браво!

– Мы полагали услышать от вас столичные новости об императоре Александре.

– Во все дни я из имения ни ногой.

Раздался хлопок бутылки, второй, третий. Пробки ударили в потолок, из горлышек запенилось вино. Подскочивший денщик с фужерами на подносе подставил сосуды под винные струи.

– Браво суворовскому любимчику и герою! – раздался горячий возглас. – Выпьем за его здравие и снова нальём!

Александр Петрович вёл себя непринужденно, шутил, отвечал на колкие реплики то рифмованным слогом, то острым возражением и, выпив бокал вина, откланялся, сославшись на усталость после тряской, длительной дороги. Офицеры загудели было недовольными голосами, но уступили настойчивости штабс-капитана, отпустили, признав поведение его странным, и принялись допивать шампанское.

Александр весь вечер оставался один, перебирая в мыслях разговоры с матушкой, Быковыми, то удручаясь, то обнадёживая себя последней фразой генерала, и строил дорогу к цели через зыбкие предположения. Время тянулось убийственно медленно, он то ложился на кровать, глядя в потолок, приподнимая его взглядом, уносясь под окно невесты, стучал в стекло и шептал приготовленные фразы своего дерзкого намерения, то вскакивал и топтал скрипучий пол, как бы выслушивая неудовольствие от будущего предприятия господина постояльца, и почувствовал, что изрядно проголодался, обрадовался тому и приказал приготовить и подать чай с бутербродами. Утолив голод, он успокоился, обрел уверенность в себе. Услышал, как в казармах дали отбой, надел пальто, и скорым шагом направился на усадьбу Быковых. Всё здесь ему знакомо и мило. Осторожно, с замиранием души и сердца прошёл проторённой тропкой к окну комнаты барышни. Там темно и ни звука. Он стоял, слившись с беззвучной стеной, как вор, но вор влюблённый, прислушиваясь к тишине, гадая: пришла ли в нормальное чувство Катенька, не поспешил ли он, и уловил за окном шорохи, напрягся. В комнате обозначился тёмный силуэт и двинулся к окну.

«Не спит, её чуткое сердце ждёт», – мелькнула мысль. Он легонько стукнул в стекло. И тотчас распахнулась форточка – и горячий шепот:

– Я ждала вас, Саша!

Александр протянул руку к форточке с письмом, которое тут же было схвачено быстрыми пальчиками. В нём излагалось дерзкое предложение.

В глубине комнаты затеплился слабый огонек свечи. Силуэт девушки обозначился более четко, заслоняя огонёк.

«Милая Катенька, эгоизм наших родителей может разорвать наше счастье. В тревоге за Ваше здоровье, спешу в который раз заверить: моя любовь к Вам безмерна! Если она у Вас такая же безмерная ко мне, я в том не сомневаюсь, то мы должны тайно обвенчаться и поставить родителей перед свершившимся фактом. Решитесь ли Вы доверить свою судьбу мне? Если да, будем ждать удобного дня для побега и венчания в храме соседней деревни. Отпишите мне тут же! Весь Ваш Александр.

P. S. Дополню и успокою. В разговоре со мной батюшка Феодосий Михайлович сказал: „Я боюсь за здоровье дочери, она весьма впечатлительна и ранима, пожалуй, закрою глаза на Ваши действия“. Полагаю, сказано это неспроста, и даётся свобода!»

Через минуту огонёк свечи был задут, и силуэт поплыл к окну, в форточке появилась рука Катеньки с письмом. Он быстро принял его, и услышал:

– Я всецело в ваших руках!

В глубине сада раздались звуки колотушки ночного сторожа, ему ответили дробью от главного входа, тут же послышался лай волкодава.

– Катенька, душа моя, готовьтесь! До свидания! – внятно прошептал влюбленный офицер, и тень его скользнула в противоположную сторону от сторожей.

7

Отпуск, данный Степанову, не был окончен, штабс-капитан использовал свободные дни для подготовки венчания. Приобрёл подвенечное платье для невесты, побывал в соседней деревне, преподнёс в дар настоятелю церкви посильную казну и просил батюшку венчания в ближайшие дни, о чём боялся уведомить в письме свою избранницу. Не дай бог, письмо будет перехвачено и тайна раскроется. И все же был вынужден написать ответ на тревожное послание ему Екатериной да вручить тем же образом: ночью, через форточку.

В полученном послании Екатерина Федосеевна спрашивала, как видится будущее венчание, последует ли его отставка и куда будут направлены их стопы. «Как было бы хорошо поселиться в подмосковном имении Пелагеи Степановны, куда она наезжает редко, вести там хозяйство, жить спокойно и ждать лучших времён. Можно ли после отставки устроиться на гражданскую службу в столицах и где есть связи? Способности вести стол Вы, Александр Петрович, имеете великие. К тому же образование получено юридическое».

Как можно промолчать на вопрос души? Сам он уж много раз задумывался, как поступить ему после венчания и непременной отставки. Он писал ответ с трепетом, но с уверенностью:

«Душа моя, Катенька, я всё разведал насчет венчания, получил согласие батюшки. Приготовил подвенечное платье, как только дело свершится, я тотчас подам в отставку. Не терзайся нашим будущим. Коли матушка нас не примет, то у меня есть сбережения в банке. Мыслю, поселимся в столице, я сдам экзамен на коллежского асессора и поступлю на службу в Министерство юстиции. Дмитриев[6] – поэт и деятель Министерства юстиции, знает меня, благосклонен ко мне, по-прежнему влиятелен и протянет руку помощи. Будь спокойна. Пусть любовь наша в ожидании не тускнеет, как драгоценный бриллиант, а, будучи огранённым, засияет того пуще! Прочитав, уничтожь».

Это письмо Александр Петрович передал Катеньке глухой ночью испытанным методом. День решительного действия выпал скоро. Шеф полка был вызван к начальству в дивизию, и дерзновение штабс-капитана Степанова и барышни Екатерины Быковой свершилось.

Молодые с трепетом возвращались в особняк после венчания. Экипаж мягко покачивался на рессорах, шумел колесами, дробным перестуком лошадиных копыт. Гадали, насколько силён будет гнев родителей? Упрежденная оставленным письмом Екатерины, матушка за часы ожидания молодых должна смягчиться. Уж она знает, как после бурных эмоций маменька стихает едва ли не до штиля. Папенька покладист, смирится. Видит Бог, он не против замужества. Ах, если бы Пелагея Степановна благоволила! Потому и страшно!.. Катерина льнула к мужу: то роняла голову ему на грудь, то, обвив руками шею, шептала:

– Как я счастлива! Я за тобой – как нитка за иглой.

– Вместе отправимся в жизненный поход, Катенька, как в той песне, что ты поешь так вдохновенно. Вместе будем шить нашу жизнь свободную, красивую и радостную, – отвечал он ей, страстно целуя возлюбленную. Душа его пела, не хотелось ни о чём думать, даже о свершившемся венчании, о том возвышенном и умилительном состоянии, что даёт обоюдная любовь, потому что он и она как раз находились в том состоянии, что называется счастьем.

Долгожданная и вместе с тем необычная горделивая радость переполняла душу Александра, в глазах светился огонь удовлетворения не только от того, что он обвенчан с любимой барышней, но и от того, что нашёл в себе силы переломить в себе рабскую покорность прихотям стариков – исполнять их волю безоговорочно, о чём думал после отказа своей матушки. Дитя своего времени, сложившейся политической системы, сотрясаемой дворцовыми переворотами, стоя на страже самодержавия, он тогда не понимал, что вся история с венчанием – не что иное, как бунт против сложившейся веками эгоистической условности создания семьи: жениться и выходить замуж по указке родителей, имеющих личный закостенелый опыт: лихо терпеть, а стерпится – слюбится. Но понимал, что в этой формуле главенствует расчет на будущее благополучие при помощи состояния, и, являясь палачом, оно казнит чувства, превращая человека в раба.

Молодые ехали торной дорогой, по краям которой тянулись березовые и тополиные посадки, видно, сделанные несколько лет назад, но уже окрепшие, тянущиеся в рост, хоть и с голыми ветвями. Он любил прислушиваться к мерному цокоту копыт лошадей, тарахтению колес, и эти звуки навевали ему рифму, складывались незатейливые стихи о всем виденном и происходящем в данную минуту. Но теперь Александр не замечал почти ничего, даже яркого солнца, поскольку оно находилось иное – рядом с ним и с особым жаром грело душу и волновало сердце. Он сознавал свою силу, позволившую открыть это женское солнце, и в чрезвычайной мере испытывал трепетное прикосновение прелестной головки любимой у себя на груди, познавал всю глубину обоюдного счастья, понимая, что оно может быть столь упоительно только обоюдное. Было приятно сознавать, что и Катенька переполнена происшедшим событием, что являлось главным достижением. Он даже ужаснулся на какой-то миг, что всего этого могло не случиться, не поступи он так решительно. Мысли его прерывались поцелуями, но, как только они стихали, снова уносился в милый мир воображений, с которыми он постоянно жил, сознавая, что этот мир ещё вчера был иной, менее романтичен. Мысли молодожёна окончательно прервались от встряхнувшейся изрядно на ухабах кареты: они съезжали в кювет дороги, чтобы остановиться на лесной лужайке.

Первоапрельские дни стояли солнечные. Долы полностью опростались от снега, цвели подснежники, и синие с золотистой сердцевиной первоцветы-ветродуйки пробивались сквозь пожухлую листву шилья пырея и мятлика, выбрасывали листочки тимофеевка и донник; лес набухал смолистыми почками, и благовонные, мягкие запахи проникали через открытые окна кареты, приятно овевали молодоженов, восхищали их и удачным венчанием, и погодой, поднимая чувства на высочайшую грань. Карета свернула на открывшуюся лужайку, остановилась, за ней сюда же свернула двуколка с двумя прапорщиками. Молодожены вышли наружу, восторженные и счастливые. Офицеры извлекли из двуколки саквояж с бутылками шампанского, шоколадные плитки. Расстелили скатерть-самобранку, разместив на ней свои припасы. Под говор и смех в воздух взвились пробки.

– Позвольте, Екатерина Федосеевна и Александр Петрович, поздравить вас с венчанием и откушать вина горького! – с воодушевлением актёра перед публикой произнёс прапорщик, держа наполненный бокал с вином.

– Да-да, горького, горького! – вторил ему другой.

Молодожёны с упоением выполнили приятный старинный обряд – затяжной поцелуй и, оторвавшись, подхватили протянутые бокалы вина, лишь пригубили.

Последовали новые тосты за совет да любовь, за будущих детей и семейное благополучие. Поднесли штоф вина кучерам, наблюдавшим за торжеством барчуков.

Хлопки пробок шампанского, голоса юных офицеров, восторженные и даже крикливые, возбуждали Катеньку. Она полностью раскрепостилась, пылала и с мягкой нежностью окидывала взором своего суженого и молодых людей, в голове звучала весёлая музыка – музыка любви, она готова была сорваться в вальсе, чтобы движениями охладить своё разгорячённое существо. Поскольку здесь не было ни оркестра, ни паркета, она, пригубив шампанского, воскликнула:

– Какова прелесть от подлинной свободы! Это та сила, которая делает человека человеком и наделяет его полноценной жизненной красотой. Душа по-иному воспринимает наше торжество: вопреки всему – быть вместе, одним целым!

– Браво, Екатерина Федосеевна, браво! – отозвался один из юношей. – В самом деле, как приятно находиться без пристального глаза, вести себя без всякого светского шарма, а вкушать запахи весеннего леса и быть искренним!

Александру Петровичу весьма понравилась короткая тирада Катеньки, словно он сам так думал и излагал. Он же, безусловно, думал о свободе выбора девушки для совместной жизни. Обеспечит ли этот союз благополучие – сейчас мало заботило его. Где-то всё же сознавал, что непросто будет устроить будущее, но отчетливо видел, что такой шаг верен. Родилось умозаключение у Катеньки, конечно, не спонтанно, а от того воздействия на её судьбу воли и родителей и его самого с открытой душой и широким сердцем. Однако он не видел в своих поступках той одержимости, которая заложена во главу угла человеческого характера, присущая молодости, всесторонней развитости и передовых взглядов, хотя поступок как раз и говорил об одержимости, что выливалась в прошлом и выливается в настоящем. Ищущему да страждущему Бог воздаст!

– Друзья мои, премного благодарен за ваше свидетельство на венчании, за тёплые пожелания, за этот скромный стол. Так уж вышло, – сказал молодожён с улыбкой, без тени какого бы то ни было угрызения совести. – Денщик мой доставит в офицерский клуб шампанское, водку и закуски. Выпейте в клубе за наше венчание. И не обессудьте!

Апрельский день клонился к закату. На землю упали длинные тени от деревьев, потянуло прохладным дуновением. Импровизированный стол был собран, остатки отданы кучерам, и экипажи тронулись с пассажирами в городок, который ничего подобного пока на знал и ахнет от совершенной дерзости молодоженов.

Подъезжая к дому, Екатерина первая заговорила о том страхе, что начинает сковывать душу, леденит кровь в жилах и заставляет биться сердце учащенно и тревожно:

– Милый Саша, мы правильно решили явиться перед ясны очи матушки сейчас, не давать повода для дурных истолкований, но мне страшно. И жалко маменьку!

– Я возьму гнев на себя.

– Этого недостаточно. Завтра явится папенька – вот перед ним ты и обороняйся. Перед матушкой с порога мы обязаны броситься в ноги и просить прощения, заверяя её нашей любовью и счастьем.

– Это первостепенная мера. Повинную голову и меч не сечёт. Ободрись, душа моя. Бог милостив к молодожёнам.

Анна Васильевна находилась в дурном расположении духа. Блуза из плотного белоснежного гипюра казалась ей неудобной, а пышная юбка с высокой талией тесна. Катерина не вышла к обеду, и барыня послала камердинера выяснить: почему дочь не появляется, здорова ли? Ей показалось необычным и то, что Катенька против обычного не явилась в светлицу, где они занимались рукоделием. Камердинер объявил, что барышни нет в комнате, и подал письмо.

– Что это?.. От кого письмо? От Катерины?

– Да, ваше превосходительство, находилось на столе, прислонённое к письменному прибору.

Анна Васильевна нервно надорвала конверт, вынула письмо, принялась читать и тут же вскрикнула:

– Как, изволила своевольничать! Немедленно отправляйтесь в церковь и привезите ко мне барышню! Если не поздно!

– Что же случилось, сударыня? Вы так бледны.

– Не твоё дело, болван! – вскричала оскорбленная мать, хотя она никогда раньше так не обзывала старого слугу. – Прикажи закладывать карету, я сама отыщу проказницу, а проказнику залеплю пощечину!

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ровным голосом отвечал камердинер, видя необычайное волнение госпожи.

Камердинер ушёл, Анна Васильевна снова принялась читать письмо дочери.

– Ах, она влюблена! Она не может жить без Александра Петровича, этого несносного, своевольного человека! Да, мил и образован. Но как можно идти против воли своей матушки? – говорила она, словно обращалась к мужу. – Отважен, обласкан самим генералиссимусом, как и Феодосием Михайловичем. В такие-то годы произведен в штабс-капитаны!.. Но дерзость его переходит всякие границы. Кому вступиться за честь барышни? Сыновей у нас нет… Разве овдовевшему полгода назад подполковнику, ждущему срока, позволяющего по православному обычаю вступить в брак? Партия подходящая, с имением, но Катей не любимого!

– Карета заложена и стоит у крыльца, ваше превосходительство, – доложил камердинер, войдя в столовую.

– Вот что, Ермолай, скажи, сколько времени назад барышня удалилась из дому?

– Дворовые сказывают, что барышня час назад, а то и больше гуляла по саду.

– С кем же?

– Сказывают, одна. Спешила к выходу.

– И там стояла карета?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Все наши кареты дома.

– Вот что, Ермолай, я передумала ехать в церковь. Поезжай ты и узнай, кто нынче венчался? А коли увидишь там Катерину и штабс-капитана Степанова, скажи ему, что он уличён в воровстве. И скачи немедленно назад. Да пока держи язык за зубами.

Камердинер удалился, а генеральша, успокаиваясь, решила не гнать лошадей, а дождаться известия от Ермолая да возвращения молодых. Она раскусила задумку его благородия и уж тогда вздует, прогонит со двора.

Ермолай обернулся быстро и с порога сказал, что никто нынче не венчается и не венчался. Ответ сильно озадачил барыню. Она растерялась и, по обыкновению своему, сказала сама себе:

– А вот прикажу разослать экипажи во все ближайшие соборы. Только каков прок? Коли вор готовился, так ему на всё это времени достаточно, чтобы устроить задуманное. Главное, не свершилось бы бесчестие. А мы уж стерпим. – С такими мыслями Анна Васильевна приступила к трапезе. Аппетит у неё пропал, и, выпив компоту, она удалилась в свои покои, наказав Ермолаю чутко следить за домом, и если что – немедленно докладывать. Потому-то молодые, едва открыв двери в зал, увидели сидящую в кресле гневную матушку.

Штабс-капитан при всех регалиях, Екатерина в подвенечном платье, сделав несколько шагов, бухнулись перед Анной Васильевной на колени.

– Матушка, помилуйте нас, грешных влюбленных! Токмо ради любви и счастья пошли мы на тайное от вас венчание. Пусть ваше большое сердце будет к нам благосклонно.

Воцарилось тягостное молчание. Сударыня нервно поправила подол своей юбки, хотя в том нужды не было: она пышно накрывала ноги и паркет возле кресла. Грудь её, полная и тугая, в гипюровой блузе, от глубокого вздоха колыхнулась. Анна Васильевна выхватила из-под обшлага платочек и прикрыла им повлажневшие глаза, оторвала его и, глядя на просителей, дрогнувшим голосом молвила:

– Я-то что, Александр Петрович мил мне, душевный человек. – Она смотрела на него теперь без раздражения, и ей казалось, что сила духа этого молодого человека велика и не будет сломлена при самых неблагоприятных обстоятельствах, и прониклась к нему с гораздо большим уважением, чем прежде, видя в нём сильную натуру, способную побеждать. – Как батюшка наш посмотрит на воровство ваше? Встаньте, дети мои, встаньте! Одна дочь ты у нас. Как же без свадьбы, без торжества?! Радость обручения украдена. Где же обручались?

– В храме Берёзово, матушка.

– Знаю я того попа. Истинный расстрига. Что же прикажете мне с вами делать?

– Благословить, матушка, – дружно сказали молодые.

– Не могу без батюшки нашего, дождусь его. Ступайте! – Барыня, увидев вспыхнувший в глазах ослушников огонь радости и то, как они, взявшись за руки, заторопились покинуть зал, сказала: – Стойте! Подойдите ко мне.

Молодые трепетно повиновались. Матушка снова выхватила платочек из-под обшлага, перехватила его левой рукой, промокнула набежавшие слезы, перекрестила оробевших и притихших влюбленных:

– Вы, дети, Александр и Екатерина, послушайте слово доброе – родительское благословение на семью крепкую. Живите, родителей не стыдите да деток наживайте. Живите себе в радость, родителям на утешение. Благословляю вас на любовь и согласие. Аминь, – произнесла она речитативом, перекрестила, дала руку для поцелуя обоим и отпустила, прикрывая лицо всё тем же платочком.

На офицерское собрание денщик Степанова доставил шампанское, водку и закуску, объявив причину сего дара. Раздались реплики:

– Какой благородный и вместе с тем вольнодумный поступок! Он требует уважения! – говорил поручик, управляясь с бутылкой шампанского.

– Нет, какое мальчишеское легкомыслие: отказаться от блестяще начавшейся военной карьеры, – возразил кто-то из старших офицеров.

– Пылкая натура! Это похоже на Степанова. Но она остынет, и тогда: близок локоток, да не укусишь! – поддержал голос из этой же обоймы.

– Господа, а многие ли из нас защищали от родителей свои чувства? Я уважаю Степанова за такой поступок. А что до карьеры – он способен блеснуть на гражданском поприще.

– А что скажет его превосходительство?

– Открою секрет, господа: Степанов подал рапорт об отставке!

– Господа! Предлагаю тост за счастье молодожёнов!

Бокалы зазвенели, офицеры дружно выпили за молодых.

8

Петербург встретил молодоженов шумом многочисленных экипажей на улицах с высокими и низкими домами, толпами прохожих на тротуарах, обилием витрин магазинов, сыростью и тусклым солнечным светом из-за окладных серых облаков. Степанов въезжал в столицу впервые, ему не понравилась пасмурная погода, по приметам матушки, не сулящая ничего доброго, коли ты и на первых-то порах столкнулся с неуютом. Он осторожно высказал свою озабоченность Катерине, но она тут же развеяла его опасения:

– Для Петербурга, друг мой, это обычная картина. Я помню из детства, как из Балтики постоянно плыли облака. Такая вот повседневность. Удалось бы хорошо устроиться с жильем. Письмо папеньки у тебя на руках. Воспользуемся.

По настоятельным советам генерала, они собирались поселиться у родственника, имеющего в пригороде усадьбу с просторным домом, где останавливалась чета Быковых, бывая в столице в молодые годы. Феодосий Михайлович просил двоюродного брата приютить молодожёнов на первых порах, пока его благородие не получит чин в департаменте юстиции.

Долгой дорогой молодые уж множество раз перетирали на языках вопрос будущего устройства, так что набили оскомину.

– Безусловно, мы воспользуемся письмом и просьбой его превосходительства, – соглашался Александр. – К тому же везём целую повозку имущества – твоё приданое. Где, как не у родственников, его оставить?

У штабс-капитана был запасной вариант. Искать содействия, помощи, квартирования у бывшего сенатора Кашталинского, уже оказывавшего протекцию своему внучатому племяннику. Эта реальная помощь оказалась под вопросом накануне отъезда. Александр получил письмо от матушки – ответ на его известие о женитьбе. Пелагея Степановна гневалась на самовольство сына, запрещала ему показываться ей на глаза и отказала в материальной помощи. Уповать приходилось лишь на милость дяди. Кроме служебных достоинств, высокого поста в правительстве обладатель всех орденов империи Матвей Федорович Кашталинский – заядлый картежный игрок, выигрывал целые состояния, но и проигрывал. Неприязнь же матушки к игрокам была известна Александру. Он помнит наставление: «Не соблазнись на легкие деньги, не попади в круг диявола». Такое отрицание не позволяло уже отвергнутому сыну войти в дружеский контакт с бывшим сенатором, теперь в отставке по болезни, да пристраститься к игре. Потому этот вариант Степанов, можно сказать, списал в самый крайний запас. Он, конечно, обратится к этому вельможе в поисках чина, но жить там не решался по той же опаске: карточные игры. А как было бы удобно: один дом Матвея Федоровича стоял на Невском проспекте, другой – на набережной Мойки. Второе, весьма существенное: знакомство с гостями Кашталинского, очень влиятельными в светском обществе, принесло бы огромную пользу.

Самостоятельное вхождение в столичную жизнь сначала не беспокоило. Молодежь об этом мало заботится. Ближайшее будущее с феерической легкостью представлялось влюбленным. Почва была: прекрасная образованность, успешность в службе, энергия дерзаний, особенно после того, как были прощены Быковыми. Даже гнев матушки не принёс отчаяния, а внёс даже большую собранность Александра Петровича перед грядущим. Устроившись с квартирой – в мезонине родственников и объяснившись о цели приезда в столицу, молодожёны отдались медовому месяцу, знакомству с городом, вхождению в литературную среду.

Александр напечатал в журнале Карамзина «Вестник Европы» несколько своих стихотворений, посвященных Итальянскому походу, и привлек внимание Ивана Ивановича Дмитриева, находящегося в эти годы в отставке от государевой службы, углубленно работающего над своими стихотворениями, попутно изучая творчество как опытных поэтов, так и молодых. Между ними возникла переписка, суля покровительство. Случилось оно несколько позднее. Пока же Александр Петрович, сняв с себя мундир штабс-капитана и облачившись в гражданский камзол и модные белые брюки, давал детям состоятельных дворян и чиновников уроки иностранных языков. Жизнь в столице оказалась гораздо дороже, нежели в уездном городе. Сбережения катастрофически таяли, требовалось устойчивое жалованье и в начале декабря 1802 года Степанов устраивается в Министерство юстиции. Показав себя исполнительным и весьма образованным человеком, он сдал экзамен, дающий ранг коллежского асессора и получил должность столоначальника одного из отделов департамента. Общение с наметившимся столичным кругом литераторов стало обрываться двенадцатичасовым рабочим днем, заботами в выходные о растущей семье, дачей уроков. Не имея возможности обедать дома, как и многие коллеги, в кабинетах разжигали самовары, готовили на голландских печках яичное блюдо (чаще всего глазунья). И чиновничья братия садилась за стол, раздвигая бумажные завалы дел. От таких обедов в довольно неопрятных кабинетах у некоторых, мающихся животами, вспыхивали поносы. Их исправляли крепким чаем да водкой с крутой солью. Нередко Александр Петрович возвращался в съёмную квартиру удручённым.

Чуткая и любящая Екатерина не могла не замечать дурное настроение мужа, ободряла его поцелуями и спрашивала причину грусти.

– Катенька, я потомственный дворянин, образован, отношу себя к мыслящей элите нашего общества. Ты с таким утверждением согласна?

– Вне всякого сомнения.

– Меня совершенно не устраивает «кормление от дел». Попросту говоря, взятки. Эта коварная форма складывалась веками, причем поощряемая государями, если не было перехлеста в суммах взяток. Она разлагает наше общество изнутри, порождает неудержимое мздоимство.

– Я не совсем понимаю: в чем коварство такого кормления?

– Буквально намедни мне поручено разобраться с одним щепетильным делом купчика, точнее, его сыночка. Явился дородный сударь в дубленке, подбитой мехом, в бобровой шапке, подал мне конверт с деньгами и молвил: «Поскольку вы, ваше благородие, пока не приступали к делу, вот моя посильная почесть в рамках приличия». – Я возмутился, стал отвергать подношение, попросту взятку. «Как? – воскликнул оскорбленный купец. – Вы отказываетесь от добровольной почести, обижаете меня и выказываете пустой педантизм! Я попрошу отнять у вас мое дело и передать другому столоначальнику. Я же не предлагаю вам посулу».

– Мне непонятно данное различие.

– Охотно поясню. Форма почести до начала делопроизводства и поминки по его окончанию складывались веками с целью пополнить малое жалованье чиновников. Выработана целая система дополнительного кормления. Считается нормальным, если такая взятка небольшая, а вот посулы, предложение завершить дело в пользу обвиняемого, да превышающие сто рублей – считается преступлением, и чиновника ждут розги, невзирая на сословие. Грань же между почестями с поминками и посулами различить весьма сложно. Если я буду брать почести с поминками, то могу превысить свое жалованье в два, а то и в три раза. Моя честь суворовского адъютанта и офицера этого не позволяет.

– Как же быть?

– Пока не решил. Император повысил жалованье чиновникам на четверть, ты знаешь. И все равно этих денег нам не хватает. Три тысячи моего годового дохода съедают различные платы, каретные расходы, а надо бы вдвое больше. Мы совершенно не выходим в свет, живём по-медвежьи в берлоге, если не считать редкие вечера в литературных кругах.

– Ах, какой же выход? Поддержка Пелагеи Степановны могла бы поправить наши дела. Но увы!

– На неё и уповаю, Катенька. Взмолюсь, это чести моей не уронит. Для чего создавать богатство, коли им не могут пользоваться прямые наследники? Пусть озаботится будущими внуками. Решено: сажусь писать матушке.

Ответ на просьбу Александра и Екатерины пришёл скоро. В нём содержался упрёк в самовольстве, но поскольку прозрение наступило и пошли внуки, то «…я прощаю вас, но с одним условием, если Александр Петрович переедет служить в родную губернию. Уж достойное место ему сыщется. Сам губернатор прикладывается к моей ручке».

Письмо огорчило Александра: окончательный разрыв с блестящим столичным литературным обществом, но окрылило Екатерину.